Не нуждаясь в любви

~~~       Его утро не начинается вовсе, потому что он так и не ложится спать, но все же начинается где-то около восьми утра вместе со звонком с неизвестного номера. Разбитый, изувеченный и безмолвно рыдающий экран телефона освещается в предрассветном сумраке спальни, и словно бы резкими, быстрыми движениями мотает несуществующей головой из стороны в сторону, заклиная — не брать, не брать, не брать трубку. Лаувей или Тор? Тюр или Бюлейст? Быть может, Огун, что желает сообщить об отказе выполнять заказ? Его злое, злое, злое утро не начинается вовсе — всю ночь Локи проводит перед экраном ноутбука, вновь и вновь прокручивая на том картинку жестокости не ради спасения.       Ради того, чтобы просто удержать нутро мертвым. Ради того, чтобы среди полудня и Bucharest Tower Centre никому не позволить убить внутри себя что-то ещё. Получается ли? Вибрирующую входящим звонком трубку он, конечно же, снимает, определенно не ожидая услышать голос Стивена так же, как не ожидая странного, дурного вопроса: в порядке ли Локи и почему не ответил на высланное ему администратором психологического центра ещё в четверг сообщение. То самое, которое не получал. То самое, которое не видел вовсе.       И да — он в порядке.       Не в полном. Не на десятку. Он в общем и целом мертв, но, даже если Стивену интересно нечто подобное, ему вовсе не нужно об этом знать посреди субботу убийства, посреди субботы казни, посреди субботы — возмездия! Утро начинается вовсе не с этого разговора, потому что совершенно точно не начинается, потому что Локи так и не ложится спать, но краткий разговор со Стивеном сжаливается над ним, не давя ни на единую болевую точку и не пытаясь пробудить что-либо из всего мертвого, что существует среди грудины.       Стивен просто предупреждает его о том, что Тор приходил в четверг, что Тор принёс в собственных руках желание найти его координаты, его адрес и его самого — ничего не получил. Потребность не закрылась. Конфиденциальные данные остались именно таковыми. Но, вероятно, Тор продолжит искать его.       Вот ради чего Стивен звонит, говоря дополнительно: он просил администратора выслать Локи уведомление об этой ситуации. Видимо, сообщение не дошло. Видимо, вновь сыграл человеческий фактор. Вроде того, из-за которого налажал Питер? Вроде того, из-за которого Брок просто отошел поссать и за кофе? Разозлиться не получается, пока мелкая, остроносая галочка выставляет где-то среди мыслей — Тор точно был зол, Тор точно давил, Тор скорее всего даже угрожал, но от Стивена ничего так и не получил.       Значит Стивену можно было ещё сколько-то доверять.       Но самому Стивену надеяться было вовсе не на что, потому что лгать ему Локи в прошедшем утре так и не стал. Просто сказал:       — Да, он нашел меня вчера. Я жив. Сессия на следующей неделе в силе, — и весь тот полноцветный, яркий и ничуть не монохромный контекст был упущен в каждом из этих слов. Вся неудавшаяся жестокость и вся глубинная мораль Тора. Всё зло Лаувейя. Смерть Видара. Напуганный под идеально белого Бальдр. Странный, странный, странный Тюр. И десятки других больших маленьких вещей… На самом деле Локи не врет Стивену, лишь потому что даже не догадывается в тот момент — на будущей сессии его не будет. Он не придет на нее, потому что не сможет прийти. В тот ее час, в ту среду он будет медленно умирать под выбеленным потолочным сводом.       Умрет ли до конца? Стивен слушает его, отвечая банально, а все же честно: он рад, что Локи жив. Он бы хотел, чтобы Локи позаботился о себе. И он бы хотел, чтобы Локи обратился за помощью, если ему потребуется безопасное место. В его словах точно кроется что-то важное, но прочувствовать это так и не получается. Локи откликается согласием, Локи сбрасывает вызов, совершенно точно не подозревая — в ту будущую среду он ведь умрет уже до конца?       На самом деле существуют вопросы, что много важнее.       Когда в последний раз он видел Бальдра без одежды — вопрос категории тех, о которых вряд ли стоит задумываться и о которых точно не стоит никогда вспоминать. Не оборачиваться к ним, при том не поворачиваясь спиной. Не смотреть, не смотреть, не смотреть… На протяжении всей, почти полностью нагой минуты Локи так и не отворачивается ни единожды от всех чужих синяков и гематом, спасаясь лишь благодаря выжженному где-то изнутри пепелищу. На протяжении той минуты, на протяжении всего получаса или все же всей собственной жизни. Широко открытые глаза вряд ли являются стилем или личным выбором где-то среди тех лет, когда Regeneratio переходит в его владение, но определенно становится вопросом принципа.       Одним из тех, о которых нужно помнить и никогда нельзя — забывать.       Ровно как и обо всех тех омегах, что вряд ли отличаются от некоторых бет, вновь и вновь возвращаясь к тем истокам, от которых сбегают в тихую, защищенную гавань бастиона Regeneratio. Те омеги, которые возвращаются в его реабилитационные центры снова и снова. Те омеги, что вновь и вновь выбирают сладкую, опасную ложь. Альфа бьет их ничуть не случайно, оправдываясь сотней тысяч причин и заклиная почти в слезах — это случилось единожды и это не повторится никогда больше. И некоторые омеги верят, и некоторые омеги возвращаются, а после это повторяется. Временами, но, впрочем, много чаще, чем ему хотелось бы видеть, много чаще, чем ему хотелось бы находить уже знакомые лица или имена в только заведенных личных делах клиентов Regenratio, это происходит.       Никто ничему не учится? Среди сентября он опаздывает в NOR, потому что его работа становится важнее всего, что есть, ещё задолго до того дня или до встречи с Тором. То великое благо, что он может принести тем, кому некуда идти, некуда бежать и никак не спастись. Тот важный, необходимый перерыв и будто бы магическое исчезновение — если омега переступает порог Regeneratio, его больше не существует. Ни единой транзакции по банковской карте. Ни единого телефонного звонка. Ни единого поста или метки «онлайн» в социальных сетях. Как только порог оказывается пересечен, омеги лишаются связи с внешним миром, но много в большей степени внешний мир лишается их. Лишается возможности тронуть их. Навредить им. Или вернуть? До момента, пока они не решают вернуться сами.       В большинстве случаев это никогда, никогда, никогда не нравится их семьям и в особенности их альфам — право омеги на побег является много большей формальностью, чем любое право на страдание или смерть.       И даже вопреки всем группам поддержки, всей личной терапии, всем групповым сессиям арт-терапии и всегда спокойному коллективу без любого иерархического строя в любом из центров, некоторые из них выбирают. Вернуться. Поверить в сладкую сказку лжи о том, что насилие не повторится. Поверить в ту самую, великую любовь! В начале сентября Локи опаздывает в NOR, потому что весь его мир выстраивается сам собой вокруг каждого из тех омег, которые нуждаются в спасении, и в побеге, и в безопасности. Вероятно, ему стоит понять, кем является Тор, ещё тогда? Ближний круг является сомнительно безопасным. Дальний — остается среди пожаров и запаха гари приносимой войны. Встреча в NOR все же случается, вероятно, лишь благодаря его побитому виду, но гадать теперь уже, гадать прямо сейчас явно имеет смысл.       Все завершается там же, где началось — среди мерзлого, мертвого, убийственного февральского холода.       В такси, правда, оказывается тепло. Ему не везет на водителя-альфу, который приезжает за три жалкие минуты ко входу в Bucharest Tower Centre, но по крайней мере везет на его молчаливость и отсутствие любого желания пересечь границу. Сидений или дозволенного? Погожий, слишком неуместно светлый февральский день сопровождает его до частного сектора вместе с чужой молчаливостью, что больше не принадлежит Броку и принадлежать не будет. Все заканчивается ровно там же, где и началось, пускай с громадным опозданием. Все умирает среди февраля. И оно, это опоздание, эта вынужденная задержка, которой ему годы напролет так сильно хотелось избежать в любом из смыслов, слишком походит на его сентябрьское опоздание в NOR, впрочем, не походя вовсе.       Они ведь обсуждают с Тором тогда… Любовь? Тор говорит, что отношения с Джейном были ужасны, но по итогу — все ещё относится к нему хорошо. Тор говорит тогда, что это была любовь. А в январе выглядит уничтоженным, что среди туалета в отеле, где устраивается благотворительный аукцион, что позже, уже в своем кабинете, в своем тихом месте. Локи действительно верит ему? Дуальности не существует. Соулмейты — такой же миф, как и идеально подходящие друг другу омеги и альфы вместе с теми бетами, что оказываются за бортом.       Никто не желает смотреть на правду, никто не желает смотреть просто, какие-то единицы омег выкарабкиваются с самого дна… От года к году их становится больше, но вместо любого альфьего размышления это провоцирует лишь агрессию. Как смеют отказываться их выбирать?! Качнув пустой головой, закрепленной на пустой, мертвой шее, Локи не пытается даже вспомнить, мыслил ли о том уже или мыслит впервые — Тор говорит ему тогда, в сентябре, что это было хорошо.       В ночь благотворительного аукциона — ломается.       Просто от феромона? Просто от запаха или просто от всего накопившегося дерьма? Напротив него Локи не совершает ни единой ошибки в обращении с ним — Тор не рассказывает, как надо. Тор не говорит об уместности, о недозволенности, обо всех тех вещах, которые придавливает к основанию сознания то самое:       — Однако, я чувствую, что это окупилось. Та влюбленность, которую я чувствовал в начале… Эти отношения были восхитительными, знаешь, — вот что Тор говорит ему тогда, в NOR, не отслеживая или просто отказываясь смотреть в лицо полученному ущербу. Он ведь альфа? Бальдр вряд ли обладает подобным нелепым оправданием, только все же Локи стоит понять ещё тогда, стоит хотя бы помыслить, хотя бы догадаться или распознать — Тор не стремится к отношениям, не замечая как от них, уродливого, выломанного обществом конструкта, бежит прочь со всех ног. От вечных, сменяющихся омег, идущих с ним под руку на званных вечерах. От вечных обсуждений с родителями вопросов потомства, вопросов брака и создания той самой, причудливой ячейки — вместо семейной и общественной Тор создает новую банковскую. Их Локи общий счет. Траты на свадьбу. Траты на медовый месяц или его подобие.       Сейчас уже мыслить об этом не имеет смысла, но перед его глазами так и стоят фиолетовые, черные или желтые — пятна, пятна, пятна синяков и укусов на коже Бальдра. В том, что их оставляет Тим, сомневаться не приходится так же, как теперь уже удивляться, что их оставляет не Фандрал. Ему ведь претит это? Он мог бы стать Бальдру хорошей партией, потому что кто угодно, кто не является Тимом, мог бы стать ею для Бальдра, но по итогу ничего не изменится. И Локи отказывается задаваться вопросом, Локи же задается им все равно, а ещё мелко покачивает пустой головой, засевшей на пустой, мертвой шее.       Когда в последний раз он видел Бальдра без одежды? Никогда. Этого не было. Бренды, стиль или дорогие побрякушки были ему и любимчиками, и баловнями, скрывая за собственным присутствием каждый высокий воротник водолазки, каждый застегнутый воротник рубашки, каждый шарф и каждый из десятков следов. Подобно тем же омегам, покидающим Regeneratio, чтобы вернуться к сладкой, лживой сказке о бесконечной, великой и самой истинной любви — вот кем Бальдр был на самом деле. И после стольких лет смотреть на него широко открытыми глазами просто не имело смысла.       Смысл этого взгляда был в том, чтобы менять что-то, чтобы высматривать и менять одно за другим.       Для чего было смотреть на то, что не желало меняться никогда?       Беззаботный, кудрявый повеса, эксцентричный, раздражающий чаще, чем внушающий симпатию — Бальдр был именно таким. Бальдр же продолжал выбирать. Что было в Тиме такого, что заставляло перевешивать именно этот выбор на весах жизни? Локи не желал мыслить, слишком боясь понять, что одно определенное было правдой — внешне Тим был просто охренительно похож на Лаувейя. Внутренне, вероятно, тоже, с той лишь разницей, что у него было в разы меньше власти среди правительственных структур. И в разы больше — над Бальдром.       Стоило ли жалеть Фандрала, стоило ли ему сочувствовать или, быть может, стоило его проклинать… Все уже было кончено. Оно не принесло Локи облегчения. Оно не вернуло ему ни феромона, ни жизни. Оно же не убило ожидания — его собственного, мерцающего февральским погожим днем где-то среди бесчувственного голубого неба, проносящихся мимо автомобильного окна зданий и улочек Бухареста. Лаувей должен был умереть сегодня, Лаувей должен был умереть завтра, Лаувей должен был — умереть. И тот долг брел за ним по пятам долгие годы, начиная с самого первого омеги, которого он посмел тронуть, начиная, вероятно, с самого его рождения.       Тот долг обязан был быть уплаченным.       Но Бальдр… Думать об этом не имело смысла. Сожалеть или чувствовать боль? Среди ожидания чувствам не было смысла. Питер мог облажаться вновь и Лаувей мог прийти за Локи. Бюлейст пообещал прийти уже, так и не получив в ответ важных слов — Локи больше не будет размениваться. Весь мир мертв. Все мертвы. Всё — мертво внутри тоже. Если Бюлейст придет, получит пулю меж глаз. И сердобольный Тюр, конечно же, похоронит его рядом с папой, а после там же сляжет и сам, потому что круг насилия замыкается уже, круг насилия замкнется вот-вот.       Локи отбивает их удар сильнее — они ударят вновь с ещё большей мощью.       Ни удовольствия, ни удовлетворения, ни радости. Он открывает Бальдру глаза, вряд ли желая задаться вопросом, как давно видел его без одежды, и все же задается. Тот вопрос, правда, пуст. Тот вопрос не имеет смысла. Годы идут — Тима продолжают выбирать вновь, будто правителя в странах с сопливой, обосранной демократией, что не является правдой. Тим же будет выбран опять. И Фандрал вновь останется не у дел. Быть может, Тору хватит хоть чего-нибудь, чтобы выделить ему жалкую крошку сострадания? Рассчитывать на Тора так же глупо, как рассчитывать на удачу или милосердие небесного купола. Среди худшего дня смерти, среди нынешнего дня тот светится точкой солнца и собственной голубизной, будто бы обещая.       Все будет порядке? Такси тормозит подле распахнутой калитки его дома. Оплата списывается с банковской карты. Локи выходит из машины — без прощания и без благодарности. Где-то среди горла не ощущается ни кома, ни плотной пленки, но говорить оказывается сложно. Ещё в ночи. Ещё когда случается рассвет и Стивен звонит ему со своего личного номера. Локи так и не ложится спать, пересматривая найденную Питером видеозапись по кругу до момента, пока каждое физическое ощущение не тупеет и не растворяется среди заторможенности. Он больше не чувствует. Он видит, он не отворачиваться ни от единой гематомы на чужом теле, он не отводит глаз ни от единого шрама укуса на чужом затылке, но боли — не ощущает. Реальность обращается кошмаром ещё до того, как Локи переступает порог запасного выхода из Bucharest Tower Centre, и он делает ее таковой сам. Он готовится. Он на самом деле не желает и никогда не желал воевать.       Но прожив всю свою жизнь в чужой войне, в момент необходимости ему оказывается не столь сложно — соответствовать.       Сжечь всю паршивую любовь Бальдра к старшим. Сигюна сжечь просто и до основания за дуальность его морали. Брока уволить, Тюру с Бюлейстом выставить запрет. Лишить их — власти. Лишить их всего самого важного, оставив глубинный, жестокий срез шрама прямо поперек шкуры. Он уже никогда не затянется, и сам Локи ни единого шанса на спасение не отдает, потому что те шансы им не нужны. Пройдёт день или несколько, Лаувей умрет или придет за ним, Бюлейст придет за ним точно и умрет, переступив порог… Все то, что начинается среди злого февраля тринадцать лет назад, завершается в нем же, на самом деле начиная много худшее. Круговорот, круговорот, круговорот насилия среди его нутра раскручивается колесом Сансары.       Он ведь остановится хоть когда-нибудь?       Прикрыв дверь пассажирского сиденья без хлопка, Локи подёргивает плечами, скрытыми за новой, третьей по счету зимней курткой, вдыхает напряженно — подле дома пахнет холодом и крепким, черным кофе. Кто сегодня на смене? Барист-омег всего трое, Дейзи, Кори и Мирт, и один омега-управляющий, Рекс. Они работают в кофейне на первом этаже уже несколько лет, сам же Локи не заглядывает к ним… Как много времени проходит? Пять с половиной месяцев. Пока брачный контракт заключается на пять полных лет. Им с Тором удается продержаться больше одной двенадцатой. Разрушает все, на удивление даже, не Лаувей. Переступив порог открытой калитки, Локи задевает взглядом все ещё украшенные искусственным напылением снега окна — Кори нравится, когда новогодняя атмосфера остается внутри до самой весны, потому что холодная, темная зима его угнетает. Ещё ему очень нравится его зимняя брошь в виде головы рождественского, красноносого оленя. Ее он никогда не снимает с фартука до самого марта.       Быть может, то успевает поменяться за прошедшие месяцы или несколько прошедших лет с момента, когда Локи в первый и единственный раз где-то среди конца января забредает в кофейню и задаёт вопрос о напылении снега на окнах, но сейчас так и не заходит. Чтобы расспросить? Чтобы узнать? В том далеком январе то ли прошлого, то ли какого другого года Рекс говорит, что новогодняя атмосфера успокаивает Кори, а ещё предлагает за Дейзи: в зимние месяцы, когда темнеет очень рано, после работы вызывать ему такси в счет кофейни. Рекс тогда мыслит, что ему придется Локи уговаривать, что ему придется объяснять, почему это важно, но Локи соглашается сразу же и не только на зимние месяцы, а на все. Потому что выручка покрывает, вот как он говорит тогда.       Потому что зло не имеет при себе обязательств случаться лишь после захода солнца или среди зимы — вот что он так и не произносит.       Случайно наткнувшись среди внутренностей заполненной посетителями кофейни на улыбающегося Мирта, Локи получает ответ, но вряд ли тот, в котором действительно нуждается. Просто получает. Просто обретает. Мирт, со своей привычной, приглаженной пойти насильно, и все равно лохматой копной непослушных, лиловых волос, его так и не замечает. Как и Локи того посетителя, что глядит на него в упор сквозь стекла окон? Все завершается, все заканчивается, все умирают, и любой эмоциональный урон является несущественным сейчас — так же, как окажется убийственным. Когда Лаувей умрет. Или когда ему самому придется убить Бюлейста. Они ведь действительно ничему не научатся, но, впрочем, это вовсе и не вопрос.       Это факт.       Ничего не меняется. Ничего не изменится. И те омеги, что покидают реабилитационные центры, что возвращаются к своим тиранам, к своим диктаторам и жестоким ублюдкам… От года к году их не становится меньше, пускай и становится больше тех, кто принимает решение — в настоящем и каждом моменте будущего выбор будет делаться в пользу безопасности.       Отнюдь не в пользу лживой, изломанной социальными устоями и паршивыми традициями любви.       Бальдр к подобным, конечно же, не относится. А Локи отнюдь не везет, Локи просто готовится, Локи просто приходит пустым и бесчувственным — глаз все равно режет тем, как плохо становится Фандралу. Почти до блевоты. Почти до обморока. Ничуть не бедный, вряд ли заслуживающий жалости или сострадания, но определенно один из тех, кто не умеет выбирать. За полчаса, за пятнадцать минут или за пять подобных до внеплановых родов Стива Фандрал говорит мало, но слишком доходчиво: он будет продолжать. Потому что для него каждое «нет» значит определенное «да»? Проходит пара месяцев, если не меньше, и у Локи больше не получается мыслить, что Фандрал в действительности давит, продавливает, оккупирует Бальдра, будто желанные, бесчувственные территории.       Под Новый год он орет на бету почти теми же словами, которыми сам Тор кричит Локи в лицо среди отельного номера у подножия Альп.       Стоит ли верить, что они двое, эти двое альф, не настолько похожи и что Фандрал не убьет Бальдра по итогу так, как самого Локи убивает Тор? Локи не верит больше ни во что. Отворачивается прочь от окон кофейни, сворачивает вправо, истаптывая усыпанную мерзлым, февральским снегом дорожку. Не он находит боковую лестницу, ведущую к квартире на втором этаже, но она находит его, предлагая — что-то, что не является безопасностью. Передышка. Некоторое количество дел. Отход ко сну вечером. Или все же завтрак? Есть не хочется. Самое главное — перед сном положить пистолет под подушку.       Потому что Лаувей может прийти, а Питер может вновь ошибиться. Потому что Бюлейст придет и в этом не стоит сомневаться. Потому что ещё может прийти Брок — за всю наглость увольнения. Потому что ещё может… Тор не придет больше. Тор же остается в живых. В том ведь есть скидочный купон? Акция жалости? Что-то на языке доблести и равенства. Что-то на языке тех собственных фактов самого Локи, которые всегда берегут ближний круг ничуть не меньше, чем дальний.       Всегда — не сегодня.       Именно сегодня ближний круг он выламывает, сам же поднимается по металлической, крепкой внешней лестнице, вытаскивает из кармана запасную связку ключей. На неделе нужно будет сменить замки, потому что прошлая остается то ли в потерянном рюкзаке, то ли в пропавшей без вести зимней куртке. Лаувей, Бюлейст, Тюр… Они не просто могут — они используют это. Пока Бальдр не сделает ничего больше, как ничего не сделает и Сигюн. Локи вряд ли стремится отстранить их прочь от той войны, что уже началась, но по итогу получается именно так.       Если он все же сложит собственную голову под альфьей жестокостью, они не узнают, они не смогут вмешаться, чтобы предупредить смерть, и они же не смогут стать сопутствующим ущербом. Это спасет их — ничто уже их не спасет. Сам Локи просто делает, что должно. Сам Локи просто остается ждать. Ближний круг оказывается выжжен дотла намеренной, твердой рукой, что принадлежит его телу. Дальний же не пострадает никогда. Ему нужно будет сменить замки, обзавестись новой связкой ключей, а ещё созвониться с Тони и попросить того приехать, чтобы ввести его в курс дел Regeneratio на всякий случай.       На тот случай, в котором пуля откажется брать, что Бюлейста, что кого иного из тех, кто придет, чтобы придать ещё больше инерции крутящемуся колесу насилия.       Парой быстрых движений подмерзающих пальцев Локи открывает внешнюю дверь, переступает порог. Отвлекается по случайности — он выдержал столь много за прошедшие сутки, двое, несколько лет или всю жизнь, но он не является способным выдержать все. И он отвлекается. На ту другую дверь, что находится в конце небольшого, узкого коридора. Она ведет крученой лестницей на первый этаж, прямо в кофейню и вспомнить, когда ее открывали в последний раз, у него не получается, но подле нее на полу все равно стоит — небольшой, пахнущий свежей выпечкой бумажный пакет и большой бумажный стаканчик. В нем, вероятно, кофе. Все это, вероятно, происки… Чьи? Никого из тех, кто так любил свою лживую и жестокую, свою паршивую заботу о нем, больше не осталось. Бальдр подписал запрет. Сигюн начал рыдать до того, как успел сказать хотя бы единое новое слово.       Любил ли Бюлейста все ещё? Любил ли его даже теперь? Конечно же, был пустой и бесполезный вопрос, конечно же, был вопрос получше — каков был реальный перевес между жестокостью Бюлейста и его хорошим отношением к Сигюну? Это было частью той самой паршивой любви, которую пропагандировали из каждого угла. Гордиться за любовь вопреки. Чествовать любовь наперекор. И возносить невозможную, но столь сладкую истинность! Вот однажды эта встреча случится, вот однажды тот самый, идеальный, появится, и сразу поймёт, и сразу полюбит до гробовой доски, и никогда, никогда, никогда не окажется никем иным, кроме как человеком… Оказываются монстрами. Чудовищами. Инфернальными созданиями с лицами зла. Порно окупается и приносит доход, потому что секс хорошо продаётся — ничуть не хуже всей этой обязательной, тупоголовой любви. Бульварные романы делают то же самое, продолжая, и продолжая, и продолжая подкреплять омежью беспомощность и жестокую беспрекословность слова альфы. Владеет ли он наркокортелем — но ведь так искренне признается в любви. Участвует ли в подпольный боях на деньги или руководит нажатием алой кнопки ядерной боеголовки — но ведь так сладко целует.       До поры. И до времени.       Никогда, никогда, никогда жестокость дальнего круга в том кругу не задерживается ровно так же, как принадлежащая ближнему никогда, никогда, никогда не остается в нем на века. Бытовые насильники руководят войсками. Держатели власти мира опускаются до бытового насилия в самой худшей из его форм. Но если скормить всем и каждому великую, лживую сказку! Истинность или дуальность, нужно просто выждать, нужно просто разыскать и все получится сразу же, не придется стараться, не придется прикладывать усилия, не придется делать того самого выбора… Которого Сигюн так и не делает, после всех долгих лет подле самого Локи не открывая глаз и не глядя в истинное лицо Бюлейста. Это ведь не является важным? Бюлейст хорошо относится к нему, а все остальное — Сигюна не касается, не касается, не касается.       Почему тогда Бальдр выбирает Тима вновь, и вновь, и вновь? Существуют вопросы, которые, сколько на них ни смотри, не умрут и не дадут ни результата, ни ответа. Говорить с Бальдром, обсуждать, принимать меры… Тим существует и на Тиме пространство замыкается, делая подле него узкий круг, так же, как замыкается вокруг всего того лживо хорошего, что есть в Бюлейсте и Тюре — плохого не существует, если на него не смотреть.       Но если на него не смотреть, оно будет править вечно.       Локи же просто спотыкается. Весь коридор переполнен запахом свежей, ещё теплой выпечки, и его тело не должно бы реагировать, его тело мертво, он не чувствует ничего вовсе, только тяжелый выдох все же вырывается меж приоткрывшихся губ. Закрыв дверь и позабыв запереть ее, он тянет ладонь к лицу, потирает лоб, задевая бровь одним из позвякивающих в связке ключей. Ни единый не ранит его кожи, потом что ничто больше не сможет — сделав первый шаг, Локи преодолевает коридор, подбирает еду, оставленную кем-то для него, а после возвращается к двери своей квартиры. Он проходит в нее тихо, запирает дверь на ключ. Выпечку и полный стакан кофе ставит на поверхность комода, рядом со сброшенной связкой ключей, стряхивает зимнюю куртку на крючок. Прежде чем наклоняется к берцам, чтобы расшнуровать их и снять тоже, тяжелым выдохом и усталым движением опирается на край комода.       Вероятно, то, что он делает, лишает Фандрала любого шанса на дальнейшее взаимодействие с Бальдром так же, как лишает Бальдра любого иного выбора кроме Тима. Не то чтобы Бальдр стал бы им пользоваться. Не то чтобы мог быть выбран кто-то иной. Но шансы… Пустышка. Никто ничему не учится. И слишком многие омеги так и продолжают возвращаться к той немыслимо глупой, к той лживой до основания сказке — случившееся единожды насилие никогда не повторится.       И оно повторяется.       И омеги возвращаются в реабилитационные центры через время.       А после выходят вновь и… Круг замыкается.       Зато выбирать так и не приходится. Прикрыв глаза, Локи качает головой, вдыхает поглубже. Запах свежей, ещё теплой выпечки напоминает о Торе так, как не стал напоминать среди конференц-зала полчаса назад — там была лишь сталь. Та, в которой Локи не нуждался. Но та, которая так и не сдвинулась с места. Знал ли Тор, что это ничего не изменит? Он был настолько же умен, насколько был лицемерен, и все же в его выживании не было привилегии. Это было милостыней. Это было пожертвованием. И лишь сотой частью это было подобием какой-то там благодарности — за то живое сердце, что смотрело ему в глаза в прошедшем вечере, за то живое сердце, что точно оплакивало не столько собственную ошибку, сколько величину нанесенного урона. Медленно распрямившись, Локи промаргивается, дергает плечом, сбрасывая, сбрасывая, сбрасывая и отказываясь дразнить любое умерщвленное чувство среди всего застоя ожидания.       Вначале Лаувей умрет.       После, вероятно, ему придется убить Тюра, ему придется убить Бюлейста и… Это ничего не изменит. В то, что его ген Атакующего мертв, никто не поверит. За ним будут приходить по голову его дорогой крови вновь, и вновь, и вновь, и даже если весь военный комплекс к югу от четвертого сектора, за окружной, однажды сгорит дотла, его не оставят в покое. Но Бальдр сможет жить, пока не убьет себя теми руками Тима, которого выберет вновь. Но Сигюн сможет жить. Но Тор — никто и никогда не узнает, что есть в его крови.       Ровно так же, как сам Локи никогда никому не расскажет: как сильно на единую секунду ему хочется просто прикрыть глаза и почувствовать, как весь этот аромат свежей, ещё теплой выпечки укутывает его, а после обнимает теплыми, крепкими руками. И на единую злую ночь среди целой злой жизни становится будто бы не так уж зло. Становится будто бы даже спокойно, будто бы даже безопасно. Становится просто хорошо.       Оглядев молчаливую прихожую пустым взглядом, он уже тянется вниз, чтобы все же разуться, но присесть на корточки так и не успевает. Негромкий, игнорирующий присутствие дверного звонка стук раздается за его спиной. Не злой и не требующий. Очень и очень спокойный стук — прямо в его дверь. Локи не вздрагивает, но замирает на две длинные, слишком непозволительно длинные секунды. Объятая выделившимся адреналином мысль пересекает сознание почти десятком имен… Это не Брок, потому что пулевое не позволило бы ему поехать куда-то, кроме больницы — пустое, не подкрепленное фактами утверждение. Это вряд ли Тюр или Бюлейст, потому что прошло слишком мало времени — глупости, им ничего не стоило поехать следом за ним сразу же. Огун? Его мысль предлагает ему Тора, вонзаясь всей собой в мозговые извилины и очень настойчиво напоминая — он определенно умен, но он лицемер. И он альфа. И если он желает властвовать, он будет. И если он желает взять, он возьмет.       И вся та жестокость дальнего круга — она никогда не держится в стороне вечно, однажды просто преодолевая границы и заполняя ближний.       Опустив напряженный взгляд к кобуре на бедре, Локи качает головой и просто прикрывает глаза. Весь запал, тренируемый на протяжении ночи, он истрачивает где-то среди конференц-зала. Все ещё может позволить себе ждать и не чувствовать. Но выстрелить вновь, выстрелить в того Тора, который… Как много стоят его извинения? Распрямившись, Локи поднимает подбородок выше, ровняет спину и голову. Он оборачивается к двери, не слыша повторного стука. И он же подступает к ней, не опуская руки к набедренной кобуре. Защищаться от него, или говорить с ним, или стать первой жертвой его ближнего круга? Здесь нет выбора. Локи просто не станет открывать дверь. Локи вызовет группу быстрого реагирования, если Тор начнёт ломиться. Локи просто… Ему хватает единого взгляда в глазок и ладонь сама собой рывком тянется к сброшенной на поверхность комода связке ключей. Резкими, почти отточенными движениями он отпирает замки и тут же задыхается в немыслимом переживании тяжелого, душного гнева, как только сам ту дверь распахивает.       Слов просто не остается — слов оказывается слишком много. Злых и больных. Требующих, умоляющих, возмущающихся и все же рыдающих. Рослый, спрятавшийся внутри теплого пальто так же, как всю свою жизнь прятался среди уголков всего мира — Тони не переступает порога, лишь криво, натянуто улыбаясь и перекатываясь с пяток на носки. Идеальная укладка, ровная бородка и аккуратные усы. Внимательные, а все же больные карие глаза… Локи отшатывается от него, роняя ключи на пол, и еле пытается дышать, так сильно грудную клетку раздувает невозможностью то ли происходящего сейчас, то ли того, что произойдет вот-вот. Когда Тони говорит:       — Огун сказал, что случилось. Я прилетел первым рейсом, — улыбка меркнет на его лице, умирая ничуть не мягче, чем сам Локи подыхает вчера, чем сам Локи подыхает сегодня перед лицом всех тех, кто получает сполна. Заслужено? Это ничего не меняет, но их глаза открываются. Это никого ничему не научит, но он все равно бьет в ответ — потому что сдержаться не остается ни единой возможности. Жестокость или насилие? Они верят в то, что он убивает Фарбаути. Они верят Лаувейю! Они верят друг другу!       Локи не верит ни во что больше. Отступает ещё на шаг, чувствуя, как ноги покрываются слабой дрожью непереносимой боли. Это ведь все шутки? Он просто не спал. Он просто не поел. Это все — дрянная, поганая галлюцинация.       Тони здесь.       Тот самый Тони, что бросает его нахуй, пытаясь прятаться по мирам от призрака Фарбаути. Тот самый Тони, что бросает его так же, как того самого Фарбаути! Если с него спросить, он точно посмеет оправдаться — Локи палец в рот не клади и не пытайся приказывать. Локи просто неуживчивый. Локи не принимает помощь. И Локи вообще-то сам… Виноват? Виноват, виноват, виноват?! Он отшатывается, чувствуя, как злоба раскручивается, уже сношая где-то внутри его груди бесконечную, острую боль от жестокой несправедливости. Огун звонит ему, Огун ему рассказывает, но — как Тони смеет вообще заявиться?! Он не звонит Локи сам, он сваливает на другой конец света и обходит его вдоль и поперек, возвращаясь, лишь когда пожелает, лишь когда в EpoqueHotel начинаются проблемы, и… Трусливый, одаренный сотнями слов почестей среди писем Фарбаути и не заслуживающий ни единого из них. Локи вдыхает, захлебываясь воздухом, тянет ладонь к груди, стискивая в пальцах ткань водолазки, будто то позволит ему сдержать острую, вскидывающуюся боль. Запретить Тони переступать порог или выгнать его — он может лишь смотреть, как альфа напряженно проходит внутрь, как прикрывает за собой дверь. Его рот уже приоткрывается без попытки рук стянуть пальто, но Локи успевает раньше:       — Где ты был?! — он больше не мыслит. Вся реальность схлопывается сейчас так же, как схлопывается в тот миг, когда ледяное дуло выглаживать Бальдра вдоль виска прямо у Локи на глазах. Бальдр не выглядит напуганным. Бальдр выглядит бледным и неживым. Бальдр говорит ему:       — Не отдавай… — только контекста не добавляет. Себя или свой мир? Что-то определенное? Всё? Локи дергается прочь прямо сейчас в пустой попытке отвернуться или сбежать, но лишь запутывается в ногах — Тони отводит глаза. Тони поджимает губы, скорбно и болезненно прикрывает веки. Это не ложь, но это же — великая, великая, великая трусость; и она бьет Локи много сильнее, чем мог бы ударить, что Бюлейст, что Видар.       Она бьет много больнее, чем было бы, если бы ударил — Тор.       — Где ты был, а?! Я спрашиваю тебя, ты…! Ты бросил меня здесь! Он оставил тебя оберегать меня, но ты…! — его свободная рука дергается, вскидывается вверх вместе со скачущей, громкой интонацией кричащего голоса. По бесчувственному, мертвому сердцу режет болью, потому что вот ведь, вот ведь оно — Тони цел и невредим. Тони в полном порядке. Без проблеска седины в крашенных волосах. С аккуратной бородкой. Он ведь успел выспаться после перелета? Ему не пришлось — он летел бизнес-классом. И у него все просто отлично. Он живой. Он полон сил. Его карманы полны денег.       И всё, что есть вокруг него — это крайняя, наивысшая безопасность.       И все, кто есть подле него — это призрак, призрак, призрак мертвого Фарбаути.       — Локи, я… — Тони морщится, будто от зубной боли, и возвращает к нему собственный взгляд, только ни единой попытки вытащить ладони из карманов так и не делает. Не защищается. Не предупреждает той звучной, острой пощёчины, которую Локи отдает ему, метнувшись вперёд. Как смеет этот блядский альфа сбежать — как смеет вернуться сейчас. Это всё ничего не стоит. Это всё является пустым. Бесполезным. Бессмысленным. У него ведь уже куплен обратный билет на тот самолет, который увезет его куда угодно, в любую из тех нор, что Тони успевает вырыть для себя за годы этого бегства? Локи не задаёт вопроса, крича ответ:       — Выметайся! Уходи прочь сейчас же! Я знать тебя не хочу, я…! — его глаза покрываются резью тех слез, которые являются такими же пустыми, как и все остальное. Ладонь жжет от того удара, которым он наделяет чужую щеку. И легкие тревожно шуршат — им не хватает воздуха, им не хватает жизни, чтобы прокачать тот, который поступает в них, им не хватит и смерти, потому что Тони уже заявляется, потому что Тони покачивает головой в ответ на пощёчину, а ещё потому что делает шаг вперёд. Локи отшатывается, дергая головой из стороны в сторону и крича сквозь резко подкатившее рыдание: — Они могли убить меня! Они почти убили Бальдра! Я убил его, я убил их всех, и ты…! Зачем ты вернулся?! Зачем ты вернулся на мои похороны, Тони!       Трусливый, но все же честный. Или нет. Лицемер и лжец. Праведник. Кто он такой? Локи знает его часть собственной жизни — Локи не знает его вовсе. Тони нет чаще, чем Тони есть, но все же Тони присутствует — тем же призраком, которым в жизни самого альфы так и остается Фарбаути. Поджав губы, он закусывает щеку изнутри сейчас, Локи же давится болью этой вечной, немыслимой несправедливости: он теряет все, он теряет себя, он теряет собственный феромон — у Тони все в порядке. Тони хочет вернуться? Тони просто возвращается. Тони также просто вновь уйдёт.       И ни единая из тех клятв о защите, что он давал…       — Я знаю. Я знаю… — он подступает ближе, вытаскивает ладони из карманов пальто. Вначале опускает трясущемуся Локи на плечо одну, после — тянет его к себе. На то, чтобы отбиться, на то, чтобы его просто убить, не остается никаких сил, потому что сам его приход, само его появление, жестокое и целостное, не получившее никакого урона за все годы страданий самого Локи — Тони уничтожает все остатки его сил ничуть не хуже, чем яркие, многоцветные гематомы и слишком заметные, бугрящиеся шрамы на поверхности кожи Бальдра уничтожают самого Локи где-то на глубине. Ничуть не хуже тихих, испуганных рыданий Сигюна. Или того рычащего вечной агонией крика Бюлейста? Локи никого не убивал — Локи убил всех. А Тони просто вернулся. Потянув его на себя, он подступает ближе и обнимает крепким движением. Перестать дрожать у Локи не получается так же, как хоть на единый миг вновь открыть глаза. Тони шепчет еле слышной дрожью соли, застрявшей в слезных каналах: — Я знаю.       И Локи просто захлебывается жестоким витком рыдания, не чувствуя, как подогнувшиеся колени вынуждают его опуститься на пол. Но точно замечая — Тони опускается вместе с ним, так и не выпуская его из собственных рук.       И это совершенно точно никого так и не спасает. ~~~       — …вот. На похоронах я не присутствовал. Меня бы туда и не пустили, но я… — качнув головой, Тони в который раз прокручивает по окружности металлическую, переполненную то ли кофе, то ли паром кружку. Глаз к Локи не поднимает. Как долго длится весь тот разговор? Его не существует так же, как любых слез в глазах самого Локи, но история — начинается среди мгновения той тишины, в которую погружается его прихожая, когда дышать становится легче. Резкий виток злобы, резкий виток боли… Они пропадают так же искрометно, как заявляются, после собственного ухода не оставляя ничего. Кроме его, Локи, напряжения. Кроме его, Локи, мертвого спокойствия. Кроме того гладкого, пустого штиля, что воцаряется изнутри, рождаясь вновь — во имя защиты, обороны и безопасности. Но отнюдь не во имя спасения, потому что спасать больше совершенно нечего. Обняв пальцами ещё точно горячую, металлическую ручку, Тони так и не поднимает кружки к губам. Не столько ласковым, сколько больным движением выглаживает лапку одной из двух лягушек, нарисованных на боку кружки. Говорит с затаенным, тяжелым вздохом: — Я не смог. Я знал, что это случилось по моей вине, по вине всех нас, и я… Годы проходят, а я так и не могу перестать думать о том, что даже не принёс ему букета роз в последний раз. Красных, ярких… Он такие очень любил.       Лягушка на боку кружки молчит, притворяясь беззаботно танцующей. Та, другая, что стоит, выставив лапки у собственных боков в притворно серьезной позе, глядит прямо на Локи через всю поверхность стола как будто в ожидании. Что он скажет? Что он сможет ответить? Они не ведут диалога, но ещё где-то среди прихожей Тони говорит еле слышно: есть кое-что. Есть нечто. Есть не секрет, но знание. Есть не тайна, но истина. Очередная из тех, что из раза в раз оказываются ложью? Локи не помнит, как успевает согласиться выслушать его, потому что на самом деле не соглашается, лягушонок же, больше являющийся лягушкой, глядит на него с затаенной укоризной, наплевав на все то прикосновение ласки, которое Тони отдает ему, выглаживая бездумным пальцем по щеке.       Лежачих бить не положено — трусов положено убивать.       «if you can’t run away from your problems you’re not running fast enough»       Тони смотрит на эту надпись, выведенную умелой рукой бережности и забавы поверх металлического бока, на протяжении двух минут с момента, как Локи ставит перед ним лягушачью кружку — ни в тот миг, ни когда начинает говорить, глаз к нему не поднимает ни единожды. Хотя бы отпивает кофе? Он говорит. Он рассказывает. Он отдает информацию, и то, быть может, выдает серьезной лягушке право смотреть на сурового, мертвенно спокойного Локи с укоризной, но — с момента прошедшего полудня вся искренность чрезвычайно быстро обретает дешевизну. Правда Тони стоит почти бесплатно, пускай и приходит, пускай и опаздывает на годы. Фиолетовая краска, покрывающая металлический бок кружки снаружи, вряд ли тоже была дорога, но в ней по крайней мере была значимость. И лягушки, быть может, все-таки больше похожие на лягушат, все ещё были живы.       Они — да.       Фарбаути — просто не умер.       — Поверить не могу. Его убили и вместо того, чтобы рассказать об этом мне, вместо того, чтобы рассказать мне всё… — стряхнув с кончиков пальцев еще теплые, круассановые крошки той выпечки, которую он откладывает на поверхность бумажного пакета, Локи откидывается на спинку стула, подтягивает согнутое колено, цепляющее пяткой ноги край сиденья, ближе. В собственном рассказе Тони не торопится настолько же, насколько не торопится отпивать хоть немного кофе — делает это сейчас. К его сомнительной радости кофе еще горячий, потому что нового Локи наливать ему не стал бы и теперь не станет тем более. Тони возвращается, Тони не приносит ему ничего, кроме острой истерики, боли от всей несправедливости просранных клятв и концовки той самой истории, которую Фарбаути никогда не смог бы написать в своих письмах. Никогда писать бы ее не стал. Никогда не стал бы ее рассказывать. Или просто не стал бы признаваться? Он выбрал свалить, и Локи не собирался оборачиваться к собственным ощущениям, чтобы выяснить — насколько он зол или насколько больнее ему теперь. Больнее, чем было пять минут назад, больнее, чем было вчера, позавчера или все прошедшие годы… Тони сюрпает ещё горячим кофе, но обоих лягушат, что вряд ли являются лягушками, к себе так и не разворачивает. Он просто правша. Он держит ручку кружки в правой руке. Он не собирается смотреть на надпись вновь, потому что знает — у Локи к нему не найдется ни жалости, ни милосердия. В Локи такого больше нет, в Локи все подобное мертво, пускай долгие годы и было будто бы живо. Позволять Тони бежать или позволять Бальдру вновь и вновь упрашивать его созвониться с двумя старшими паршивцами? Дернув головой, Локи подхватывает высокий бумажный стаканчик с черным, горьким кофе в ладонь и говорит, выставив в сторону Тони указательный палец: — Я никогда не взял бы его на работу.       Тони своим кофе, конечно же, не давится. А Бюлейст орет среди конференц-зала так яростно и больно, что у Локи скручивает кишки — он убил его папу! Самое нежное. Самое ценное. Самое дорогое. На всей памяти Локи Бюлейст ни единожды не был одним из тех людей, что могут чувствовать что-то определенное или чувствовать что-то кроме бесконечной злобы, но с час назад, с полтора часа назад это врезается в него на всей скорости, будто мчащийся по встречке с выключенными фарами грузовик. Он сминает ему грудину собственным ударом, и та не распрямляется обратно, даже когда Тюр произносит другое, даже когда Тюр произносит имя Лаувейя и требует от Бюлейста адекватности суждений.       В этих территориях ее не существует так же, как здравомыслия.       Тони лишь вздыхает. И, качнув головой, ставит кружку назад на стол. Говорит:       — Он не был причастен и ты знаешь это. Ему было всего одиннадцать, — вместе с его словом Локи слышится почти реальный вдох альфьей солидарности. Где-то за плечом Тони. Где-то там, в горшках с цветами, что стоят на подоконнике окна, или среди высокого, узкого стеллажа с ними же. От его слов, от самого этого звука, что дает жизнь подобной мерзости в самом центре его территории, Локи давится кофе сам, дергается резким движением, прокашливая и тепло, и горечь, и острое раздражение. Тони вступается — это имеет смысл; но определенно не здесь. Не сейчас. Не в любом возможном будущем. Выгладив одного из лягушат по щеке самым кончиком пальца вновь, Тони говорит: — К тому же…       Вся та половина теплого, свежего круассана, которую Локи успевает съесть, или весь тот кофе, который успевает выпить — все это становится колом где-то среди его желудка. Кожа покрывается мурашками отвращения. Только крик Бюлейста… Бесконечная, дразнящая внутренности агонией боль от потери самого ценного и самого дорогого — Бюлейст выбирает сжигать города и мстить. Тони выбирает сбежать и потеряться ещё до того, как теряет сам. Вот что они делают, вот кем они являются, Локи же не чувствует — на собственную не существующую радость, на собственное мертвое спокойствие. Отвернув голову от Тони резко, многозначительно, он цепляется взглядом за кухонную столешницу и белые, столь невинные шкафчики под ней. Альфье слово смолкает, так и не родившись. Ещё одно или каждое новое — ни единое не будет больше уместным. Бюлейст действительно умеет чувствовать? Тони носит с собой ту боль, от которой пытается сбежать, но по крайней мере не пытается лгать, что ему не больно, что на нем никто не оставил следов, так, как-то делает Тор, не тратя времени и открытых глаз, чтобы заметить — Джейн уходит, потому что вынуждают, а все равно оставляет в его груди пустошь.       Чувствовать это не альфье занятие! Именно рыдать или именно скулить? Они выстраивают себе охренительный мирок жестокости, не отдавая поблажек ни друг другу, ни всем остальным, кто в том мирке не желал поселяться вовсе. Их мирок на самом деле держится на соплях. Весь их мирок — тот самый Тони, что не может поднять на Локи глаза до сих пор. Или тот самый Бюлейст, что орет в неистовстве агонии и обвинения. Или тот самый Тор, что сидит среди своего кабинета после благотворительного аукциона, прячется в нем, своем тихом месте, с больными, слезливыми и пустыми глазами. Фандрал ведь не лучше? Брок хуже всех нахуй и мыслить о нем Локи не собирается вовсе, но Фандрал — делает умнее. Он нажирается до блевоты снова, и снова, и снова, чтобы не видеть, не смотреть и не участвовать.       Но Фандрал — оказывается честнее и много человечнее, продолжая ходить на бесполезные, угнетающие группы, чтобы только получать жетоны с новым номером и видеть хотя бы единое подтверждение.       Легче не становится и не будет. Мир альф, выстроенный для альф, будет стоять, потому что это вопрос принципа. Но сам Фандрал хотя бы старается.       — Он знал и он промолчал. Не зависимо от того, сколь много это могло изменить, он знал, — ткнувшись взглядом в одну из банок с крупой, стоящую на стенной полке над столешницей, Локи чеканит собственные слова, будто бесполезные монеты, одно за другим. Тони за них ничего не купит. Тони ими не обогатится. И знает это — потому тяжело, глубоко вдыхает, вновь поднимая кружку с кофе к губам. Никто не будет ни прощен, ни помилован. Каждый разыщет для себя возмездие. Локи ещё, правда, подумает… Не станет больше — ни говорить с ним, ни видеться. Потому что на самом деле не он начинает эту войну, но от года к году они требуют его принять участие или умереть. И он соглашается на все разом. И сейчас, метнувшись к Тони острым, злым взглядом, говорит: — И он решил, что не мое собачье дело знать об этом тоже. Он решил за меня, что я не должен знать, что Фарбаути не умер и кто именно его убил, — со стуком поставив высокий бумажный стаканчик на поверхность стола, Локи поджимает губы и не предлагает ни единого дополнительного обсуждения. Фарбаути ведь мертв и это ничего не меняет? Меняет все, но не то, что должно. Факты показываются ему на глаза слишком поздно. И Лаувей ещё умрет, но после… Та злая, февральская ночь, что начинается прошлым вечером, не закончится уже никогда. И Локи будет удерживать дальний круг от войны столько, сколько сможет. Но ближний так и оставит — полыхать и гореть, гореть и полыхать. Качнув головой движением запрета, он произносит почти сквозь зубы: — Выметайся. Видеть тебя не желаю в своем доме никогда больше. Паршивый трус.       Вся его боль… Вся его агония и вся его трусость… Тони не допивает кофе, но все же поднимает к Локи собственный скорбный взгляд, передавая им все то, что Локи знает и так. Всегда знал. С самого момента их знакомства знал ведь. И после этого они ещё имели право мнить себя высшим звеном цепочки эволюции? В них не было ничего, кроме гонора да жестокости, что отличало бы их от омег да бет. Они были болезны. Они были трусливы. Они были так же слабы. Но за весь собственный паршивый фасад неуязвимых ублюдков хватались, что пастью, что пальцами, только бы не опуститься на уровень тех, кого признали вторым сортом.       — Хорошо, — не дождавшись от него ни жалости, ни милосердия, ни чего-либо, кроме жесткости, Тони разжимает пальцы на ручке, прощальным движением пальца задевает одного из двух лягушат на боку кружки. Быть может, они все же настоящие, взрослые лягушки? Им ещё расти и расти — но они по крайней мере согласны. Не Тони. Не все остальные, ему подобные. Медленно встав из-за стола, Тони вздыхает вновь и секундой позже равняется. Как бы быстро он ни бежал и как бы далеко убежать ни пытался — призрак Фарбаути будет преследовать его до самой его смерти. Точно так же, как будет преследовать Бюлейста. Точно так же, как Джейн останется Тору шрамом и Бальдр останется вдали от Фандрала. Локи мог бы помочь? Локи смотрит в его ублюдское, скорбное лицо, не отворачиваясь, даже когда слышит: — Я не улечу больше. Я останусь в Бухаресте.       Резкий толчок смеха, злобного, кусачего, вырывается из него сам собой, и Локи отказывается — сдерживаться. Локи откликается надменно:       — Ох, изволь, Лаувей и все остальные, ну, все альфы — они все ещё живы. Как бы тебе ни пришлось бежать и от моих похорон, Тони, потому что я меняться не собираюсь, — потянувшись назад, Локи закидывает руку на край спинки стула, широким движением скалит собственный рот. Не улыбается — не прячет клыки. Ничему не радуется. Перед глазами так и видя все синяки Бальдра, в ушах так и слыша яростный крик агонии, что принадлежит Бюлейсту. В том состоит план и он исполняется почти полностью. Сейчас ему остается только ожидание. Сейчас ему остается только не забывать запирать дверь, не забывать укладывать пистолет под подушку, не забывать… Поесть? Тот самый круассан, что пахнет свежей, теплой выпечкой, дразня сознание мыслью то ли об июньской конференции в Париже, то ли о Торе, останется лежать на поверхности бумажного пакета — Локи не сможет доесть его, Локи не станет его доедать. И больше никогда Тони на порог не пустит, но и не уволится — никогда нахуй. За все сокрытые тайны. За все те решения, которые Тони принимает за него, будто имеет подобное право. За всё сразу и вместе. Ему в ответ Тони лишь качает головой. Не скалится. Говорит, делая новый шаг прочь:       — Я останусь все равно, — теперь он пытается быть храбрым, Локи же отказывается нахуй реагировать чем-то кроме озлобленного смеха. Огун ведь рассказывает ему, а? И потому Тони прилетает с такой спешностью — лишь когда раздается звон похоронного колокола. Лишь когда Лаувей чуть не отстреливает Бальдра. Лишь когда Тюр с Бюлейстом чуть не сгорают к чертям, а, впрочем — Локи отлично справляется с этим, Локи просто охренительно сжигает их всех сам, ещё и Брока в довесок отстреливая.       Жаль, не по яйцам.       Ничего больше Тони так и не добавляет. Сам находит дверь. Сам находит сброшенное на крючок пальто. Локи не делает и единого движения, чтобы подняться и проводить его. Лишь смеётся звуку закрывшейся двери в ответ. Да тянется к неожиданно завибрировавшему телефону. Ночь весь ещё не окончена? За его спиной находится выход из кухни, но прямо перед ним, по диагонали и на правой стене находится окно — сквозь него льется яркий и лживый солнечный свет погожего февральского дня. Верить таким вещам больше не имеет смысла. Локи по крайней мере верить отказывается. Локи просто смеётся и просто давится вновь, пускай даже кофе не отпивает. Давится просто — собственным смехом. Когда поверх засветившегося, разбитого и все ещё воющего в тяжелом рыдании экрана высвечивается уведомление о входящем сообщении.       «Бюлейст находится под моей охраной.»       Неизвестный номер может принадлежать кому угодно, но первая же мысль шепчет имя Тюра. Потому что Брока, вероятно, уже утащили на операцию со всем его гонором и всей его заносчивой задницей. Потому что Тор — никогда не посмел бы сделать нечто подобное. Но был продажным? Ему верилось много больше, чем всему солнечному свету и погожему дню, даже при том, что те были реальностью. Не успев даже стянуть согнутую, прижатую к груди бедром ногу с стула, Локи автоматически тянется ладонью к кобуре на бедре, только бы удостовериться, что она ещё на месте. Второе сообщение прилетает почти мгновенно, следом за первым.       «Он не придет.»       У Локи вздрагивает кисть. После дергается локоть и все плечо. В озлобленном, но сухом и пустом раздражении сжав зубы, он дергает всей рукой уже сам и просто швыряет телефон на стол. Бросает краткое:       — Подонок, — и отворачивается, и поднимается. Где-то среди тех не видимых для его взгляда территорий телефон ударяется собственным краем об кружку с недопитым Тони кофе, но лягушачьих лап не бьет. Те лягушачьи лапы остаются в полном порядке. Пока сам Локи доходит до столешницы, вытаскивает из одного из нижних шкафчиков аптечку и в несколько быстрых движений разыскивает блистер со снотворным. Выдавив две таблетки на ладонь, закидывает их в рот и запивает кофе из своего стакана уже на пути к выходу из кухни.       Ни аптечки, ни ещё теплого круассана, ни недопитого кофе в лягушачьей кружке, ни всего блядского бардака — так и не убирает. И заваливаясь в постель не раздевается так же, как не снимает кобуры с пистолетом с бедра. ~~~       Как и было обещано — Джек Роллинз занимает пост Брока ещё до того, как Локи просыпается где-то среди вечера воскресенья. В понедельник утром приходит к нему в кабинет в главном реабилитационном центре. Прикрывает за собой дверь, замирает подле стола и отчитывается. Пара десятков вызовов за выходные, двое новеньких в других центрах, ещё трое вышли. Одни экстренно принятые группой Джека роды. Ни единой — смерти.       Классическая текучка? Джек становится подле его стола, замирая рослой фигурой и складывая ладони где-то спереди, поверх паха. Смотрит спокойно. Ни о чем не расспрашивает. Только отчитывается, спрашивает о дополнительных поручениях и, получив отрицательный ответ, выходит — на стул, стоящий с правого края стола так и не садится. Не остается ни попиздеть, ни расспросить, как давно в последний раз Локи ел, ни присесть ему на уши с очередной историей об изгаженных памперсах или назойливых папарацци. Теперь ведь на это сменяются все те бесконечные истории о вульгарных, сексуальных похождениях? Историй больше нет. Брок уволен. Все мертво.       Но — Локи удается выспаться за выходные среди молчания февраля и его собственной квартиры, а ещё удается не выблевать мелочный ужин воскресенья. Он запихивает его в себя вряд ли по желанию, но по определенной нужде, которая не является связанной ни с единым из существующих альф, бет или омег. Никто не заботится о нем больше и поэтому он должен делать это сам? Он делает именно это на протяжении всей собственной жизни, в понедельник утром сожалея все так же, как где-то среди часа дня субботы — Брок обходится малой кровью и пулевым в плечо, пускай и заслуживает большего. Худшего. Более жестокого.       Ближний круг сгорает дотла, оставляя после себя выжженные земли, в которых когда-то было и великое доверие, и вся больная, больная, больная любовь.       Но выходные проходят и начинается новая неделя, и начинается новый день, и звенит все тем же похоронным звоном новый час. Каждая новая мысль размышления о Тюре или Бальдре, о Бюлейсте или Тони, каждая новая мысль даже об Огуне — оказывается заблокирована ничуть не меньше, чем все сухие, мертвые переживания. В нем ничего не остается. Он ничем не пахнет. По пробуждению в воскресенье все равно выпивает таблетку подавителя, пересчитывая их количество в блистере, а после пересчитывая и все блистеры в аптечке. Месяца через полтора, если к тому моменту он ещё будет жив, ему нужно будет закупиться подавителями вновь на полгода вперёд. Месяца через полтора, дня через четыре, часов через шесть или недель через пять ему нужно будет съездить к Питеру по вопросу анализов и исчезнувшего, мертвого феромона — фундамент здесь является тем же, что и в предыдущем утверждении.       Если он ещё будет жив.       И если Лаувей действительно умрет, если Питер вновь не облажается со своей тупой, безграмотной слежкой, если Брок не решит взять один из реабилитационных центров на таран и не придет за его головой в качестве платы за оскорбление, если Огуна не убьют раньше, чем он успеет выполнить заказ, если Тюр не облажается и будет следить за Бюлейстом или если он просто не лжет, а, впрочем — если, если, если… Все умирает, не оставляя внутри него ни веры, ни надежды, ни единого проблеска света, удовольствия же так и не появляется. Его воскресное пробуждение встречает собой растрескавшийся экран телефона с десятком взволнованных сообщений от Пеппера — по вопросу Брока. Что случилось? Почему альфа уволился? Почему Локи не отвечает, не отвечает, не отвечает?! Локи отвечает уже в воскресенье не давая фактов ясности ни для единого вопроса, но выдавая своему помощнику задание — подготовить документы для вступление Джека в новую должность.       Что-либо ещё спросить у него Пеппер так и не пытается, отвечая единым — хорошо.       Ничего хорошего не существует больше и вряд ли будет существовать в будущем, но понедельник проходит тихо. Локи проводит полдня в кабинете, после заезжает в несколько центров, к вечеру возвращается в кабинет вновь, голову же от экрана компьютера поднимает лишь около полуночи. Случайно. Ненамеренно. Отсутствующий голод и сбитый нахуй режим сна напоминают о себе, лишь когда он обращает к ним собственный взгляд, следом трогая им же пустующий, молчащий стул справа от рабочего стола. Брока здесь нет и больше не появится. Все свои привилегии, всю свою власть и все то, что было ему дорого, Брок просирает так же, как живет — по праву сильного и из позиции власти.       Сожаления? Локи не чувствует — ни себя, ни чего-либо иного. Перед работой в понедельник заезжает за новым телефоном, покупая полностью идентичный старому во имя бессмысленной стабильности, что есть у него и так. Не безопасная. Не защищенная. Абсурдная и пустая стабильность того ожидания, в которое он проваливается с момента, как называет Огуну имя. Как много времени тому понадобится? Ему не хватает всех лет знакомства с Локи, чтобы оказаться чуть меньшим ублюдком, чем все остальные. Ему не хватило бы никогда и сотни подобных. А Тони, конечно же, говорит о непричастности — до востребования. До момента, в котором Локи предлагает ему заткнуться нахуй. До момента, в котором Локи гонит его прочь.       И Тони его слушается, будто идеально дрессированный пес, потому что вот ведь, вот ведь оно — Локи приходится сдохнуть к чертям, чтобы его начали хоть немного уважать и начали с ним хоть немного считаться. Локи приходится убить пятерых. Или шестерых. Или просто всех.       Чтобы перестать быть сраной мебелью, мелькающей попусту перед чужими глазами.       И разве же он является таковым для Брока все прошедшие годы? Нет, определенно нет, но Брок — позволяет себе. Секс, или любовь, или предательство, или просто ложь ровно так же, как позволяет себе спрятать мутационный ген среди собственной крови, имея при себе знание о гене Локи. В тот раз Локи позволяет ему это, потому что Брок объясняется. В этот раз — отстреливает его, потому что есть предел, есть граница, и за той границей любые факты, любые оправдания и объяснения не являются валидными больше. Брок же лжет, что считается с ним, так и продолжая не то что выдавать информацию порционно — он не выдает ее вовсе. Пока жопу не прострелит, пока кто-нибудь не умрет, пока небо не рухнет на землю — он не отдает ее, решая в одного: это Локи знать не нужно. Ещё вон то. Ещё какие-то дополнительные, сторонние вещи.       Потому что Локи не выдержит? Он живет среди их бесконечной, бессмертной власти, он живет среди их пиздежа, недомолвок и лжи, выдерживая их — он может выдержать, что угодно. А ещё отказывается судить их, каждого из них, вновь и вновь, но они делают именно это. Выбор или свобода, возможность распоряжаться реальностью, возможность принимать решения — Брок забирает у него это точно так же, как среди осени забирает и Тор, просто не рассказывая о приходе Тюра с Бюлейстом, просто не рассказывая об угрозах, просто не оповещая.       Круг сужается.       И тогда Локи говорит ему единое верное, единое корректное, что может существовать — с самим собой и своей больной башкой он в состоянии разобраться сам, пока вся власть Тора начинает ровно там и там же заканчивается, где существует вопрос физической защиты. Тор слышит его. Никто больше — не удосуживается приложить усилия. Локи ведь просто слабый омега? Локи ведь просто трусливый, и беспомощный, и не сможет выдержать какой-то блядской чужой интрижки из прошлого?! Стереотипные суждения, приотворяющиеся обеспечением безопасности, являются неуважением в собственной крайней степени и будут таковыми всегда. Что он должен знать, что он может выдержать, на что он способен в действительности — они смотрят сквозь, даже когда притворяются, что глядят в упор, потому что на самом деле «омега» это не половая принадлежность.       «Омега» это клеймо бесправности и беспомощности.       И Брок показывает это во всей красе — ни его навыки, ни его твердость, ни все, что есть в нем, не перевешивает больше. И Огун оказывается ничуть не лучше. И каждый, каждый, каждый… Проклятые мертвые боги, гребанный Фандрал остается почти единственным, кого Локи удается не возненавидеть за все прошедшие недели! И вся абсурдность жизни возводится в абсолют: пока чужая кривая эволюции быстро валится к его ногам — Фандрал и правда старается. Нравиться от того больше не начинает. И вряд ли оказывается одарен среди мыслей Локи большим уважением.       Но так или иначе — вторым же заданием после подготовки документов повышения для Джека Локи просит у Пеппера найти несколько выставленных на продажу, подходящих для реабилитационного центра зданий.       Локи говорит: это будет второй центр для бет.       Пеппер точно желает спросить, для чего им второй, если первый так и пустует, не отремонтированный и не подготовленный к открытию, но все же не спрашивает. Тихим голосом, что точно имеет великое знание обо всем произошедшем или какой-то его части, Пеппер просто соглашается. Локи же вязнет, и тонет, и опускается на самое дно напряженного, плотного ожидания. Это случится сейчас? Это случится восемью часами позже? Ещё день или три? Питер присылает ему сообщения с одноразовых номеров раз в четыре часа, уведомляя почти с завидной верностью — Лаувей все ещё в коме. Вероятно, Питер беспокоится за собственное плечо, за всю собственную шкуру, за что угодно другое — они не учатся. Они не умеют. Они не желают. Властвуют над теми, кого именуют слабыми, с помощью страха — сами же под чужой властью поджимают хвосты от ужаса.       И это совершенно не удивляет. Весь тот мир, все те автоматические мысли, все те знания, в которые ему временами так не хотелось верить… Все оказывается именно таким. Мир альф — выстроенный для альф. Ничем не отличных от других, а все же возомнивших себя, поставивших себя на пьедестал почета и верховенства, надрачивающих на собственную, исключительную против омег да бет силу, облизывающихся на выглаженное по шерстке эго.       Омерзительнее этого может быть разве что посиневшее, мертвое тело новорожденного, только вытащенное из утробы, и то даже это сравнение является для всех этих ублюдков комплиментом.       Локи ведь не стоит знать? Локи ведь так сильно расстроится, Локи ведь будет так страшно, если он узнает? Это не является защитой и с натяжкой может быть названо опекой. Это лишь власть и все ее происки, все то, что является ее частью. Ровно то — о чем Тор орет ему прямо в лицо, будто ополоумев, среди отельного номера у подножия Альп в декабре. Его, Локи, убийство не будет стоить им ничего. Плечо Брока заживет и он найдет себе новое место, где сможет разместить свои управленческие замашки и весь свой гонор. Тюр выждет какое-то время и либо перейдет в наступление сам после смерти Лаувейя, либо дождется момента, когда обнажится несостоятельность Огуна и Лаувей вернётся, что к жизни, что к власти. И злоба Бюлейста никогда, никогда, никогда не обернётся, чтобы взглянуть в глаза той реальности, которая отличается.       Для подобного нужно слишком много храбрости, которой никто из них не обладает.       И оставаться погаными, бесчестными и лживыми мразями оказывается легче.       И они выбирают — оставаться ими.       Локи просто возвращается к работе и растягивает губы в пластмассовой улыбке в ответ на каждый вопрос тех омег, что замечают — Брока нет день, Брока нет два. Приходит вторник? Брока все ещё нет. Брок просто уезжает в небольшой отпуск. Брок, вероятно, может задержаться в нем. Но с ним все в полном порядке и его предательства — не существует. И это, конечно же, является ложью, но, произнося ее, Локи не сомневается в том, что она не походит на всю ту, которую Брок позволяет себе сам.       Потому что Брок решает за него, что он может выдержать и с чем не справится.       Потому что Локи ни за кого ничего не решает, лишь продолжая делать то, что делает и всегда среди территорий Regeneratio — он ограждает омег от той реальности, в которой все альфье уродливо, и жестоко, и неуважительно, в которой все это повсеместно, на достаточное время, чтобы омеги успели вырасти. Чтобы они стали сильнее. Чтобы после их исцеления, они могли бы столкнуться с этим и против этого, против этой правды выстоять.       Да, и такие, как Брок, тоже. Все ещё есть и другие? Локи отказывается мыслить, обдумывать или разбираться, просто возвращаясь к работе, но, да, да и да — такие, как Брок, тоже. Они не будут бить руками, но их чудное, милейшее насилие отлично умеет мимикрировать. Их власть умеет мимикрировать. Их неуважение умеет прятаться в текстурах. И сами они лгут, они притворяются, только та истина в единый миг обнажается по итогу все равно — уважения не существует ровно как и равенства. Локи ведь не сможет выдержать этого? На Локи ведь и так куча дерьма навалилась? Брок решает за него, лишая его выбора, отгрызая часть его свободы и притворяясь, что это в порядке вещей.       Но это не так.       Лишь унижение. Лишь неравенство положений. Брок позволяет себе судить, потому что уверен, что стоит выше и весит собственной фигурой больше — Локи не позволяет себе судить так же, как не позволяет отвечать насилием на насилие, чтобы не становиться с ними со всеми на один уровень. Даже при том, насколько он презирает их всех, даже при том, как сильно начинает ненавидеть их в последнюю пару недель, даже при том, что временами ему хочется перегрызть глотки им всем — он все равно уважает их много больше, чем они его.       Как много может выдержать? Он покупает себе новый телефон в понедельник утром, по пути в главный центр Regeneratio. Переносит старую симку. Переносит все файлы и данные. Но телефон молчит на любые входящие — ему больше некому писать, потому что все мертвы. Только сам он звонит Пепперу по делу Джека и его повышения где-то среди полудня вторника, где-то с два часа назад, а ещё выдает поручение вновь взяться за поиск выставленной на продажу недвижимости. Та самая мысль, что притворяется не обдумывающей и является бесчувственной до самого собственного основания, петляет меж закоулков сознание, приводя, приводя, приводя — Фандрал старается. Бюлейст же орет криком агонии где-то среди субботы. И Тюра ломает, пускай он и пытается прятать это — все равно подписывает запрет первым.       Но Локи — выдает Пепперу задание найти ещё одно здание для ещё одного центра для тех же бет. Поклясться мысленно, что оно будет именно таковым по итогу, у него, правда, так и не получается.       Ожидание просто топит. Конечно, делает ему скидку, конечно, расщедривается на акцию бесчувственности, только это вряд ли является заслугой самого ожидания. Локи умирает среди нового февраля ничуть не меньше, чем среди прошлого — здесь у него просто не оказывается возможности запереться ни в единой из существующих в мире комнат. У него есть работа. У него есть обязательства. У него есть ответственность за омег в его реабилитационных центрах. Решение о том, чтобы ввести Тони в курс дел, выставляется на стоп само собой, а ещё точно пахнет все тем же опасным и недопустимым промедлением, но видеть его, говорить с ним… Локи не желает. Локи не собирается делать этого. Среди тех выходных, которые отсыпается, среди понедельника, среди той половины вторника, что ускользает между его пальцев — время растягивается на года, одновременно с этим утекая слишком быстро. Он ждёт, замерев и почти не дыша. Он ждёт, чувствуя, как мир несется вперед со скоростью сверхзвукового истребителя.       Во вторник садится и создает на экране компьютера новый текстовый документ — промедление не является валидным, как и любые альфьи факты, оправдания или объяснения. Он подписывает документ именем Пеппера и на случай собственной смерти. Успевает даже расписать план, подтемы и добавить в скобках важные пункты, касающиеся разрешения на закупку лекарственных препаратов и принципов отбора альф в группы быстрого реагирования. Успевает не столь много, но телефон в его кармане вздрагивает уже и сам собой.       Входящее сообщение.       И знакомый, пускай вряд ли наизусть номер.       Тот самый номер, что говорит… Язык фактов?       «Ты забыл у меня книгу. Я буду дома после восьми. Заедешь, чтобы забрать?»       Локи всматривается в экран пустой, не перенесенной из прошлого телефона переписки с дурным, лицемерным контактом, и почти слышит, как мигает среди текстового документа компьютера вертикальная полоска — она предлагает продолжить писать и не отвлекаться. Она поторапливает его. Она нагнетает… День или три? Ещё восемь часов? Или прямо сейчас? Если Лаувей придет в себя или будет отключен от аппаратов — Питер напишет Локи мгновенно. Если Огун выполнит заказ, вероятно, напишет тоже, а после даже не будет уволен нахуй, но не увидятся они уже ни единожды. Все общение с ним так и остается среди двоичного кода электронной почты. Никаких привилегий альфа себе так и не возвращает. Тони же говорит, говорит, говорит — он не был причастен.       Но он знал. Он знал и он решил не рассказывать так, будто бы это не касалось Локи вовсе. Напрямую или косвенно? Фарбаути не умер. Где-то там, среди родов и собственной, случайной смертью. Где-то там, от переутомления и вынашивания четвертого ребенка подряд. Фарбаути не умер, Фарбаути не должен был умереть и Фарбаути — лгал. На протяжении всех пяти писем, в каждом из них, пускай и не в каждой строчке, он лгал, выписывая чернилами и слезами страшную, злую сказку, потому что однажды тоже решил — Локи стоит знать все, но не мелкий нюанс.       Локи ведь будет больно? Локи ведь не выдержит? Или же — Локи не поймёт и будет в озлобленном, жестоком бешенстве?! Любой контроль существует во имя того, чтобы обезопасить уязвимое, но об этом никто никогда не рассказывает. Уязвимость на самом деле исключительна и есть исключительно у омег да бет. Альфы на самом деле бессмертны и неуязвимы. Но они — контролируют; и пока то есть, пока то продолжается, оно продолжает обличать шаткость их положения. Все дело в том, что Локи не выдержит правды, или в том, что Брок не выдержит его реакции? Все дело в том, что Локи будет больно и он не справится, он просто не сможет ту боль переварить, или все же в том, что будет с самим Огуном, когда будет произнесено признание? Трусливые. Бесполезные. И немыслимо, но попусту жестокие ублюдки — Фарбаути становится им ровней отнюдь не за итоговое собственное решение, но за те самые письма, в которых рассказывает Локи все.       Не рассказывая единого.       Не рассказывая, как сбегает нахуй сам, бросая и все, и всех, и отказываясь от любой ответственности за тех детей, которых заставил себя полюбить, чтобы их любил хоть кто-нибудь, но которых не желал рожать.       Ожидание пытается вдавить его в текстуры реальности, но Локи поступает много умнее. Тратит время на групповое убийство. Растрачивает время на сон. Закапывается в работу. Ожидание давит все равно — он ничего не чувствует и это не везение. Он просто садится и начинает писать, не завещание, но полные, дотошные указания для Пеппера: как продолжать поддерживать в Regeneratio жизнь, как продолжать развивать его, как продолжать расширяться.       После того, как Локи убьют.       Поджав губы, он поднимает глаза к текстовому документу, делает медленный вдох чуть поглубже. Тор желает видеть его? Про книгу скорее всего лжет. Либо успевает ее украсть. Либо Локи просто забывает, как оставляет ее вне границ какой-то сомнительно своей территории, и потому ее никто не забирает вместе с остальными его вещами. Реальность не имеет ни веса, ни смысла, потому что Тор — желает увидеть его. Это желание принадлежит альфе, а значит оно важнее любого чужого. Значит оно будет ждать, значит оно придет само, не дождавшись. Для чего Локи оставляет его в живых? Это не милосердие, но милостыня без надежды на что-то лучшее. Это пожертвование. Это лишь какой-то собственной сотой частью — благодарность.       Ни единого удара. Ни единого изнасилования. Ни единого, острого и больного момента физического насилия.       А ещё искренние и честные извинения.       По итогу правда… Тор желает видеть его? Тор желает и это факт, и здесь не будет вопроса. Локи же нужно дописать не завещание, но план действия для Пеппера. Локи же нужно сделать ещё кучу работы. Локи нужно искать строительную бригаду, ждать от того же Пеппера списка выставленных на продажу помещений и в среду у него сессия со Стивеном. Среда будет завтра — в том самом дне, в котором его может не быть. Но Тор ведь желает! Медленным, утомленным не физически, но будто бы всем собственным духом движением прикрыв глаза, Локи качает головой и кисло, в отвращении усмехается. Как может позволять себе ждать многого от тех, кто не способен ни на что вообще? Ожидание придавливает наперекор и вопреки. Ожидание будет, и будет, и будет давить, пока Лаувей не умрет, пока не умрет сам Локи или пока оно не продавит.       Сквозное отверстие или окровавленную дыру? Потянувшись ладонью к лицу, Локи потирает переносицу, вновь смотрит на текстовый документ. Вероятно, к вечеру он успеет дописать его и краткая, быстрая поездка к Тору поможет ему отвлечься, чтобы после вновь вернуться сюда и продолжить работать. Он возьмет с собой Джека. Он может взять с собой целую группу быстрого реагирования. Это ведь случится сегодня? Через день или три? Ожидание никогда не окупается, пускай ему и хочется — надеяться, что именно это окупится как можно скорее и не окупится никогда одновременно.       Лаувей ведь… И правда умрет? Резко, быстро вдохнув, Локи дергает головой, откидывается на спинку кресла жестким движением и отписывает ответ без единого использования системы осмысления или торможения. Тор ведь желает? К черту его, к черту его ложь, к черту его лицемерие и к черту их всех. Выдолбив твердостью кончиков пальцев ответ по клавиатуре, он отправляет его, скидывает телефон на поверхность стола и трет лицо уже обеими ладонями.       Перед глазами, будто тоскливой издевкой стоит эфемерный запах свежей, ещё теплой выпечки.       Но телефон молчит, не принося никакого ответа на его обратное сообщение. Во имя пятиминутного спасения от гнетущего ожидания? Во имя мертвых, несуществующих надежд? Или во имя исключительного, омерзительного желания поглядеть на бездарность и низменность чужой власти вновь?       У того, что мертво, имени нет.       «Я заеду в девять.» ~~~       Он все-таки берет с собой Джека и пару альф из той группы быстрого реагирования, что подчиняется именно ему, но на подъезде к жилой башне решает оставить их в машине. Только номер экстренного SOS-сигнала в приложении Regeneratio меняет — телефон Брока удаляется, телефон Джека вписывается… Идеально? Ехать оказывается не так уж далеко. От главного реабилитационного центра до дома Тора дистанция меньше квартала и, быть может, лишь благодаря этому Локи не опаздывает, успев потерять счет времени за составлением то ли завещания, то ли памятки для Пеппера.       Ровно в девять он переступает порог жилой башни, входя в залитый светом холл из фонарного сумрака улицы. Знакомого лица Нила за стойкой не находит, но того, другого консьержа все равно приходится предупредить. Кто он, куда он направляется, да, Тор Одинсон в курсе и ждёт его… Тот консьерж, немного нервный, явно работающий не столь давно, выглядит достаточно молодо, а ещё не выглядит альфой, но Локи мыслено отказывается, что разбазаривать собственное, мертвое добродушие, что улыбаться. Стоит Чарльзу, как значится у него на груди, поверх перекрутившегося бейджа, дозвониться до квартиры Тора и получить от него всю ту же правдивую информацию, которую ему дает и сам Локи, как путь сразу же оказывается свободен. Локи ведь желает идти? Ему не удается и не удастся сбежать от ожидания так же, как Тони никогда, никогда, никогда не сбежит от призрака Фарбаути, но он делает шаг все равно. Один за другим, один за другим — добраться до лифта, дождаться, пока откроются двери, нажать кнопку с номером этажа, уже пройдя внутрь. От того, насколько все вокруг, кроме разве что Чарльза, является знакомым, ни единое чувство изнутри не вздрагивает.       Музыка в лифте не играет.       Негромко шуршат механизмы снаружи кабины.       За две с половиной секунды до открытия металлических створок звучит оповещающий сигнал — Локи приехал.       Локи дошел. Локи добрался. Локи ведь так сильно хотел? Джек остается в машине у входа вместе с парой альф, которых берет по указке Локи с собой, но ни единого приказа так и не получает. Брать башню штурмом через десять минут или через пятнадцать, ждать SOS-сигнала или не ждать вовсе — верить, что ему удастся выйти из чужой квартиры так же просто, как он войдет в нее, совершенно не получается, но, вероятно, общее отсутствие доверия ко всем проявлениям окружающего мира играет собственную роль.       Правда, не настолько качественно, как могло бы.       Лишь оказавшись на этаже, Локи мыслит вначале о том, что это может оказаться ловушкой, а следом и о том, что Питер с легкостью мог вновь упустить самое важное. Питер мог допустить пробуждение Лаувейя. Питер мог допустить его неофициальную выписку. Стал бы Лаувей использовать Тора, чтобы заманить Локи? Среди поместья Лафейсонов говорил так, намекал именно так, но фактически в этом не было большого смысла: в каждом из прошедших дней Локи был все так же среди его раскрытой ладони, как и раньше. Все умерли, но — ничего значительно не изменилось. Разве что Брок был уволен… А Огун не удивительно оказался паршивой мразью. Бюлейст все ещё желал ему, Локи, смерти. Тюр был просто странным.       Будто вернувшись на пять с половиной месяцев назад, Локи поднимается на нужный этаж — головой не крутит. Квартиры не выискивает. На руках не содержит никаких обязательств. И в действительности не верить, что удастся выкрасть у существования в этом городе ещё сколько-то времени на жизнь. Все меняется уже, но общее остается как будто бы неизменным. Та вечная угроза. То самое отсутствие безопасности. Или просто ощущение… Он знает холл жилой башни, будто собственные руки, ничуть не хуже зная этаж и прекрасно помня код электронного замка, находящегося сбоку от двери.       Сейчас тот оказывается отключен.       Тому альфе, что живет внутри, ведь нечего бояться? Это вызывает определенный, колкий смешок, но, звуча внутри, тот так и не прорывается на поверхность. Выражение лица Локи не меняется, оставаясь мертвым и пустым. Движения тела не покрываются дрожью. Тор ведь желает видеть его — либо крадет книгу, либо лжет о ее наличии, либо находит среди гостиной и просто использует. Для мести, для отсроченного возмездия, для чего-либо иного… Чего он хочет в действительности? Стучать в дверь просто не приходится. Подойдя достаточно близко, Локи замечает отключенное электронное табло замка сбоку, замечает мелкую щель приоткрытой створки.       И единая злая, злая, злая и точно жестокая мысль дразнит сознание откуда-то с глубины — быть может, ему удастся почувствовать тот самый запах свежей, теплой выпечки… Что случится тогда? Самым главным остается — выйти прочь на своих двоих или хотя бы выйти просто. Верить в лучшее не получается. Хорошее пасует тоже. А весь прошлый позитивно-подкрепляющий опыт явно балуется, но выдразнить сознание легкостью и беспечностью у него так и не получается.       Да, Тор бережет ближний круг.       Но — как долго то будет длится.       Кем он является теперь, этот носитель языка фактов, этот альфа с красивыми руками и дикой, животной жаждой власти? Тот самый, что забирает у священника картонку с распечатанным текстом, потому что когда-то до того Локи говорит, что не желает целоваться на людях — оказывается тем же, кто среди ночи срывается на него, потому что Локи отказывается отдавать ему привилегию позаботиться о себе. И как только смеет альфе отказывать…! Кем Тор является в реальности? Та точно множит его лица, оттеняя их разными цветами подсветки, но банальное ожидание найти его прямо за порогом так и не оправдывается. Локи открывает дверь. Локи проходит внутрь, переступая порог и прикрывая дверь за собой — не до конца. Потому что существуют правила, которые никогда не будут условностями. Потому что существуют предписания реагирования в определенных ситуациях.       Тор ведь желает видеть его? Локи не желает вовсе, отказываясь мыслить — ему хватит денег на то, чтобы заменить любую забытую книгу. Ему хватит оставшегося, краткого времени его жизни, чтобы купить ее. Но он же приезжает все равно… Почему, почему, почему — все дело в придавливающем ожидании и отвлечении. Тор желает видеть его, и Локи позволяет, чтобы использовать его существование. Локи просто просчитывает вероятности.       Локи просто знает правила — соглашается все равно, все равно приезжает, все равно переступает порог, зная с точностью до сотых: он теряет тоже. Как минимум, привилегию погрузиться в запах чужого, фонового и успокаивающего феромона. Как минимум, привилегию обжираться иллюзиями о том, что брачного контракта хватит, самого фальшивого брака хватит и Лаувей оставит его в покое. Как минимум…       Тор не ждёт его за порогом, но ждёт просто. Где-то среди гостиной, среди самого центра собственной территории и всего своего альфьего поднебесья. Локи находит его взглядом секунда в секунду с тем домашним, расслабленным видом, который находит тоже. Привычно? За пять с половиной месяцев, будто при подготовке к важному, жизненно важному тесту, ему удается выучить множество незначимых, пустых фактов о том альфе, что легким, чуть нервным движением перекатывается с пяток на носки прямо у него на глазах. Что он носит дома, что он любит есть, как часто пьет чай, как хорошо готовит и опускает ли крышку унитаза после похода в туалет. Как крепко спит, каково его расписание, насколько безопасно быть к нему ближе чем на крайний шаг. Насколько безопасно оставлять на него все свои кружки, уходя? Ни единой больше, ни единой, кроме той уродливой и подаренной Бальдром, Тор так и не разбивает. Все те, что остаются в его квартире, когда Локи съезжает, в целости и сохранности оказываются собраны теми людьми, которых вызывает Брок и за которыми Брок следит.       Это имеет какое-то значение? Тор точно желает поздороваться с ним, но замечает не закрытую до конца дверь и просто закрывает сам — собственный только приоткрывшийся рот. Вздыхает. И вновь перекатывается с носков на пятки, что тот же Тони. На самом деле Локи ему вовсе не верит. На самом деле Локи просто приезжает за книгой, за попыткой побега от ожидания или за тем, чтобы предупредить любую будущую угрозу в виде всех желаний Тора, которые никогда не смогут насытиться — но Тор ни от кого не бежит. Лжет себе слишком долго, что Джейн не оставляет за собой кровавого следа потрохов. После ложь обнажает. Что насчет похорон? Там, где Тони бежит от чужих, дорогих его сердцу, десятилетиями, Тору бежать не приходится, но это нервное перекатывание, это ожидание, эта невозможность придумать единую мысль, чтобы после облечь ее в слова… Где же теперь весь их гонор? Вся эта их вечная правота, все их вечное верховенство? Они не отличаются ничем, кроме выдуманных друг для друга привилегий по праву сильного, из позиции власти.       И все равно Фандрал почти блюет от вида синяков Бальдра.       И все равно Бюлейст орет так, что, не будь его сердце мертвым и каменным, оно бы точно сдохло на месте.       И Тюр — подписывает запрет на приближение первым; а, впрочем, о нем, именно о нем, не хочется думать даже больше, чем о все ещё гипотетической смерти Лаувейя. За убийство Видара и за присланные в субботу сообщения? Локи отказывается. Локи не собирается тратить на единое подобное размышление то собственное нутро, что до сих пор мертво, потому что оно не будет таковым долго. Потому что когда-нибудь, потому что вскоре вновь случится что-то, что будет много более жестоким, чем возвращение Тони — Локи придется справляться с этим быстро, сосредоточенно и в одиночку. Локи придется справляться так же, как и всегда.       Рассчитывает ли Фарбаути на что-то иное, когда съебывает нахуй на ту сторону, спасая собственную жопу? Локи не имеет ни малейшего понятия, что из всего этого говнища и в какой последовательности будет рассказывать Стивену в том завтра, до которого, быть может, доживет. Локи просто переступает порог чужой территории здесь и сейчас. Локи просто не запирает дверь. И Тор, который, вероятно, желает поприветствовать его — отмалчивается. Он видит. Он знает. И ничего фактически не меняется, пускай меняется почти будто бы все… Еле задев подошвами ботинок в притворном уважении коврик на входе, Локи делает первый шаг вперёд, после делает и второй. Без промедления. Спокойно. Сухо. Пусто. Что ещё Тор может сделать ему? Вряд ли станет угрожать, вряд ли станет орать, вряд ли… Тор желает видеть его — Локи мыслит о том, что ему нужно быть настороже, не мысля вовсе, для чего все это происходит.       Или для чего соглашается сам?       У него есть оправдания. У него есть ложь. А на Торе мягкие, домашние штаны и черная футболка. Он босиком. Это все — его мир. Пустая кухонная столешница, пустая плита, пустой на все кружки Локи кухонный шкафчик. На поверхности высокого обеденного стола стоит открытый ноутбук, рядом лежит пара отчетов. Чем ближе Локи подходит, тем больше деталей замечает, потому что детали зачастую — важнее чего-либо другого. Тор вот, к примеру, просто смотрит на него и молчит, а на краю обеденного стола лежит книга.       «Джейн Эйр». Издание на французском.       — Привет, — то ли его голос звучит слишком неожиданно, то ли сам Локи, замедлившись, успевает слишком засмотреться на книжный бок. Не вздрогнуть кратко, мелко, от звука не получается. Тор все же говорит, Тор так и смотрит на него. Все ещё всматривается? Локи останавливается в трех шагах от него, поворачивая голову почти без резкого и вовсе без злого движения. Все те чувства, которых не остается — они растрачиваются на Тони в субботу, или они растрачиваются на работу, или они просто мертвы. Локи не знает вовсе, не чувствуя страха и лишь видя, как мысли почти лениво напоминают о важном.       Не подходить близко. Не провоцировать. Улыбаться? Он даже не скалится. На приветствие не отвечает. От всей привычности, от всей обыденности Тора и того его поднебесья, что теперь вновь принадлежит ему безраздельно — просто отворачивается. И прячет ладони в карманы зимней куртки, будто дублируя чужие, спрятанные в карманах домашних штанов. Говорит:       — Чего ты хочешь? — без разговора о погоде или несуществующих делах. Без любого левого, лишнего обсуждения. На поверку и в реальности книга оказывается существующей, книга та, что лежит на краю обеденного стола, действительно Локи принадлежит и Тор даже не лжет — это ничего не значит. Ничего уже не изменится. Хоть что-нибудь когда-нибудь оживет? Локи тратит половину ночи, чтобы привести себя в чувство, но на самом деле добить тем видео, включенным на повторе, и эта пытка срабатывает на отлично. Теперь он может работать. Теперь даже приход Тони не расшатывает его на дни или недели. Удивляет ли хоть кто-нибудь наличием человечности, но, впрочем, Фандрала ему вовсе не жаль.       И Тора не жаль тоже — хотя бы потому что Тор является точно единственным, кто явно выходит из всего происходящего без потерь.       Тех, которые для самого Локи являются привилегиями? Он задаёт вопрос без приветствия уже после того, как переступает невидимый порог гостиной и пустым движением сжимает в пальцах телефон, только сунув руку в карман. Чтобы нажать нужные кнопки сразу, чтобы не допустить промедления, чтобы не допустить ошибки и… Когда он просыпается в воскресенье вечером, в кухне уже не пахнет выпечкой. Зачерствевший, холодный круассан так и валяется поверх бумажного пакета. Валяется и молчит, даже не пытаясь выглядеть укоризненно. Локи его просто выбрасывает. Локи выливает кофе из бумажного стакана, выбрасывая и его. Когда подхватывает со стола бумажный пакет, сминает его в пальцах почти жестоко — еле-еле, но все же бумага тогда так и пахнет.       Какое-то тепло. Какая-то свобода. Какая-то дурная, очень лживая безопасность. Медленно, глубоко вдохнув, Тор не отвечает ему, вместо этого отворачивая голову куда-то в сторону темных панорамных окон, за которыми вечерний Бухарест отказывается прятаться и выбирает стоять до конца. Вероятно, Тор готовит длинную, душещипательную речь? Быть может, какие-то бессмысленные признания? Локи не стоит, не стоит, не стоит мыслить об этом, потому что, если это случится, он очень захочет хохотать, но захохотать не получится. Вряд ли даже получится напомнить о самом первом пункте брачного договора. Только ведь… Временами это просто случается, с ним же происходит точно впервые. Не настолько глубоко пробирается, чтобы стало опасно. Не настолько обживается, чтобы было не выгнать. Красивые, красивые, красивые руки и запах свежей, ещё теплой выпечки — покоряют не они, потому что не покоряет ничто. И язык фактов оказывается простой болтовней. И обязательства не исполняются. И война…! Тор вздыхает тяжело, отворачиваясь прочь и буквально выдавая ему карт-бланш — Локи может просто сделать три шага до стола, взять книгу и выйти.       Если сделает это быстро, если на обратном пути побежит, если не будет глупить и оборачиваться…       Он остается на месте. Пустым взглядом задевает гладко выбритую щеку Тора. Касается скоса челюсти и мочки уха. Дурная мысль на самом деле является жестокой — ни душещипательной речи, ни тем более признаний реальность не услышит. Сам Локи — просто дурак. А Тор, вероятно, просто хочет напомнить ему парой угроз о неразглашении информации насчет строительства или насчет мутационной триады, Тор, вероятно, желает потребовать с него компенсации… В это вовсе не верится. Ни в единую часть. Ни во все вместе. Все то, что должно было быть сказано, было сказано уже. Все то, что они должны были обсудить — они обсуждали это на протяжении пяти с половиной месяцев. Новый брачный контракт, паршивый и проклятый, Локи был уже не нужен, пускай та завтрашняя сессия со Стивеном… Какова в действительности была вероятность, что он придет на нее? Тор молчит. Всматривается то ли в окно, то ли в весь февральский сумрак Бухареста. Больше с пяток на носки не перекатывается.       Он выглядит слишком привычным, но испугаться этого у Локи так и не получается. Он ведь жил с этим альфой? Жил, завтракал, ужинал, вместе с ним спал и смотрел фильмы, с ним же занимался сексом, с ним же ругался. С ним же — учился разговаривать. И вряд ли целенаправленно учился не бояться его, но итог был банален: ни единой мысли о том, что он может не выйти отсюда с той же легкостью, с которой вошел, почему-то совсем не было веры. Что Тор мог бы сделать ему? Тор молчит. Медленно, тяжело вдыхает вновь, раздувая грудь, но с места так и не сдвигается. Разве что голову поворачивает, говоря:       — Я хотел вернуть тебе книгу, — и «ничего» становится ответом. То самое, что остается от их фальшивого брака, от их дурного, держащегося на взрослых, взаимных договоренностях брачного контракта или от всей их команды. Они ведь действительно успевают стать ею? Тор поворачивает голову назад, замирает собственным взглядом где-то на его, Локи, лице. Смотрит в глаза. Не отворачивается больше. И ничего так и не требует. Кем все же является, а все равно ведь остается — тем самым умным альфой, который распознает ложь в первую же их встречу, тем самым умным альфой, который объясняется за сомнительную историю с Джейном и увольняет Лайела сразу же, как только Локи высказывает недовольство его грубостью. Усмехнуться ему в ответ сейчас у Локи не получается. Здесь не существует победы так же, как не существует жизни — все умирает. А Тор выглядит домашним и в той его домашности слишком много уязвимости.       Он может позволить ее себе по половому признаку или потому что знает, что Локи не за что на него нападать?       Злая работа, несущая войну далеко и дальше, под руку с нетронутым ладонью насилия ближним кругом сводит все обстоятельства к нулевой точке. Бояться его до дрожи пальцев не получается так же, как не получается больше чувствовать. Уважать его просто не хочется. Только если за спокойный, прямой взгляд? Только если за ровную инстанцию? Тор истрачивает с минуту на явное размышление, после же откликается — он слишком умен, чтобы оказаться глупцом или поверить, что ему ещё удастся… На самом деле он не нуждается. Присутствие Локи в его жизни ничего не решает, сам Локи — просто дурак. На самом деле у Тора все будет в порядке без него, на самом деле его жизнь останется полноценной. Только если ему придется перебирать пару-тройку мелких проблем с объяснениями перед Фриггом да Альфердом, но эти проблемы не настолько велики, чтобы Тор не мог бы справиться с ними сам. Неволить Локи, забрать его себе, сковать и не выпустить — Тор качает головой еле заметно и делает первый шаг в сторону стола. Взгляд отводит. Находит вниманием книгу. Все начинается отнюдь не здесь, но именно среди той гостиной, которую Локи знает так же хорошо, как всю собственную квартиру или все собственные реабилитационные центры, все заканчивается. Привилегия бесчувственности позволяет ему не задумываться. Привилегия неощутимого смрада мертвячины, который точно есть теперь где-то среди его плоти, позволяет не ощущать.       Тот самый чужой запах, фоновый и безопасный… Локи обретает все то, что делает его неуязвимым на часы и дни, Локи обретает все то мертвое, и теряет все равно. Глядя на то, как Тор достигает обеденного стола, наблюдая за тем, как он подхватывает книгу с его поверхности — тот самый его запах, фоновый и безопасный, нашептывающий о невозможной свободе, вряд ли был иллюзией, но в том была суть войны.       Не имело смысла соглашаться или отрицать до крайнего было что-то из этого важно для Локи или нет — все было мертво.       — Если когда-нибудь… — Тор возвращается на то же место, вновь открывая рот и произнося бесполезные слова, которые ничего не изменят и ничего не восстановят. Где-то среди его глаз, среди тех голубых радужек, что случайно успевают стать привычными в собственном взгляде за прошедшие пять с половиной месяцев, Локи видит то, чего искать не собирается — большая маленькая грусть и объемная жестокая боль. Тор качает головой вновь. С промедлением протягивает ему книгу, но ближе не подходит. Он теперь знает правила ничуть не хуже самого Локи, пока Локи смотрит ему в глаза, мысля слишком случайно. Здесь можно было бы выбрать умереть? Он мертв уже. У него впереди пара дней, или неделя, или даже пара месяцев, но итог будет один.       Даже если Огун справится, на его место придет Тюр, на его место придут другие и где-то там, за границей выживания… Пеппер справится? Локи оставит ему инструкцию. Локи оставит ему все собственные знания. Локи припишет кратко: если что-то будет необходимо, Тони поможет, но на его храбрость рассчитывать не стоит. Самое главное: ещё хоть сколько-нибудь и лучше бы дольше его самого — Regeneratio будет жить. Это ведь ещё кому-то нужно? Они несут мир, вот что они делают среди всех реабилитационных центров. Они несут мир, выстраивая его мелкими детальками бракованного LEGO, и это окупается даже вопреки всем тем омегам, что вновь и вновь выбирают лживую, сладкую сказку. Единожды случившееся насилие будет продолжаться всегда. И Тор продолжит… Тор так и не договаривает. Поджимает губы, вдыхает медленным, тяжким движением грудной клетки.       Локи не станет рассказывать ему ничего из того страшного, что ждёт его самого впереди, Локи не станет и благодарить. Они знакомятся друг с другом из месяца в месяц, и это знакомство спасает его дух так же, как после убивает его, и это знакомство по итогу спасает его тело, забирая с территории горящего поместья Лафейсонов. Но Тор — делает выбор. Упрашивать его изменить себе? Умолять его или делать бессмысленные, пустые признания не складывающимися в слова предложениями? Тору двадцать восемь. У него есть ценности, у него есть определенная, достаточно узкая мораль, а ещё он знаком с языком фактов. Он тот язык носит с собой, доставая временами по собственной прихоти. Но отнести его к категории от двадцати двух до тридцати двух уже вовсе не получается, пускай в нем есть и наглость, и ложь — он знаком с какой-то частью уважения, ему знаком этикет.       И сейчас, и прямо здесь он ждёт Локи без своего привычного костюма короля мира, а ещё без любой лжи.       Что-то изменится? Локи хочется верить, что они не пересекутся ни единожды больше, что Тор ни единожды не перейдет его миру дорогу своей войной, потому что его смерть разобьет Локи сердце. За всю нежность и всю бережность. За какие-то крохи безопасности, за какие-то песчинки спокойствия и все то доверие… Не ради Тора, но под руку с ним Локи идет против тех самых автоматических мыслей, что по итогу оказываются будто бы реальной правдой. Стоит ли говорить теперь, как дорого это стоит? Локи не говорит ничего. Не кивает. Лишь делает шаг — главное не вдыхать, потому что везения не существует. И тот самый чужой запах, фоновый и безопасный, он больше не является одной из тех привилегий, которые Локи имеет, пускай получил их на время в обладание, даже не стараясь.       Подступив на два шага, он протягивает ладонь, успевает зацепиться пальцами за край книжного тома. Не забирает. Тор морщится еле заметно, его взгляд обращается просьбой — он не выскажет ее. Он знает слишком хорошо. Он слишком пристально всматривается, чтобы видеть.       Все то, что начинается ещё до подписания брачного контракта, завершается днями после его расторжения.       Локи же почти сжимает пальцы, почти забирает книгу из чужой руки. Где-то среди его кармана кратким звуком уведомления раздается и дрожь, и сам звук — они оба прокатываются по его руке от самых кончиков пальцев и до плеча, тело дергается прочь автоматически. И взгляд… Локи не успевает спрятать, Локи не успевает ни сморгнуть, ни утаить так же, как не успевает скорой мыслью себя же успокоить. Это Пеппер нашел пару выставленных на продажу объектов? Это Джек написал с вопросом, когда Локи спустится? В прошедший понедельник Локи заезжает по утру за новым телефоном. Тот выглядит идентично предыдущему. Тот вбирает в себя всю ту информацию и все те файлу, которые Локи в него переносит.       И соглашается на малость, на исполнение желания крайнего смертника — на все сообщения от Огуна Локи ставит специальный звук.       Хочет выставить и на те, что принадлежат Питеру, но возможности так и не оказывается: Питер пишет ему с купленных в сети одноразок. Лаувей ещё в коме. Лаувей ещё в реанимации. Лаувей не покидает пределов больницы. Лаувей ведь ещё жив? От звукового сигнала Тор не вздрагивает, но его печальные, больные глаза раскрываются шире мгновенно — он все ещё всматривается. Он слишком хорошо запоминает правила, пускай Локи и не требует. Локи от него вообще ничего не нужно. Локи от него ничего не ждёт, по итогу все равно получая много больше того, за что можно было бы расплатиться.       — Что случилось? — рука с книгой не отстраняется, пока сам Локи сглатывает через силу и пустым движением делает вдох. Весь тот кислород, что был вокруг только что, исчезает мгновенно, с единым, последним ударом сердца великого зла. Все та мертвая жизнь, что есть внутри — вскидывает голову, признаваясь: это все была ложь. Признавая не существенность и иллюзорность любой неуязвимости, признавая всю жестокую, не опрокидывающую на лопатки, но уничтожающую, уничижительную и жестокую боль. Хоть что-то из всего… Ничто не могло быть иным и все закончилось, Тор же всматривается в него внимательно прямо сейчас, потому что так и не произносит — «что-то».       Вместо этого говорит — «что».       Локи никогда не посмеет что-либо у него просить, потому что никогда не будет настолько богат. Чтобы зарваться на жителя поднебесья? Чтобы просто выдержать слова о дороговизне оплаты, чтобы просто выстоять перед лицом ответной услуги… Или какого-то дрянного очередного долга. Перед лицом чего угодно. Перед лицом чего-то ещё. Ему было бы предпочтительнее и правда умереть, но звук входящего сообщения уже раздается — он принадлежит Огуну. И все прошедшие дни надежда на то, что он справится, что он выполнит заказ, является пустой, потому что он справится точно.       Но Локи надеется. Быть может, хоть в этот раз повезет? Быть может, хоть в этот раз не придется и выстаивать, и терпеть, и держаться? Быть может, Огун ошибется, ошибется Питер, а после Лаувей просто придет за ним и убьет со злости — в Локи нет больше ничего, что нужно ему. Остается лишь мертвый феромон. Остается лишь функционирующее тело. Локи надеется, что Огун справится, точно зная, что не желает этого так же, как не желал никогда, но реальность не предлагает единого цвета, вываливаясь за границу цветового круга и уходя в жестокость монохрома.       Если Лаувей выживет и поймёт, что Локи ему больше не пригодится, если Лаувей выживет и Локи убьет, он пойдет за Бальдром, и никто не станет того защищать.       Если же Лаувей умрет… Тюр будет следующим, кто примет власть? Вся его странность является ложью и через время он за Локи тоже придет, но по крайней мере не знает о Бальдре. И о Торе не знает тоже. И оба они будут жить, и Тюр, быть может, Локи все же убьет, но теперь умирать придется с бесконечной, крошащей внутренности болью, потому что Лаувей — мертв уже. Огун справляется. За отрубленную им голову платит не Локи и за ту отрубленную голову все же платят, только ни проще, ни легче от этого совершенно не становится. И воздуха не хватает. Тело реагирует — угрозы не существует — тело реагирует все равно. Бежать, спасаться, просто уйти, просто сдвинуться с места, найти воздух, найти хотя бы единое место. Безопасности — не существует. И у него никогда не найдется таких богатств, чтобы с Тором расплатиться, но Локи выдавливает все равно, еле ворочая языком:       — Могу я покурить наверху? — без этого привычного «дорогой», почти без мольбы и без любого требования о жалости. Он произносит, потому что ему больше некуда, некуда, некуда… Вернуться к Джеку? У него нет привилегий видеть Локи таким, потому что, каким бы подчиненным Брока он ни был, он является альфой и для альф существует единый закон — любое проявление «омежьей» слабости может быть провокацией для того, чтобы забрать у того омеги власть. Забрать что-нибудь. Забрать что угодно. Взять его под свое шефство? Тор, вероятно, откажет, Тор откажет ему точно и за миг его внимательного, взволнованного молчания, Локи успевает разыскать мысль — на подземной парковке вряд ли будет много людей. Там есть пространство. Там есть хотя бы единая слепая для глазков камер зона.       Будет ли там воздух?       Локи делает натужный вдох носом, забывая напрочь и про книгу, и про любое ожидание, и про любое спасение. Адреналин впрыскивается — Лаувей умирает и от этого сбежать не получится уже никогда, как бы быстро Локи ни бежал и как бы далеко забежать ни пытался. Его тело обращается дрожащей волной напряжения, импульс движения уже требует отступить, потому что — Тор откажет. Тор ему ничего не должен, и у Локи никогда не найдется для него чего-то вроде мольбы. Быть лучше? Прекратить, прекратить, прекратить нести эту чертову войну и не гнать весь его, Локи, мир прочь за порог во имя спасения?       Тору дорога его работа — пусть будет так.       Локи же почти отступает на шаг, собираясь бежать прочь по зову требования, требования, требования всего его существа, но прежде звучит:       — Да, конечно, — и книга, сжатая в чужих пальцах, опускается. И Тор делает шаг в сторону, разворачиваясь, будто открывающая проход дверная створка. Он все ещё смотрит, он все ещё следит, но реагировать на него, держаться от него подальше — больная, жестокая дрожь прокатывается по конечностям Локи, намереваясь сломать что-то из того, что ещё не сломано, намереваясь разрушить то, что является руинами уже и так. Лаувей умирает? Все могло быть иначе — никогда! И оправдаться уже не получится. Ни словами о том, что ублюдок начал первым. Ни словами о том, что вся суть — в самозащите. Оправдаться перед самим собой или самого себя простить у Локи никогда не получится… Тор отступает на шаг, разворачиваясь к нему боком и освобождая путь, и Локи делает тот самый шаг, но не назад. Он шагает вперед, он проносится мимо альфы, еле держа задыхающийся рот, что чувствуется больной, умирающей звериной пастью, закрытым. Сможет ли выйти из этой квартиры с той же легкостью? Ему не приходится даже проверять телефон. Ему не приходится выискивать точность и правду. Огун пишет — заказ исполнен. Заказ доставлен. Чтобы получить, зайдите в пункт выдачи в течение… Сунув сжавшуюся в кулак ладонь назад в карман зимней куртки, Локи пересекает гостиную почти до конца, когда из-за спины звучит: — Мне пойти с тобой?       Теми самыми руками, которыми он дарит цветы… Он разрушает ими миры. Он несёт ими войну. И он же выглаживает Локи по руке, от локтя и до предплечья, по известной, уже выученной траектории. Ни сантиметром выше, ни сантиметром ниже, без требования, без мольбы — прикосновением. Оно приносит слишком много страха, вместе с тем принося позитивный опыт. День ото дня, из месяца к месяцу. Теперь же звучит: мне позаботиться о тебе? Мне уберечь тебя? Мне держать тебя, пока весь мир вокруг тебя разваливается нахуй? Локи замирает на месте так резко, что чуть не валится на пол лицом по инерции. Дергается, стискивает телефон в пальцах, выстаивает на ногах. Как много за все это ему придется заплатить позже — Тор ничего не попросит. И жалобно не звучит, но все его спокойствие, вся его альфья твердость разламывается где-то среди интонации.       Он видит, потому что все ещё всматривается.       Он видит, потому что это все ещё что-то значит.       И Локи говорит, еле притворяясь тем, кто ещё может дышать:       — Да, — пока любая значимость не является решающей. Что у них есть, что между ними осталось — случившееся однажды насилие повторится вновь. Сказки являются сказками. И уходить нужно раз и навсегда. Так, как он уходит однажды из поместья. Так, как выгоняет прочь всех и каждого, когда терпение разламывается. Они обвиняют его, они верят, что он убивает Фарбаути! Тот лжет на пересчет всех пяти писем, потому что решает — Локи не стоит этого знать. Локи не стоит с этим знакомится. Локи просто не выдержит! Держится же как-то до сих пор? В Тюра придется стрелять самому, но, впрочем, Тюру можно будет позволить себя убить — назвать нового имени Огуну Локи просто не сможет. Будет ли то последним, заплатит ли за него кто-нибудь вновь, ничего просто не получится.       Тор же так и не отвечает.       Или отвечает, но Локи просто не слышит. Он уносится вперед, пересекает порог коридора, на его середине срываясь на быстрый, топочущий бег. Ему нужен воздух — воздуха не хватит. Ему нужно продышаться, ему нужно успокоиться, ему нужно покурить, а после забрать книгу, после, быть может, выдержать ругань с Тором… Как много абзацев ему осталось дописать в инструкции для Пеппера? Все забывается, кроме единого выхода, ведущего на крышу, и Локи взбегает по лестнице, не с первой попытки открывает тяжелый люк. В той будке, что ограждает его от крыши, уже холодно, пускай вовсе и не ветрено — становится именно так, когда он вываливается из нее наружу.       На самом вершине поднебесья, под темным небом без единой звезды и среди тех ярких огней Бухареста, что находятся где-то внизу, ширясь друг другом по окружности, действительно оказывается ветрено.       Действительно оказывается совершенно нечем дышать.       Все заканчивается? Тюр придет. Или Брок решит поквитаться за оскорбительное увольнение. Или Бюлейсту выдадут его имя, Бюлейсту просто выдадут свободу и он придет тоже. Но Лаувей — уже никогда. Где-то там, среди больничной койки, где-то в любом ином месте, где Огун находит ему, Лаувей умирает. Локи же долетает до самого парапета на трясущихся ногах, попусту тормозя движение руками и все равно врезаясь грудью в его край. Плоть под зимней курткой всеми слоями одежды исходит острой болью удара, вынуждая задаться вопросом о том, перевешивает ли она и сможет ли перевесить когда-нибудь. Но руки уже несутся, руки находят в кармане пачку и зажигалку, с дрожью омерзения и агонии касаясь телефона вновь. Тот больше не звенит. Не звонит. Продолжает рыдать. Отказывается говорить. Или просто напоминать — для того, чтобы организм функционировал и дальше, ему нужен кислород?       Того больше нет. Быть может, никогда уже не появится. Быть может, то просто пройдёт? Каждое пустое мечтание и каждая надежда на то, что убийства удастся избежать, развеивается по ветру прахом чужого сожженного тела. Каждый шанс на изменения оказывается просран. Каждый, каждый, каждый… Та дверь, что успевает с грохотом закрыться под натиском ветра, открывается вновь почти неслышно и грохает опять. Локи не оборачивается. Раскрывает пачку трясущимися руками, вдыхая быстро, вдыхая все в той же пустой надежде, что мир ещё может оказаться иным.       Проснуться получится? Никогда, никогда, никогда — у него не будет того же, чего и не было. Ласковые прикосновения папиных рук, семейные обеды по выходным, забота и безопасность. Что-то из этого теряется в момент его рождения, что-то из этого он теряет походя. Ему удается вытащить сигарету и даже сунуть пачку в карман, Тор же подступает бесшумно, замирая прямо перед ним. У Локи не получается посмотреть ему в глаза. Все, что было, разламывается сейчас так же, как разламывалось и до их знакомства, но теперь уже до основания — поблизости не найдется ни единого Стивена, что мог бы контролировать ситуацию. Для чего Локи соглашается? По крайней мере Тору хватит хоть чего-нибудь, чтобы не позволить ему перегнуться через парапет и пересечь сетку безопасности, а после выброситься в бесконечную, безболезненную и тихую мглу. По крайней мере — у Тора не найдется для него ничего, потому что Тор ему ничего не должен.       И тот самый запах, фоновый и безопасный… Теплая, теплая, теплая выпечка, напоминающая своей свежестью о свободе, о беззаботности, лёгкости и великой неоправданной надежде: однажды он проснется и узнает, что никто больше за ним не придет, никто не умер, но каждый уже отказался от власти над ним, над его дорогой кровью, над всем, что у него есть. Однажды он проснется и у него действительно будет — теплый дом, любящая семья и целый мир.       Так уже не получится.       Лаувей уже мертв.       И Тор вдыхает звучно, слышно, даже сквозь все порывы ледяного февральского ветра, но так и не спрашивает. Просто замирает прямо перед ним, в едином шаге. Просто присутствует. Просто ждёт. Локи пихает сигарету меж губ, трясущимися руками крепче хватая зажигалку. Движение не оправдывается и та, дешевая, как вся его лживая безопасность, валится ему под ноги, разбиваясь тут же. Локи замирает. Все ещё держа ладони подле друг друга. Все ещё держа голову опущенной, в бесполезной попытке закрыть уже мертвый огонек от пронизывающего февральского ветра. Вздрогнув, его рука тянется выше, будто в замедленной съемке вытаскивает сигарету меж губ.       С шорохом расстегнутой зимней куртки, но без нового вздоха Тор достает из кармана свою зажигалку. Протягивает. А после звучит:       — Я просто хотел, чтобы все жили в мире… Я просто хотел иметь…семью… — и все кусочки разбившейся зажигалки тонут перед его глазами в его же слезах. Сумрачная картинка мутнеет. Сипло и тихо звучит его собственный голос. Локи не отслеживает и не замечает — как это происходит, как это случается, как это просто вырывается прочь и как нижняя челюсть покрывается дрожью. Лаувей ведь умирает? Это не принесёт Локи безопасности — но если принесёт, если вся странность Тюра окажется ему не верным другом, но хотя бы хорошим знакомым, лучше не станет. Человеческая жизнь обрывается. Человеческая жизнь, какой бы она ни была, просто завершается, потому что он называет имя, потому что он набирает номер, потому что он решает — будет так. И это будет заслужено? Ему придется жить с этим. Он же остается сиротой уже. И плечи покрываются острой, больной дрожью. Вместо всхлипа меж губ звучит влажно и больно: — Я никогда не хотел, чтобы кто-нибудь умирал из-за меня…       Фарбаути или все те омеги, что были до него. Лаувей. Каждый из тех, кто сгинул среди прошедшего полудня субботы. Подстреленный Брок. Уничтоженный Сигюн. Или Джейн? Тот самый Шмидт? Тор возвращает зажигалку назад в карман, но Локи лишь слышит это еле-еле, не в силах больше держать глаза открытыми, или держаться, или хотя бы дышать. Каждый новый вдох звучит со свистом и хрипом, воздух же трогает легкие, но те дырявые. Та самая пуля, что убивает Лаувейя, ранит его самого, оставаясь где-то среди нутра на века. Как он должен будет жить… Тор убирает зажигалку в карман и подступает, опуская ладонь ему на плечо. Тор говорит:       — Иди сюда, — и просто притягивает его к себе, отдавая все то, что не должен вовсе, отдавая все то, что Локи никогда не смог бы у него попросить. Он не был настолько богат? Он был беден. Он устал. И каждый новый год мог лишь наблюдать — как чужая война ширится во все стороны света много быстрее, чем распространяется его мир. И все те, кому он выдает доверие, указываются ублюдками. И постоянная угроза накрывает крепким куполом город, но на самом деле все существующие территории. И омеги вновь и вновь возвращаются… Рыдание толкается изнутри с первым же прикосновением чужой ладони к его плечу, вырываясь прочь, как только нос задевает складку ткани чужого капюшона. Больное и уродливое, с присвистом жестокого воя, оно тонет в той ткани, Локи же роняет — сигарету из пальцев, себя самого и все то, что всегда было столь важно. Великий, великий, великий проклятый мир. Его руки тянутся вперед сами, пробираясь всей агонией под чужую куртку, пальцы впиваются в ткань футболки у Тора на спине, обхватывая его настолько крепко, насколько это вообще возможно, обхватывая его так, будто за него ещё можно держаться. Он ведь скажет что-нибудь? Локи верит, что этого не случится. Локи чувствует, будто кожу сдирает на живую, и каждое слово, любое слово будет прикосновением — к лишенной шкуры плоти.       Он ведь не виноват? Это ведь было заслужено? Никогда, никогда, никогда ему не получится расплатиться с Тором уже ни за что, и Лаувей, наконец, умирает, и Локи захлебывается больными дрожащим воем, чувствуя, как по мертвой, ледяной коже его щек стекают горячие слезы. Вся вера в то, что этого удается избежать, вся надежда на то, что удастся умереть, но не решать чужую судьбу — все решается уже. Все заканчивается.       Но Тор — не говорит ничего. Лишь притискивает его ближе к себе, выпуская тот самый, фоновый и безопасный, феромон свежей, теплой выпечки новой бездарной надежды. Локи не приходится лгать о том, как сильно хотелось почувствовать его все прошедшие дни, так же, как не приходится признаваться.       От этого становится только хуже. Потому что все уже сломано. И ничто больше, уже не изменится. Ни в тонкой нити ровного пульса великого зла с лицом Лаувейя. Ни между ними с Тором. ~~~       — Это конец?       Пять минут. Лишний десяток. Или сотни тысяч лет. Время схлопывается, оставляя его в тишине чужого запаха и среди раздирающего зимнюю куртку в клочья ветра. Тор остается с ним там. Потому ли спрашивает теперь? Смотреть на него не получается так же, как не получается ни произнести ещё хотя бы единое слово, ни покурить. Все те его, Локи, слезы, что вряд ли походят на спровоцированные приездом Тони, завершаются вовсе не так быстро, как среди субботы. Теперь глаза болят. И хочется спать много сильнее. Хочется просто уйти, просто спрятаться среди глухого, черного сна, чтобы завтра…       Завтра ведь будет? Ему хочется верить, что нет. Ему хочется верить, что лифтовая кабина сорвётся с тросов, пока он будет спускаться в холл. Ему хочется верить, что Джек выедет на перекрёстке на красный, пока будет везти его до главного центра. Или все же до дома… Тюр придет. Или Бюлейст. Или кто угодно другой. А Лаувей умирает и Локи не чувствует его крови на собственных руках, чувствуя ее внутри — в кровотоках, в капиллярах, среди камер сердечной мышцы. Вся его кровь уже внутри, потому что ей не нужно быть поверх. Вся та его кровь безраздельно и полностью принадлежит Локи.       Но Тор ведь платит? Тор отпускает его там, на самом верху поднебесья, прощально выглаживая нежной, красивой ладонью вдоль спины. Он так ничего и не говорит. Он так и не пытается произнести ни единого слова из тех, что резанут прикосновением по всем оголенным мышцам. Думает ли о том, чтобы предложить остаться? У Локи не существует тех слов, которыми он мог бы произнести правду. В самом Локи не существует столько жестокости, чтобы отдать себя — на растерзание чужой войне.       Подобно тем омегам, что вновь, и вновь, и вновь возвращаются… Он возвращается в квартиру, оставляя на крыше разбитую зажигалку и оброненную сигарету, оставляя влажное, соленое пятно на подкладке капюшона Тора и оставляя себе — тот самый его феромон. Вероятно, его хватит, чтобы Локи успел доехать до дома и рухнуть в сон вместе с ним, укутавшись в зимнюю куртку. Вероятно, он выветрится через день или два.       Тюр ведь не станет ждать и придет раньше? Тюр ведь просто выпустит Бюлейста из-под своей охраны? Локи возвращается в квартиру, с дрожью ног спускается по лестнице и больше не бежит. Дышать удается еле-еле, но — он не может остаться. Никто не предлагает. Война существует. Война не завершается. Если бы завершилась, что было бы тогда? Локи отказывается мыслить, оставляя на Тора закрытие люка в потолке, оставляя Тору все его собственные вопросы и веря, что ни единый не прозвучит. Как будто бы хоть когда-нибудь Локи везло столь крупно! Тор говорит, Тор задает свой вопрос уже среди гостиной, не пытаясь нагнать его и нагоняя голосом все равно.       Стоит Локи подхватить лежащую на краю обеденного стола книгу, как из-за спины звучит:       — Это конец? — спокойно, но ничуть не взбешенно. С затаенной, слишком явной болью и всё же без требования. Претензия, или напоминание о долге, или угроза — Тор просто спрашивает и его интонация сквозит бесконечной тоской, что все же трогает. То ли сердце Локи, то ли его всего. Бесчувственность растрескивается и осыпается крошками, продержавшись от силы четыре дня. Все пустое обращается просто выжженным. Все мертвое — спрятавшимся на самую глубину.       Теперь поднимается. И ширится болью. И обнажает ее живость. Она трогает лишь его сердце или его всего? Обернуться не получается сразу так же, как придать голосу лаконичной твердости, которой в нем больше нет. Но по крайней мере Локи не бежит, по крайней мере отвечает с задержкой лишь в десяток секунд — жизнь полумерами не является выбором, являясь выживанием. И он говорит:       — Я больше не нуждаюсь в твоей защите, все дела улажены, так что… — слово стопорится, не позволяя выпустить себя хоть с какой-нибудь легкостью. Локи чувствует, как болезненный ком выдранной истерикой боли дергается среди его горла. Локи откашливается. И крепче, крепче, крепче сжимает в пальцах книжную обложку. Тор ведь кинется на него? Когда Локи оборачивается, Тор смотрит на него с надеждой на тот ответ, который точно знает, что не услышит. Печальный и больной взгляд, тоскливо поджатые губы. Локи оборачивается к нему, не зная, за что мог бы уважать его теперь, но все же — из уважения. Того самого, что пусто и безлико. Того самого, что, вероятно, не содержит среди чужой головы и единой мысли… Они начинали не ради этого, у них были обязательства, у них был пятилетний план, но теперь все выглядело так, будто у них и правда могло бы получиться. Что именно или что-то определенное? Привычный альфа с красивыми руками, языком фактов и глазами, которые смотрят слишком внимательно, потому что желают видеть. Спать с ним, завтракать или ужинать с ним, целоваться с ним, дразнить его смех или просто дразнить его, безболезненно и играючи… Ненавидеть вместе весь разжиревший, заносчивый свет, заниматься сексом, просто быть рядом, ходить на каток или в кино, просыпаться утрами от его мерных прикосновений к плечу, спать с ним, случайно вести с ним общий, одноразовый бизнес, ездить к его семье на обед или вновь сталкиваться с несносностью то ли Фандрала, то ли Бальдра, то ли их обоих, наблюдать, как его коробит от дурных, фальшивых насквозь подкатов Брока или смотреть, как он смотрит в ответ, будто бы говоря — один Локи не пойдет. Никто не станет его останавливать, никто не потратит и минуты, чтобы его переубедить, но один Локи не пойдет и может хоть орать, хоть ругаться, хоть сдохнуть прям здесь — это ничего не поменяет. Это просто привычка? В мысленном словаре Локи нет понятия влюбленности, пока понятие любви выглядит даже хуже конского дерьма. Изломанное конструктом социального одобрения и традиций, уродливое, слепое и безумное. Согласиться любить Тора или согласиться остаться подле него — это одно и то же, это принесёт лишь смерть, лишь войну, лишь жестокость; и Локи ни сейчас, ни когда-либо после не станет одним из таких омег. Что верят в сладкую, лживую сказку? Тор вываливается из собственной категории созданной Локи картотеки для альф задолго до нынешнего момента, но не возвращается в нее и сейчас, потому что ничего не обещает. Потому что не пытается лгать. Он просто спрашивает, и Локи оборачивается к нему, находит его глаза собственными. Говорит, вначале вдохнув так, будто это даст ему воздуха или ещё сможет кого-то спасти: — Да, Тор. Это конец.       Тор усмехается ему в ответ болезненной дрожью губ. Отвечает почти без задержки:       — В моей защите… Что насчет меня? — и все равно прячет ладони в карманы домашних брюк. Когда он успевает скинуть зимнюю куртку на диван, Локи не замечает. Когда успевает обратиться настолько побитым… Является таковым ещё когда Локи приходит. Игнорировать это получается. А после — Лаувей умирает. И игнорировать ещё хоть что-нибудь теперь не получается вовсе. Качнув головой, Тор отводит глаза прочь на единый, жалкий миг, и тут же возвращается взглядом к Локи вновь. О чем именно он спрашивает, догадываться не приходится.       Потому что он спрашивает — предлагая остаться. Предлагая вернуться в какой-то из тех прошлых моментов, где они были командой, где они просто были и делали все во имя брачного контракта, во имя обязательств, не замечая вовсе, как делают нечто большее. Не случайная поддержка. Намеренная помощь. Благородство. Честность. Согласие. Локи вдыхает, говоря:       — Первый пункт брачного договора, Тор, — и чужое имя ощущается на его собственном языке ядом той самой лжи, которую он позволяет себе, притворяясь идиотом, глупцом и тем самым расчетливым ублюдком, которым быть напротив Тора не получается да и вряд ли получалось когда-либо. Ничто из того, что Тор имел, Локи было не нужно.       Ровно так же, как Тору вовсе не нужна была его ложь.       — Я спрашивал не об этом, — он хмыкает, он кривит губы, но в тех губах нет ни угрозы, ни зловещего оскала. Их дрожь выглядит не менее больно, чем взгляд тех глаз, что находятся выше. Их требование звучит много тверже вопроса. Потому что Тор — видит. Потому что прятаться здесь уже негде. И Локи крепче сжимает в ладони книжный том, поджимает губы. Если бы, если бы, если бы кто-то и правда пользовался шансами… Опуститься до обвинения или угрозы, опуститься до мольбы или просьбы — ничто из этого не имеет смысл. Они сходятся, они оказывается могут неплохо взаимодействовать и будто бы даже становятся командой, но ровно до момента, пока истина не обнажается.       Они живут не в тех мирах, что являются одним единым или могут хотя бы соседствовать.       — Я уже сказал тебе. И ты сделал свой выбор, — еле переборов желание отвести глаза, еле переборов необходимость просто закрыть их, саднящие от всех пролитых слез, а после потянуться к столу, забраться на стул и просто остаться здесь… Этого не случится. Он не будет, не будет, не будет одним из тех омег и никогда не посмеет предать ни себя, ни всех тех, кому является примером. Существования или жизни? Выживания. Возможности продолжать идти. Возможности продолжать выбирать самое честное и самое важное. Возможности продолжать нести мир, что в сильных, что в слабых и мертвых руках. Кратко, надсадно сглотнув, Локи поднимает подбородок чуть выше — ломаться отказывается.       Тор — ломается за него.       Вздрагивает. Дергает головой, уже говоря:       — Это просто… — и точно видит, как у Локи в лице что-то дергается невысказанной мольбой: не произносить. Не говорить этого. Не делать этого вновь. И не пытаться умолять, чтобы просто доломать и его, оставить его при себе, удержать, сковать, не пустить… Тор прикусывает губу, жмуря глаза и прикрывая их быстрым движением ладони. Говорить не продолжает. Медленно, с усилием вдыхает несколько раз. В какой момент все становится таковым? Среди новогодней ночи или после течки, среди первой, вряд ли удачной поездки на каток или среди Альп, в брачную ночь, а может и где-то там, на том благотворительном вечере, где Шмидт позволяет себе вольности — это не может быть приемлемо и не будет таковым никогда. У Тора не хватает то ли наглости, то ли жестокости, то ли знаний, чтобы защититься острым словом с двойным дном. Локи говорит сам — вряд ли мысля, за кого вступается и когда вообще соглашался защищать альф. В какой именно момент все становится таковым? В каждый. Во всех. Брачный контракт заключается, но до него случаются три встречи, и предугадать не получается, предугадать тогда оказывается просто невозможно, сейчас же Тор вдыхает вновь и поднимает к нему голову. Тор говорит: — Это было…хорошо? Это ведь… Просто скажи, что оно правда было.       Запинается. Смотрит с влажным блеском боли посреди черных зрачков. Для чего ему это знание, Локи не имеет ни малейшего понятия, но отворачиваться от того понимания ему удается разве что секунды три. Тор ведь не мог… Тор смотрит именно так. Без требования. Без угрозы. Без желание вернуть себе власть, без жажды обладать, будто вещью. Запонки или заколка для галстука? Тор смотрит с мольбой — не уходить, не оставлять его, остаться самому или хотя бы просто признать, что брачный контракт был расторгнут ещё даже до того, как Локи произнёс слова об этом вслух.       Брачный контракт стал просто бесполезен однажды.       Но никто из них не удосужился заметить этого. Или заметить просто не смог?       — Когда все начиналось, я ожидал, что ты окажешься чудовищем, но определенно не ожидал, что ты… Ты хотел этого. Продолжить дело семьи, не так ли? Чтобы вся твоя валяющаяся в гробах родня гордилась тобой. Чтобы тебе было, что передать своим детям. И это важно для тебя, это чрезвычайно важно для тебя, намного важнее чего-либо другого. И в этом мы с тобой никогда не найдем согласия, потому что… — без обвинения, без обвинения, без обвинения. Его интонация не вздрагивает той злостью, которой просто не остается. Тор ведь имеет право? И Тор выбирает. И все, что остается Локи, так это наблюдать за его выбором, что за тем же выбором Бальдра. Снова, и снова, и снова. Беззвучно, обездвижено смотреть, как все те вещи, что становятся ему привилегиями не по его желанию, просто растворяются среди всего отсутствия воздуха. Без того самого запаха, фонового и безопасного. Без пробуждений в чужой постели, у теплого бока, что и правда становятся привычны. Без какого-то общего расписания… Все то является страшным, все то остается страшным до сих пор, но привыкнуть получается так же, как не получается не заметить — быть может, из всего, что попадает в жизнь Локи, Тор становится лучшим, к чему Локи привыкает. Или лишь контролируемый им, почти безопасный ближний круг. Но определенно не брошенный на откуп, брошенный на произвол войны и жестокости дальний. Среди всех тех слов, что он произносит, Тор почти не меняется в лице и даже не скалится. Лишь скорбно хмурит брови, прикрывает глаза на несколько тех самых мгновений, когда Локи говорит: — Потому что пока я пытаюсь сделать все, чтобы воцарился мир, ты сеешь войну, Тор, — утешить его, или лгать ему, или обвинять его… Локи прикрывает глаза сам, с краткой, болезненной усмешкой качает головой. Тор ведь желает? Пусть бы уже и подавится, пусть будет так, и ничего, ничего, ничего не изменится, потому что выбор оказывается сделан им, этим альфой с обыденной красотой, с нежными руками и языком фактов, ещё даже до того, как они знакомятся. Тот выбор не предполагает работу, предполагая неравенство. И Локи говорит, будто это и правда не будет стоить ему всего: — И мне искренне жаль, что это так, потому что это правда было. Это было хорошо.       Ему удается не вздрогнуть, а ещё удается открыть глаза и последним, что он ожидает увидеть, является именно то, что видит — Тор выглядит растерянным. Тор выглядит так, будто ответ становится для него неожиданностью. Будто бы Локи никогда не смог бы…? Не собирался уж точно. Не сильно старался. Вообще — не прикладывал усилий. А Тор, вероятно, ожидал чего-то иного, если вообще ожидал чего-то, но ему стоило вернуться хотя бы в единый из прошлых моментов и вспомнить, как Локи говорил — из него совершенно не получается нормальный омега. Как-то вот так оно работает. Все это просто не складывается. В тех чужих пунктах, где существует сексуальная привлекательность или, быть может, харизма — у него этих пунктов нет. Но язык фактов привлекает внимание и привлекает просто. Твердость аргументов. Отсутствие оправданий. Какая-то честность. Какая-то безопасность. И, конечно же, слабость — та самая, что в Торе есть, та самая, без которой человечность не существует.       Локи просто влюбляется в него? Это лишь привычка. Пройдёт какое-то время, а, впрочем, она не успеет умереть за день или два и ему самому придется умирать вместе с ней. Или вместе с ней же убивать Тюра? Вместе с ней убивать Бюлейста? Они придут вскоре, они или те, кто займёт их место, не станут выжидать, а значит этой привычке придется умереть вместе с самим Локи. Спать с Тором, целоваться с ним, завтракать или планировать выходные, ездить куда-то, говорить, заниматься сексом, просто жить с ним и… Привычка. Дразнящая его воспаленный слезами глаз болью. Дразнящаяся ею же его сердце.       Если бы все было иначе? Они бы тогда не встретились вовсе. И те слова Тора, столь убежденные, столь важные слова о том, что может быть и правда хорошо, может быть не больно и приятно — они никогда не оказались бы чем-то, столь сильно напоминающим правду. Не только среди секса. Не только среди поцелуя. Если бы все было иначе, Локи никогда не было бы здесь, в этой точке чужого поднебесья, из которой ему нужно было уйти ещё минуту или две назад и сдвинуться с которой все никак не получалось.       При том даже, что никаких ожиданий уже вовсе не было. Вроде тех, в которых Тор говорит, что уже использовал шанс и выбрал иное? Тор поджимает губы, глядя на него с нескрываемой вовсе болью. А после говорит, звуча все же отчаянно:       — Поцелуй меня. На прощание. В память о… — о чем? О чем-то определенном? О чем-то случайном? Тор смотрит в его бледное, пустое лицо, не видя среди слишком знакомых изумрудных глаз ничего, кроме алых, заплаканных капилляров и той боли, что отдается в его собственной груди слишком отчетливо. Они ведь не могут… Они расстаются. И Локи признается, глядя ему прямо в глаза, что все происходящее — действительно было. Все то, о чем Тор мыслил последние дни. Все то, что никак не желало выпустить его из кадров прошлого или из тоскливой хватки будущего. Как завершается его суббота, что случается в воскресенье и кто все же увозит из Bucharest Tower Centre найденное им в туалете на этаже, заплаканное тело Сигюна? Минуты растягиваются в длинное полотно вечности, пока Огун отказывается брать трубку хотя бы единожды и пока сам Тор вновь и вновь открывает ящик стола в кабинете, глядя прямо в лицо себе самому, но самом деле книжной обложке. Он ведь крадет ее, крадет саму книгу, именно для этого — когда Локи приходит и спрашивает, чего он хочет, у Тора не находится ни жестокости, ни зла. Любые угрозы выглядят ничуть не менее омерзительно, чем мольбы, или просьбы, или пустые обещания. Любая мысль о жестокости провоцирует желание взвыть.       Где-то там, с полчаса назад и до того, как Локи начинает рыдать в его руках? Где-то здесь, где он поджимает свои тонкие губы и кратко качает головой? Тор видит, как его тонкие, искусные пальцы сжимаются на книжном корешке, и не чувствует ни единой возможности — подступить к нему, тронуть его, упросить его… Не уходить? У него просто не находится подобной жестокости, пускай даже сам Локи уже успевает признаться, успевает признать все то, во что Тор вряд ли смог бы поверить, если бы не услышал это именно от него. Стоит омежьей голове качнуться, как следом звучит:       — Мне пора, — и его нога делает первый шаг, не собираясь никогда, никогда, никогда больше сюда возвращаться. Тор смотрит ему вслед, не чувствуя, как вздрагивают кончики пальцев, слишком явно желая ухватить. Тор смотрит ему вслед, не чувствуя — усилия весом в тонну, слишком дорогая стоимость с наценкой или истинной проклятье. Локи требует, требует, требует от себя каждое новое движение, не имея возможности согласиться. На предательство или войну? Он говорит правду — Тор так и не давится, но все же она приносит ему боль. Он говорит правду и направляется к выходу, запрещая себе любую мысль, любой жест и любое движение кроме тех, что необходимы. Шаг. Другой. Третий. Все и каждый — прочь.       Из-за его спины звучит:       — Локи… — Тор не узнает собственный голос точно так же, как не верит вовсе, что это сработает. Но не позвать его не получается. Просто позволить ему уйти. Просто упустить его сейчас — именно так, как упускает ещё дни или недели назад. Собственными решениями? Собственными ошибками? Негромким, еле слышным шепотом он зовёт его, не в силах сделать и единого шага тяжелыми, будто отказавшими ногами. И это все же не сработает.       И это срабатывает.       Больной, зовущий шепот дразнит слух Локи, забирая любое столь важное благоразумие, забирая все знания о правилах, об условностях и законах. Никогда, никогда, никогда не верить в лживые, сладкие сказки? Тор ему так и не лжет. Но Тор же спрашивает — без попытки смеяться его за глупую привычку, которую вовсе не Локи в себе воспитывает. Тор спрашивает, потому что желает знать, потому что желает убедиться и потому что нуждается — прозрачность, понятность. Третьим всегда была мораль, и она есть у него, но лишь в ближнем круге, что больными глазами наблюдает за полыхающим дальним. Четвертого шага Локи так и не делает. Разворачивается рывком, будто бы зло, будто бы остервенело, и возвращается назад быстрым, жестоким топотом, почти врезаясь в Тора всем собой. Его руки поднимаются сами, пока руки Тора, что остаются верны ему, что будто бы его так и не предают, обхватывают лицо Локи сами собой. Ему стоит задать вопрос? Локи настигает его, целуя так, как не целовал ни единожды, и Тор чувствует, как-то самое злое рыдание стискивает грудину почти до физической боли. Последний раз. На прощание. Локи будет скучать по нему? Лаувей уже мертв, Тюр напасть не посмеет и значит Локи останется жив, но… Найдет себе нового альфу? Не станет искать никого. Это ведь Локи, и Тор не желает быть тем, кто может похвастать знакомством с ним, потому что успевает получить много большее — он знает его. Он знает, насколько велико его сердце. Он знает, что ему дорого и что смешит его. И стоит Локи обернуться, стоит ему сделать лишь первый рывок, как руки Тора тянутся к нему сами. Тяжелые, утомленные и больные, они обнимают его лицо, не пытаясь солгать, что их хозяин действительно еще произнесет вопрос о стоп-слове. Локи нуждается? Локи почти клянётся не ненавидеть себя за эту слабость после и очень желает верить, что ему не придется умирать среди жизни больной, тоскливой привычки по Тору, но верить вовсе не получается. Его руки вскидываются быстро, обнимают Тора за шею, опускаются ему на плечи, глаза же закрываются. Тор ударит его — Тор обнимает его лицо собственными ладонями, Тор пахнет сладкой, теплой и свежей выпечкой надежды, а еще целует его с такой нежностью, что не разрыдаться оказывается много сложнее, чем даже выживать из года в год. Боль возводится в абсолют? Секундная передышка от нее протягивается на несколько подобных, дразня Тору грудину бесполезной иллюзией о том, что поцелуй не закончится, о том, что Локи останется, о том, что хоть что-нибудь еще получится. Поверить так и не получается, пока в чужом поцелуе чувствует горечь и еле заметная злость — Тор принимает все, целуя в ответ и кратко, неустойчиво покачиваясь, когда Локи опирается на него всем собой. Тор, конечно же, не рушится. И, конечно же, шепчет самое, самое, самое важное из всего того, чего между ними уже нет и больше не будет:       — Если когда-нибудь тебе понадобится что-нибудь… Что угодно, слышишь? Я буду здесь, — «для тебя» он так и не добавляет. Жмурит глаза, касаясь тонких, подвижных и больных губ собственными, выцеловывая их, но не имея и единой возможности насытиться до конца времен. Удержать его? Заставить его остаться? Тор чувствует, как беспомощность закручивает его в собственный водоворот — в каждом из прошедших дней ему не верится, что это и правда случится. Он мыслит о вопросе, в ответ на который Локи рассмеется. Он мыслит о вопросе, в ответ на который Локи оскалит собственный рот и просто пошлет его.       Локи отвечает — это правда было и это было хорошо.       И это разбивает Тору сердце ничуть не мягче, чем та секунда, в которой он слышит, как звучит:       — Хорошо, — и точно знает, что Локи лжет. И Локи знает это тоже. Все начинается не здесь, но именно здесь, среди гостиной чужого поднебесья и чужой территории заканчивается. Сможет ли он уйти отсюда с такой же легкостью, с какой приходит? Ничто из этого легким не является. И от Тора отрываться не хочется вовсе, но оторваться — приходится. Локи отшатывается от него прочь так же резко, как настигает его, и разворачивается тут же, быстрым, шумным шагом покидая не его квартиру, но его всего до того, как новые острые, больные слезы покажутся на глаза.       Локи выходит прочь, не прощаясь, но оставляя после себя слишком громкую истину, которую слышит ничуть не хуже Тора.       Он не позвонит уже никогда. Не потому что брачный контракт разорван, но именно потому что все, что было за его спиной в каждом из прошедших месяцев — умирает. Здесь и сейчас. ~~~