Не нуждаясь в любви

~~~       То самое место, на котором они целуются в последний раз, вряд ли помечается настоящим пиратским крестом, что скрывает под собой настоящий клад, но мысленным помечается точно. Тор остается стоять на нем на долгий, беспомощный десяток минут среди вечера вторника. Тор же смотрит на него вновь и вновь среди утра среды, пока собирается на работу, среди нового вечера, среди утра нынешнего четверга и… В какой момент он переезжает в ту пустующую спальню, что принадлежит ему так же, как и любая другая комната в его квартире, он не замечает. Это случается ещё где-то среди ночи пятницы прошлой недели. В ней же он спит часть субботы и новую ночь. Он спит теперь только в ней и это не помогает, как не может помочь и что-либо другое.       Локи там больше не пахнет. Локи не пахнет нигде.       — Поверить не могу, что все закончилось именно так… — Фандрал подает голос вряд ли неожиданно, но Тор все равно вздрагивает, смаргивая жестокое, ноющее где-то за грудиной видение и переводя взгляд прочь от единой точки на поверхности пола. Сделать это оказывается много сложнее, чем продолжать жить всю ту жизнь, что остается ему, оставаясь полной и будто бы даже достаточной. Локи ведь уходит — все иное, что есть у Тора, все ещё при нем, как и вся его личная ложь. Неделя или две, это просто омега, это просто некоторое количество неудобств и суеты, это просто отсутствие остаточного ущерба… Локи ведь так и не оставляет ему почти ничего подобного? В сравнении с тем, что действительно может, или в сравнении с тем, что все же делает с Фандралом. Тот выглядит побитым вчера, ничуть не меньше, чем прямо сейчас или где-то среди вторника, когда они пересекаются на работе. Печальный альфа, пытающийся прятать за собственным балагурством все итоги — отнюдь не сейчас. Качнув головой, Фандрал вздыхает, вновь прокручивает в пальцах прозрачный рокс с плещущимся внутри апельсиновым соком. Ему удается выдержать почти полную неделю, прежде чем в прошедшей ночи Тор получает от него сообщение и предложение, в новом дне заехать к нему до работы. Просто поболтать? Просто обсудить дела? Прикрыв глаза, Фандрал качает головой, говоря: — Никак не могу перестать думать… Он сказал однажды, что хочет руки на себя наложить примерно каждый час времени… Вот как он сказал. А теперь трубку не берет, чтоб его…       Сморщившись, будто от реальной, физической боли, Фандрал не тянет рокса ко рту и сока не отпивает. Зачем просит его десяток минут назад, зачем отказывается от завтрака, зачем вообще приезжает — вся окружающая реальность ощущается чужой, не настоящей выдумкой. Рабочие дни, выходные дни, каждый из прошедших дней заполняется вначале бездарным желанием вернуть Локи украденную книгу, а после безысходной, беспомощной болью вернуть уже самого Локи. Тот ведь действительно уходит? Среди конференц-зала в субботу и после того, как дверь за омегой закрывается, Фандрал тянется к побелевшему, окаменевшему Бальдру, но тот не позволяет ни тронуть себя, ни тем более обнять. Отбивает протянутую к нему руку. Дергается весь, говоря с той сталью, которая вряд ли была ему свойственна хоть когда-нибудь на памяти Тора:       — Не смей подходить ко мне, ты…! Ты знал все это время! Гребанный ты ублюдок! Ты знал про брачный контракт, ты знал, что они делают, но ты не сказал мне нихрена! — завернувшийся воротник рубашки и немного перекрутившийся на плечах антрацитовый джемпер, а ещё широкий, щерящийся оскал рта, вот каким Баль запоминается ему в ту последнюю минуту, когда Тор видит его среди субботы.       Больше не встречается с ним ни единожды.       Остается ли запертым среди того конференц-зала, остается ли скованным и связанным поверх той самого креста в центре гостиной, где Локи целует его… Зло, но честно. С большим, беспомощным переживанием, но без единой мольбы по итогу — он знает, что Тор не станет отказываться ни от собственной работы, ни от всего того, что ему важно. Он знает и просто уходит прочь. А Сигюн остается. Где-то там, в том конференц-зале, он остается почти последним после того, как Бальдр вылетает прочь неистово и резко, после того, как Фандрал, напряженно подобравшись, все же идет следом за ним. Тюр с Бюлейстом уходят молча, но именно второй проходит мимо — того Сигюна, что тихо, еле слышно скулит, пряча зареванное лицо в ладонях.       И где-то на поверхности ковролина медленно умирает Брок? Тор, пожалуй, почти завидует ему. При том, что Брок оказывается единым, кто получается реальный, физический урон, реальное, грызливое пулевое, он выглядит охренительно живым, с кряхтением оттаскивая свою тушу к панорамному окну и кое-как поднимая себя в сидячее положение. Вызвать ему скорую Тор не предлагает, оставаясь стоять без единого движения, оставаясь смотреть то ли Локи вслед, то ли на дрожащего плечами Сигюна. Когда тот успевает негромко спросить о местоположении уборной, Тор не запоминает. Точно отвечает ему что-то, точно выдает направление, но теряет в памяти тот момент, когда Сигюн выходит тоже. А после Брок произносит:       — Говорил же… Удачливая ты альфья срака, — почти вынуждая задаться вопросом об уместности любой зависти. Его голос скрипит болезненно, форменная куртка медленно увлажняется в том месте плеча, где в плоти прячется свинец. Как, при всех условностях происходящего, этому идиоту вообще приходит в голову решить, что любое обсуждение с Локи возможно? Тор ждёт выстрела, вряд ли действительно ожидая, вряд ли действительно веря, что тот может случиться. Брок же по итогу просто подтаскивает себя к окну одной рукой, еле-еле садится, а следом тянется к карману форменной куртки. Раздраженно скривившись, вытряхивает из сигаретной пачки и сигареты и зажигалку на пол. Говорит: — Ебался небось шикарно, вот тебе и заплатили…       Это не ранит ни тогда, ни сейчас, но все же вызывает легкое, будто обыденное отвращение. Брок успевает зарекомендовать себя человеком, который знает, как обращаться с теми, кого именует зайками? Брок точно злится, только спустить ему ту злость, которая провоцирует слова, на тормозах вовсе не получается. Среди конференц-зала или позднее… Они больше не видятся. Десятком минут позже приезжает скорая в составе двух медбратьев и каталки, многозначительно шумящей по ковролину колесиками.       Брок на нее, конечно же, не ложится так же, как в моменте не спрашивает у Тора разрешения закурить.       Тор говорит все равно:       — Он ошибался, думая, что ты лучше. Ты такой же, как и все они, — и это является правдой, и это является ложью, а, впрочем, чем бы оно ни являлось, ничего не меняется. Брок забирает себе его внимание после ухода всех и после ухода Сигюна. Брок нападает вновь? Среди той субботы оно выглядит именно так, сейчас же, глядя на Фандрала через поверхность обеденного стола, сквозь весь его идеальный классический костюм и весь побитый внешний вид, Тор мыслит невольно и не отслеживая — Брок отвлекает. С тяжелым дыханием боли и хрипами отползая к окну. Вытряхивая сигареты на ковролин и пихая одну меж губ. Провоцируя злость, или раздражение, или что угодно иное, но все же провоцируя просто, он забирает себе весь пустой взгляд Тора, устремленный вслед давно ушедшему Локи, он забирает себе его внимание.       Выжженного, пустого пепелища забрать не может.       Но все равно кривит губы в усмешке, не роняя сигареты. Все равно вскидывает к Тору то ли возмущённый, то ли слишком насмешливый взгляд, когда выплевывает кратко:       — Ой ли…! — он определенно не выглядит тем человеком, который умирает от кровотечения, и это же явно не является его заслугой, но — ею является то, что он выглядит лучше. Побитого Фандрала или рыдающего Сигюна? Самого Тора или полного ненависти Бюлейста? Никто из них не забирает тех писем, что Локи швыряет на стол, но Тюр точно выкрадывает их, точно с шорохом прячет в боковой карман форменных брюк, точно уносит их с собой. Где-то в далеком прошлом ему дают выбор — он выбирает дерьмо. Больше Брок так не расщедривается и разрешения на то, чтобы закурить, у Тора не спрашивает. Просто закуривает. Просто морщится и тут же хмыкает не удивленно, когда Тор делает первый шаг в его сторону. Чтобы просто не оставлять его умирать в одного, но, впрочем, такая мразь, как Брок, подыхать явно не собирается ни в тот день, ни позднее. Не то чтобы они видятся или Тор в порыве душевного терзания дозванивается до больницы, в которую его увозят — если Брок может закурить с пулевым, вместо того, чтобы трястись в приступе болевого шока, значит сможет и выжить. Если Брок может недовольно скривить губы, когда Тор опускается рядом с ним на пол и берет у него одну из валяющихся на ковролине сигарет, значит сможет выжить тем более. Является ли именно это или что-то иное важным? Брок говорит тогда: — Да все мы, блять, одинаковые. Но от этих, омежьих, уж точно отличаемся. Мы по крайней мере даем друг другу шансы.       И Тор устает слишком быстро — заниматься чем-то подобным. Или мыслить о том, что этот альфа просто зол. Или мыслить о том, что он просто пытается напасть. То, что он говорит, является такой же блажью, как пустая сигаретная пачка, притворяющаяся пепельницей среди всего конференц-зала, среди всего звука рыданий двенадцатилетнего Локи, что так и доносится из динамиков ноутбука. Взрослый и двадцати пяти летний, он оставляет флешку специально или просто стремится поскорее сбежать, забывая о ней нахуй? Тор забирает ее сам после того, как Брок отказывается ложиться на привезенную медбратьями каталку и выходит из конференц-зала почти даже твердой походкой. Тор забирает ее, Тор прячет ее во внутреннем кармане пиджака, впрочем, забывая о ней — так же, как о все ещё не снятом кольце, так же, как о сотнях других вещей.       Кроме книги. Французский перевод? Когда Брок говорит очередную пиздливую ересь, Тор вовсе не отдает ему должное, соглашаясь за секунду:       — Ага, — и даже не пытается солгать себе, что ему нужна секундная пауза, чтобы закурить. Не пытаясь солгать себе уже ни о чем вовсе. Под ярким светом погожего февральского дня, заполняющего собой пространство от горизонта и до горизонта где-то за их спинами. Под звуком все тех же тяжелых, задушенных и забившихся в угол рыданий. Тор отвечает согласием, точно видя, как Брок дергается, будто кто-то успевает выстрелить в него во второй, но так к нему и не оборачивается. Затянувшись крепкий горечью табака, бросает между делом: — Те, на которые вначале их обкрадываем, не так ли?       Не то чтобы у него в действительно открываются глаза — не то чтобы он видит что-то новое. Или исключительное. Или очень страшное? На поверхности экрана темной, забившейся в угол фигуры Локи почти не разглядеть. Слышно только рыдание. Слышно только тяжелое, сдавленное дыхание. И бесконечные, бесконечные, бесконечные мольбы… Вроде тех, которые Тор так и не произносит среди вечера вторника, когда хочет много больше, чем просто вернуть дурную книгу? Локи уходит прочь, оставляя его и все то, что ему принадлежит, фактически не тронутым. Бальдр прогоняет Фандрала много больше, чем уходит сам.       — Если с ним что-нибудь случится, я ведь… Он же не сделает этого, правда? Он же не убьет… — «себя» Фандрал так и не добавляет. Полный сладкого апельсинового сока рокс замирает в его руке в сантиметрах от поверхности стола. Вопрос же улетает в пустоту — на самом деле он не желает знать ответа, на самом деле ни единый ответ ему не подойдет, а ещё на самом деле Фандрал знает слишком хорошо: у Тора нет ответа. Тору нечем его обнадежить. Тору нечего ему обещать. Предложить выпить, предложить найти себе какого-нибудь нового омегу, предложить закопать самого альфу под грудой работы — Фандрал приезжает рано по утру, точно напрашиваясь, пускай предлагает приехать лишь единожды среди прошедшей ночи. Фандрал приезжает и для Тора это определенно не имеет большой значимости, потому что…       То самое, неимоверно важное, немыслимо необходимое — оно не меняется. И взгляд вновь и вновь дразнит помеченное невидимым крестом место на полу. Какой-то клад, какое-то сокровище. На самом деле там пусто. Там ничего уже нет. Но где-то среди вечера прошедшего лишь позавчера вторника Локи и правда возвращается к нему на секунды злого, больного поцелуя, а за пять месяцев или за все пять с половиной до этого говорит:       — Если я захочу солгать тебе, я скажу, что люблю тебя, — и, быть может, на самом деле этого не случается, быть может, память Тора подводит его так же, как он доводит весь чужой мир за ручку до похоронного звона, но ему и правда помнится, как однажды Локи говорит нечто подобное. Среди вечера прошедшего вторника — ни в чем не признается. И не лжет. И лжет все равно, откликаясь почти жестоким: — Хорошо.       Он не позвонит. Если у него будут проблемы, если он будет в опасности, если ему будет нужно хоть что-то — Тор теряет возможность быть подле него, слишком поздно понимая: это было привилегией. Для омеги, который существует в одиночку, для омеги, который является зайкой и никогда, никогда, никогда не отдает альфам ничего, если есть хотя бы мельчайшая возможность ничего не дать. Быть с ним или быть тем, в ком он нуждается… Тор вряд ли получает хоть что-то из этого, и все равно Локи звонит ему случайно, почти автоматически откуда-то с территории горящего особняка Лафейсонов.       И все равно — принимает его извинения.       Это болит до того, как субботний полдень вступает в свои права в конференц-зале. Это болит все еще, но много сильнее. Фандрал же качает головой, засев где-то там, по другую сторону обеденного стола. Тор встает из-за него минуты три назад, чтобы убрать в раковину пустую тарелку из-под завтрака, но с места так и не сдвигается, вновь подвисая — единое место, покрытое невидимым крестом. Сокровище или клад? Там ничего нет, но, чего бы там ни было, оно не предполагает иной итог. Какой-то утешительный. Какой-то счастливый. Или просто хороший. Тор ведь может нанять Локи телохранителя или даже двух — Тор чувствует себя последним придурком. Вновь возвращает к Фандралу неизвестно когда успевший сбежать взгляд. И все же выходит из-за стола.       У него есть работа, у него есть расписание, они должны выехать минут через десять, максимум — пятнадцать; иначе он опоздает на утреннюю встречу. Отходя от стола — тарелку с собой Тор не берет. Не разворачивается к раковине. Лишь приближается то ли в гробовом, то ли в гнетущем молчании, что не содержит в себе утешения. Или неизвестной правды. Или надежды на то, что Бальдр действительно останется жив? Фандрал говорит, отворачивая голову за два шага до того, как Тор подступает в притык:       — Давай только без этих ебучих нотаций, и без тебя нажрать хочется вусмерть, — сдавленная интонация хриплого, болезненного голоса исходит откуда-то из разбитого сердца, Тор же просто отказывается. Мыслить о том, какого большого маленького зла от него ждут, или подбирать слова — его ноги уводят его сами, взгляд же так и возвращается вновь. Невидимый крест поверх дерева пола, что не содержит под собой ничего. Сокровище или клад, клад или сокровище. Даже если Бальдр будет жив, трубку все равно не возьмет. Даже если понимает, что Фандрал не мог ему рассказать из-за конфиденциальности всей бизнес сделки между Тором и Локи, ему определенно плевать.       Именно так, как никогда не будет на Тима?       Фандрал дергается крупно и резко, стоит Тору обнять его всего, сидящего на высоком стуле, и прижать к себе. Без уничижительного, лживо поддерживающего хлопка по спине. Без единого слова. Чертовы беты и чертовы омеги разбивают им их чертовы альфьи сердца? Обвинить никого так и не получается. Быть может, Фандрал и правда винит, но Тор — даже не мыслит. Только смотрит, и смотрит, и вглядывается в невидимый крест на полу посреди гостиной, а после закрывает глаза, слыша, как хрипом ему возвращается:       — Пиздец, — вот что Фандрал говорит без единой попытки отстраниться. Вот что выдавливает из себя вместе с тяжелым, больным выдохом, давая почувствовать, как мышцы его спины перекатываются под кожей и тканью классического костюма. Тору определенно стоит утешить его — Тор не может утешить даже себя. Застрявший среди центра гостиной и вечера вторника или все же застрявший среди конференц-зала и полудня субботы?       С Броком они больше так и не разговаривают. Притащившие с собой каталку медбратья помогают ему подняться с пола после того, как он собирает все рассыпные по ковролину сигареты и сует их в карман вместе с зажигалкой. Прибежавшие и даже немного запыхавшиеся медбратья чрезвычайно пытаются на ту каталку его уложить, но быстро понимают — следом за посылом нахуй с легкостью могут получить отмену вызова и судебные тяжбы после за некорректность работы. В истинно альфьей манере Брок диктует собственные правила, на пороге же не оборачивается. Тору оставляет пару капель крови на ковролине, кровавые развод на стекле окна и использованную в качестве пепельницы сигаретную пачку с двумя бычками.       С его уходом Тору даже кажется, что все заканчивается, но правда заключается в банальном — ни тогда, ни десятью минутами позже, когда Сенд заступает на порог конференц-зала и говорит, что Сигюн так и не вышел из туалета, ни среди вечера вторника, когда Локи уходит прочь насовсем… Тупеющая, беспомощная боль не обрывается. Голова отказывается вновь оторваться от тела, чтобы тем самым спасти все его бедственное положение. Его спальня лишается его присутствия так же, как того лишается и его постель. Теперь он и правда спит — среди второй спальни, что принадлежит ему, будто бы не принадлежа вовсе.       А Сенд приходит тогда. Сенд говорит — все ушли, кроме Сигюна. Когда сможет уйти он сам? Ни единого слова о страхе заходить в тот самый туалет не звучит, но тот страх видится Тору в его глазах. Тот же самый страх, которым Фандрал говорит уже: Баль не берет трубку, Баль не возьмет трубку, Баль может быть мертв уже, Баль может умирать прямо сейчас. Для чего, для чего, для чего Фандрал заходит на тот помост казни? Не предполагает, что она окажется таковой. Влепляется в Бальдра собственным сердцем на всей скорости, идет на группы, бросает пить. Но сейчас говорит — нажраться, упиться и точно вусмерть. Не видеть, не думать, не чувствовать, не оставить себе и единого шанса на переваривание того, что переварить не получится.       — Ты можешь переехать ко мне на время. Моя спальня свободна. Или диван в гостиной, — перед его пустым, бессмысленным взглядом крест, что хранит в себе несуществующий клад, крест, что укладывается поверх его спины, сообщая собственным весом еще дни назад именно то, что было известно и так: Локи — не Джейн. Локи уходит просто. Локи не выдает ущерба. Локи не оставляет следов. Вроде той крови, что на панорамном стекле оставляет Брок мелким мазком, или той, от которой пол туалета на этаже OdinsonGroup оказывается ужасно скользким? Тор ожидает найти его именно таковым. Тору же не приходится готовиться к худшему — все худшее уже случается и так.       Пока зареванное, покрытое дрожью тело Сигюна вряд ли ждёт именно его на полу у кафельной стены туалета. Он не прячется в кабинке. Он не пытается притвориться кем-то, кем не является, когда Тор заходит. И замечает-то его вряд ли, но почувствовав его феромон начинает плакать сильнее — Бюлейст так и не приходит ни к нему, ни за ним.       Тор приходит просто потому что не может оставить на этаже собственной компании того, кого быть здесь не должно. Но, впрочем — Фандрал считает, что он лицемер.       — Переехать ко всем бутылкам в твоем баре, Тор? Лучше бы сразу налил мне виски вместо этого дрянного сока, — качнув головой, Фандрал случайно трется щекой о ткань его пиджака около плеча и вздыхает тяжелым, шумным движением. Чего хочет и в чем нуждается? Этого не случится. Со всеми ними. С кем-то из них. Но Локи винить у Тора не получается так же, как не получается винить вообще никого. Кроме Лаувейя? Тот уже мертв, все остальные и даже мерзотная паскуда Брок — живы.       И Тор говорит сейчас:       — Я выброшу все, если ты решишь переехать, — не произнося ни единого слова о том, что ему просто не хочется никого хоронить. Ему просто не хочется, чтобы Фандрал сорвался. Ему просто необходимо — чтобы Локи вернулся. Что-то из этого, какая-то часть или все, что есть — беспомощность ощущается максимальной, даже при том, что прямо сейчас его интонация звучит так же, как где-то среди зареванного туалета Bucharest Tower Centre и подле дрожащего Сигюна. Тор находит его там живым и мертвым одновременно. Тор усаживается рядом с ним на холодный кафель пола, видя слишком отчетливо: Сигюн подтягивает колени ближе к груди, пытаясь уменьшиться без единой попытки спрятать хотя бы часть собственной беззащитности. Он тоже ждёт зла? Есть ещё хоть кто-нибудь, кто его не ждёт? Тор просто говорит где-то там, среди той мертвой субботы, что не отличается вовсе от утра нынешнего четверга: — Отвезти тебя домой?       И Сигюн отвечает ему сквозь рыдание:       — Мы съехались… Недавно… Я не могу… Мне некуда ехать и я не могу вернуться туда… Не могу, не могу, не могу… — и самым омерзительным вряд ли становятся его влажные от слез и соплей руки, но та самая секунда, в которой Тор действительно мыслит: Бюлейст ведь Сигюну ничего не сделает, так и в чем же проблема? Винить себя не получается так же, как и кого-то еще. Злиться, неистовствовать или остервенело расшвыривать вещи в стороны. Драться — с кем именно? Все умирают. Фандрал же замирает прямо здесь. Фандрал замирает, забывает дышать и останавливается так же, как Сигюн прямо среди туалета прекращает рыдать, когда Тор говорит с минуту пустых, беспомощных раздумий спустя:       — У меня есть друг. Натаниель. Омега. Я могу позвонить ему, быть может, у него получится приютить тебя на время, пока ты не найдешь квартиру и не встанешь на ноги, — все то, что, как он думает, он может, и все то, что он может в реальности. На самом деле он не может ничего больше. Ни единое действие из тех, жестоких и кощунственных, не принесёт необходимый результат. Ни единое иное действие не вернёт Локи тоже. Или же не вернет самому Локи его феромон? Тор не обдумывает тоску, потому что среди всей затапливающей беспомощности не остается ничего. Тор же мыслит — просто взять и позвонить Нату. Просто сделать это, сделать так, как делают альфы. Решить этот вопрос, решить проблему, разобраться и… Понятность, прозрачность и что-то невероятное, потерявшееся среди складок бумаги текста третье. Он произносит предложение, принося его, будто выдрессированный пес — хозяйские тапки. Насколько этот навык будет полезен в работе, насколько много денег сможет принести и насколько валидным является. Вся прозрачность и вся понятность заставляет Сигюна поднять к нему зареванное, пораженное до самых глубин лицо. И следом звучит:       — Пожалуйста…       Ровно той же интонацией, которой Фандрал шепчет еле слышно сейчас:       — Там алкоголя на полляма в долларах, если не больше… Не глупи, Тор…       Отвести глаз от невидимого креста на деревянных досках пола не получается так же, как закрыть их. Не смотреть. Дотошно и аккуратно вырезать из памяти все прошедшие пять с половиной месяцев, весь звук чужого смеха и весь призрачный, не существующий больше след феромона. У него не получится сделать этого так же, как не выйдет вернуться вспять и что-либо поменять, а Фандрал уже говорит — не глупить. Не расшедриваться. И будто бы даже не лгать, что Тор смог бы, что Тор посмел бы сделать что-то подобное когда-нибудь. Ради чего, блять? Качнув головой, Тор выдыхает без облегчения пустой, бессмысленный воздух, бросая кратко, ничуть не случайно:       — Плевать, — но все так же мыслит, как в прошедшей ночи, как где-то среди вчерашней среды и беспомощного, крайнего часа вторника: Локи ведь действительно… Как так получается? Как именно это происходит и когда? Тор не старается ни влюбить его в себя, ни притвориться лучше, чем есть, да и учится всему этому, всем этим навыкам, которые бесполезны в любом бизнесе, просто чтобы не похерить то ли собственную честь, то ли собственную мораль… Разучиться уже не получится. Сигюн соглашается в субботу — Тор набирает Натаниеля только после того, как это согласие случается. Гудок за гудком Сигюн смотрит прямо в его лицо, приоткрытым, дрожащий ртом не позволяя себе ни единого слова. Какова вероятность, что он просто не верит ему? Натаниель снимает трубку, тут же шебутной, торопливой интонаций поторапливая и себя, и его тоже — он очень занят, у него работа, лучше будет, если он Тору перезвонит вечером и… Тор говорит: — Кое-что случилось, Нат. Ты сможешь приютить моего друга на время? Это бета и у него сейчас сложности. Его альфа…       Как объяснить все это, не рассказывая о собственной ошибке? Как рассказать все это, не объясняя, какой на самом деле он сам кретин? Объяснять не приходится почти ничего. Натаниель обрубает резким:       — Да. Я дома сейчас. Через сколько вы приедете? — его интонация меняется радикально, но Тор вовсе не вздрагивает. Лишь прикрывает глаза, медленно, тяжело вдыхая. Тот самый пароль-отзыв, инклюзивый, существующий лишь среди мира омег да бет срабатывает мгновенно, пускай Тор вовсе не мыслит о том, чтобы использовать именно его. Тор ведь о нем вовсе не знает? Если вслух произносится «альфа» следом за абстрактным «случилось», Локи выезжает мгновенно и не зависимо от того, как далеко находится от нужного реабилитационного центра. Локи выезжает, отменяя все дела любой степени важности. Локи вытаскивает из кухонного ящика пистолет и проверяет количество патронов. У него выходной? Он спит? Он на другом краю мира? Тот мир существует вряд ли, Нат же не требует никаких условностей и никакого контекста.       Потому что Нат знает — будучи знакомым с ним слишком долго, помня его историю, Тор остается на удивление слеп. Почему, почему, почему… Качнув головой, Фандрал шепчет без выдоха:       — Хорошо, — и обнимает его в ответ с резким хлопком по ткани черного костюма где-то у поясницы. Вжимается лбом в его плечо. По крайней мере не ревет? Пусть лучше ревет, чем сдохнет от передоза алкоголем. Пусть лучше ревет — у Тора есть и запасной пиджак, и швабра, чтобы вытереть полы от его соплей после.       Ещё нет номера Тюра, но найти его, безымянный, оказывается не так сложно в записной книжке. Тюр ведь звонит ему тогда, среди декабря? Или, быть может, звонит Бюлейст, но Тор находит номер, уже пообещав Натаниелю подъехать в пределах двух часов, и Тор нажимает кнопку звонка. Страх или риск — Сигюн смотрит на него большими, беспомощными и удивлёнными глазами, вряд ли действительно веря, что это происходит. Он ведь не заслуживает? А Локи рыдает то ли навзрыд, то ли на смерть, потому что великое-великое зло с лицом Лаувейя умирает. Тор не желает ни разделять, ни понимать, потому что с таким сердцем, потому что с подобной всеобъемлющей болью вообще невозможно жить.       Можно ли выживать? Трубку все же берет Тюр. Выслушивает те несколько слов, которыми Тор сообщает: Сигюну нужно забрать вещи. Выслушивает все отсутствие просьбы забрать Бюлейста куда-нибудь нахуй, выслушивает все молчание о том, что, если Брок ему доверял когда-то, это вовсе не значит, что Тор станет доверять сейчас, но — Сигюну нужно забрать вещи. Сигюну больше некуда ехать. Сигюн когда-то совершает очень большую ошибку вряд ли любви. То ли доверия, то ли слепоты. То ли глупости? Тюр говорит, что Бюлейст будет в особняке Лафейсонов ближайшие сутки, давая им карт-бланш на любой переезд.       Вся сложность, весь больной и огромный вопрос, вся злая проблема — Тор решает ее за десяток минут, но выходят из того туалета они только через десять новых, потому что Сигюн начинает плакать вновь. Успокоиться так сразу у него не получается. Зато вещи его влезают в машину Тора почти идеально. Мягкое, деревянное кресло забрать, правда, не удается, именно оно не помещается. Но все остальное складывается просто отлично. Тор отвозит его к Натаниелю, Натаниель — обнимает его на пороге даже до того, как спрашивает имя.       И все дни спустя, прямо здесь и прямо сейчас, Фандрал так и не начинает рыдать.       Хоть что-то из этого кому-то помогает? Уж лучше бы рыдал. У Тора есть запасной пиджак. У Тора есть швабра в ванной. У Тора есть вся его жизнь, вся его работа и все то, что было до прихода Локи. Но чувство острой, больной беспомощности, то самое чувство глубинно тоски от этого никуда не пропадает.       Что бы он ни делал, самое важное от этого уже не поменяется. И то, что может все поменять, сделано не будет точно. ~~~       Удивительным и вряд ли изученным свойством февраля является самое банальное: месяц может закончиться, но ощущение — никогда.       А все же когда — успевает прийти весна? Он не замечает, запираясь в квартире и проводя дни среди бездумного, пустого лицезрения гладкого, выбеленного потолка без щербин и трещин. Благодаря этому феромону Тора удается задержаться в молекулах ткани зимней куртки на целых три дня. Благодаря этому же Локи удается тоже — пропустить две встречи со Стивеном, солгать о собственной болезни и сбросить не десяток, но явно слишком много килограмм. Весь его мирок лишается того ублюдства Брока, что следило за его питанием так же, как лишается и всего остального. Инструкция для Пеппера остается не дописанной. У его затылка точно отпечатывается тот продолговатый след дула, что он держит под подушкой. Лишь когда находится в постели? Теперь — всегда.       Пускай не всегда именно под подушкой.       Полторы недели времени плотной, беспробудной тишины и три выезда в разные реабилитационные центры по зову того Джека, который получает в давний злой вечер лишь два крайних поручения: отвезти его домой и звонить только в случае апокалипсиса. Вроде экстренных родов у одного из только привезенных омег или приступа истерии у того омеги, которого группа быстрого реагирования случайно находит среди ночи на улице, возвращаясь с вызова? Почему они не увозят его, того второго омегу, в больницу, узнать Локи так и не удается, пускай оправдание в виде бессознательного состояния и является качественным, определенным фактом. Почему вызывают именно его, то ли бодрствующего, то ли спящего теперь будто бы сутки напролет — этого вопроса так и не появляется.       Просто работа? Весь смысл, вся суть и вся истина. За все полторы недели, за все две пропущенные сессии со Стивеном и за весь остающийся на его затылке взамен крупным синякам отпечаток дула — за все это время выбеленного потолка без щербин и трещин его вызываю разве что трижды. Неотложные обстоятельства. Экстренные ситуации. Апокалипсис. Один из тех Годзилл, которые появляются среди Бухареста каждый раз, когда Брок берет отгул? Джек справляется со своей работой ничуть не хуже, чем с новой должностью. Никого не нанимает, никого не увольняет, ничьей смерти на выездах групп быстрого реагирования не допускает, в случае апокалипсиса — звонит Локи.       И ко всему прочему даже не пытается присесть ему на уши собственным пиздежом.       Является ли тоской каждая из этих мыслей? Все это является лишь фактами, Локи же не замечает вовсе, как приходит весна. От нее, конечно же, существует разве что название и теплее не становится сразу же, но хотя бы так, но хотя бы что-то, но хотя бы… Жизнь полумерами завершается где-то там, где завершается сама жизнь, он же запирается среди стен квартиры, время от времени прерывая наблюдение за молчаливым, идеально белым потолком, чтобы съездить на выезд или разыскать ещё какие-то остатки крупы в банках на полке над кухонной столешницей. Он больше не курит. Он больше не говорит ни с кем кроме тех трех омег, что ему приходится успокаивать. Кем становится третий? Снова избитый, снова рожающий выкидыш, снова проваливающийся в истерию и отказывающийся разговаривать с кем-либо из персонала — у них всех единое омежье лицо, отличное друг от друга, но на самом деле отличное от альфьего. Стоит определенно задаться вопросом, неужели же альфы не умеют бояться, но ничто из этого не является рассуждением — просто сухие, краткие факты.       Полоток. Выезд. Снова потолок. Тарелка каши. Потолок. Потолок. Потолок. Новый вызов. Тарелка каши? Он теряет вес, его зимняя куртка теряет феромон Тора, его рука — лишается колец. Где-то там, полторы недели назад или годы назад, когда Джек довозит его домой, Локи бродит по квартире, не имея возможности ни остаться на едином месте, ни заняться любым делом, ни успокоиться. Рыдание душит почти на равных с резко вскидывающейся злобой о самом обычном: неужели так сложно выбрать блядский мир и не вынуждать, не вынуждать, не вынуждать его уходить?! Невероятно тяжело. Невыносимо трудно. Тор выбирает — Джек не везет его назад в главный реабилитационный центр, потому что Локи не просит. Джек довозит его домой, потому что Локи требует. Джек вызванивает пару свободных альф для ночного патруля у дома Локи ещё в пути — собственным распоряжением.       Но ни он, ни кто-либо другой — до первого потолка, до первого выезда и до самого первого, тонущего где-то среди подушки, беспомощного, больного и злого ора именно Локи выносится на балкон, чуть не выдирая стеклянную дверь с корнями петель. Именно он чуть не выламывает себе пальцы, сдирая чертовы, точно проклятые кольца с руки. Именно он вовсе не замечает черного шерстяного кома тени, что срывается следом за вышвырнутыми прочь кольцами, помолвочным и обручальным, как только они вылетают из замахнувшейся ладони Локи и с кратким блеском исчезают во тьме.       Без звука чего-то столь хрупкого и разбивающегося вдребезги.       Без любого иного звука.       Черная тень, засевшая на его балконе под сиденьем засыпанного снегом кресла, не шугается его прихода вовсе, но с места срывается — вслед за кольцами. Это движение Локи замечает и шугается сам. На мат не хватает воздуха. Блядский кот, или сраная белка, или тупая ворона? К черту их, к черту Тора, к черту всех — единственная клетка с открытой дверцей, что приходится ему по душе, единственный тандем, что находит себе место в его жизни, бездарно оказываясь одноразовым.       Тот самый единственный альфа, что вываливается за границу структурированной картотеки категорий ему подобных.       Запах его феромона выветривается с куртки Локи много раньше, чем приходит попусту названная именно так весна, но воспоминания остаются. Стоит ли ему сказать Стивену после, как охренительно его спасает каждая мысль о смерти Лаувейя? Или, быть может, стоит сказать об этом прямо сейчас? Стивен не выглядит удивленным его приходу, но долго и вдумчиво смотрит на закреплённую на бедре кобуру с пистолетом. Теперь Локи живет с ним. Локи спит с ним. Локи смотрит в потолок полторы недели кряду, чувствуя его, спрятанный под подушкой, собственным затылком. Рукоять почти не остывает, пока дуло остается холодным. Как долго это продлится? Стивен не выглядит удивленным, потому что эта встреча, как и все те прошлые, не отмененные, оказывается вписана в его расписание, но глаза все же поднимает к лицу Локи, как только тот усаживается в кресло.       Не в то, где пару раз сидел Тор.       Только лишь в собственное, помеченное и за самим Локи безмолвно закрепленное.       — Мы давно не виделись с вами, Локи. Расскажете, как у вас дела? — сегодня на нем бежевый свитер и белые, точно шерстяные брюки. На запястье циферблат часов с кожаным, коричневым ремешком. В глазах — все то же спокойствие. Даже против лица чертового пистолетного дула или все же против черного лонгслива и черным форменных брюк? На самом деле Локи не злится. На самом деле ни единое чувство не возвращается и именно это, только это, является такой же ложью, как все название весны. Теплее не становится. Серое, снежное небо так и остается затянутым облаками.       Ох, и куда же, а, куда же девается тот погожий февральский денек? Вероятно, подобных случается ещё несколько. Вероятно, ни одного. Локи смотрит в потолок и не смотрит на небо за балконными дверьми и за окнами на протяжении полутора недель, а после, однажды по утру, просто просыпается и…       Ничего не меняется.       Ничего не налаживается.       Время не возвращается вспять и Лаувей не рождается кем-то кроме куска дерьма, и Фарбаути не выживает, и Локи не получает семью, и Тор не выбирает мир, и Баль не отказывается знакомиться с Тимом, и Брок не выбирает рассказать всю правду, и Питер удерживает концы нити слежки в руках, и Сигюн не отказывается от отношений с Бюлейстом, и мутационной триады — не случается ни с одним из них, потому что просто не существует. Ничего не меняется. Однажды по утру он просто просыпается, поднимается с постели, заказывает доставку продуктов и уходит в душ. Автоматические, твердые движения прокручивают за него вентиль крана. Автоматические, пустые руки за него вымывают ему голову, вымывают ему тело и чистят ему зубы. Тюр ведь уже не придет так же, как не придет Бюлейст? Полторы недели переглядываний с потолком и слишком быстро исчезающий запах слишком знакомого, слишком нужного и слишком важного феромона — Локи не заканчивает инструкции для Пеппера. Локи должен вернуться и дописать ее. Локи должен вернуться и продолжать работать столько, сколько работать ему удастся, потому что в этом есть смысл даже среди той начинающейся весны, что зовется такой попусту.       Она так и не приходит. В реальности — да; но в тех территориях, где он возвращается на работу, где он бросает весь выбеленный потолок без щербин и трещин так же, как все и каждый бросают его со всем его сердцем, со всем его милосердием и всеми шансами, что он отдает вновь и вновь… В тех территориях весна так и не наступает. И отдыха, что вряд ли может быть назван таковым, не становится достаточно. Но, проснувшись по утру, Локи все равно поднимается с постели — у него есть работа. У него есть не открытый цент для бет. У него есть несколько выставленных на продажу помещений, которые ему нужно отсмотреть и за одно из которых после придется грызться, чтобы купить без наценки за половую принадлежность, чтобы отремонтировать, чтобы тоже открыть. У него есть работа и у него есть те омеги, которые нуждаются в том, чтобы Regeneratio существовало.       Вот почему он поднимается, вымывается, завтракает, надевает лонгслив с форменными брюками и набедренную кобуру. А после назначает сессию со Стивеном на ближайшую среду. Тор не становится первым, кто выбирает войну, но становится первым все равно — останется единственным. Лаувей же умирает — наконец; и Локи придется жить с этим, но жить остается явно не долго.       До момента, пока не умрет, точно успеет дописать инструкцию для Пеппера — ничего важнее этого не остается. И он дописывает ее позавчера. И он объезжает четыре выставленных на продажу объекта. И он же выбирает самый замухрышный, почти на окраине города, а после заключает договор с тем ублюдком альфой, что ехидно улыбается первые пять минут, пока они назначают цену. После — Джек берет его на прицел.       Будет ли скидки в двадцать пять процентов достаточно ва, мистер Лафейсон?       Локи забирает с собой скидку в тридцать полных процентов вчера. Локи же с лживой, медленно стекающей с него расслабленностью откидывается на спинку привычного кресла сейчас. Локи говорит:       — Ох, с удовольствием, но, боюсь, вы мне не поверите, — без улыбки, без усмешки, без любого пафоса. Качнув коленом, он закидывает ногу на ногу, удерживает ладони на подлокотниках разве что десяток секунд — все равно обнимает себя руками, притворяясь, будто скрещивает их на груди. Выдержать всего спокойного, ровного взгляда Стивена у него так и не получается, но Локи возвращается ко всему существованию, ко всему выживанию не для того, чтобы получилось — для того, чтобы сделать какую-то часть, какую он сделать ещё успеет. До того как Тюр придет? Питер больше не пишет ему. Огун не звонит на радость собственной живой шкуры. Брок принимает, принимает, принимает — поражение. Быть может, конечно, они просто ждут. Быть может, они посто бояться того патруля, который выставляет Джек, но, впрочем, боится лишь Брок. Или все же Тюр? Все же Бюлейст? Локи хочется верить, что Лаувейя сжигают, жаль, даже если случается именно так — вовсе не заживо и он умирает все равно. Он умирает, умирает, умирает, оставляя Локи всю собственную кровь и всю собственную смерть не в назидание, но в наказание. Как много смысла существует в том, что Тор оплачивает его голову? Весь смысл в дописанной инструкции для Пеппера и в ещё одном купленном здании. Замухрышное, незаметное, на окраине. Им ведь захочется спрятаться? Тоже или просто — не будет, не будет, не будет этого, только на поверхности того выбеленного потолка, с которым Локи молчит на протяжении полутора недель, ему вновь и вновь видится больное, больное, больное выражение на лице Фандрала, пока в ушах стоит крик Бюлейста. А Тор рыдает. Прям по-настоящему. Прям всамделишно. Пускай и не у Локи на глазах, но это происходит, это случается — и что с того? Они выбирают — они вольны, но, переступив дорогу его миру своей войной, они будут мертвы. Он покупает второй будущий реабилитационный центр для бет. Он отказывается молиться по ебучую душу Фандрала. И взгляда Стивена не выдерживает, отворачиваясь, чтобы увидеть — все та же бежевая ваза, все те же графитовые прожилки. Где она стояла в прошлый раз? Локи проводит полторы недели среди бодрствования. Локи проводит полторы недели среди сна. И прямо под тем потолком, что больше не является куполом — только если у тех, кто будет идти следом за Лаувейем, не найдется равной ему твердости и жестокости? Найдется, конечно же. Поэтому теперь Локи ходит в форменных брюках и с кобурой на бедре. Поэтому теперь лжет каждому новому омеге, которого встречает среди стен центров, но говорит правду — это ради безопасности. Как много времени им потребуется, чтобы начать задавать вопросы? Они задают их сразу же. Они замечают отсутствие у него кольца. И Локи лжет им, но все же говорит правду — пистолет в его набедренной кобуре никак не связан с его бывшим супругом. Он просто решил, что ему стоит носить его в связи с тем, что он так же, как и группы быстрого реагирования, является защитником Regeneratio. Он просто решил, что это будет уместно. И да, у него все хорошо. Да-да, он просто слег с простудой, или он усердно работал над открытием нового центра, или он засиделся в главном, или он засиделся в тех центрах, что на окраине, или — что угодно иное, кроме истинной правды: он вскоре сдохнет, потому что не переживет Тюра с Бюлейстом просто или не переживет их убийства. Поджав губы сейчас, лишь покачивает головой ничуть не задумчиво. Говорит: — Мой отец мертв. Это было заказное убийство. И я…       Не получается.       Три предложения. Три строчки. Несколько слов. На самом деле — не он заказывает Лаувейя. На самом деле Лаувей заказывает себя сам ещё за двадцать пять лет до нынешнего года или того дня, в котором умирает. На самом деле все идет ровно так, как идти и должно, но ничто из этого, ни единый аргумент, ни единая концепция вечного противоборства добра и зла, ни единый из тех, столь любимых Тором фактов — ничто ничего не меняет. И полторы недели спустя, и даже на пару дней больше внутри болезненно, жестоко дергается все равно, а после Локи просто закрывает глаза. Не ожидая вовсе, как следом за его словом прозвучит:       — До того, как вы продолжите, я обязан сообщить вам, что в случае, если вы хотите рассказать о вашей причастности к убийству, я буду обязан заявить об этом, Локи. Это положено по кодексу моей работы, — ровная интонация и спокойствие Стивена заставляют его замереть, но не вынуждают дернуться. Является ли что-то подобное удивительным? Тор приходил сюда. Быть может, ругался со Стивеном в коридоре, быть может, сидел здесь и здесь же ругался. Требовал выдать ему Локи, требовал выдать информацию о нем, но, впрочем — требовал. Это ведь было в четверг? Локи вряд ли стоило иметь хоть какую-то уверенность в отношении Стивена, но думать о том, что тот действительно мог бы дать Тору хоть что-то, хоть какую-то информацию, было определенно глупо.       Если бы Тор получил то, чего желал, он пришел бы ещё в тот четверг, что существовал до злой, смертельной пятницы.       Смог бы тогда выйти из машины? Ближний круг был в безопасности тогда, ближний круг собирался лгать о ней ещё какое-то будущее время. А Стивен уже произнёс — Локи получит наказание, соразмерное преступлению. И это будет честно. И это будет заслужено. И это же определенно не удивляет, но заставляет его замереть, что телом, что взглядом где-то на поверхности бежевого бока вазы. Сухоцветы, вечные и бессмертные, так и стоят в нем, пока вспомнить, где стояла именно она в прошлый раз, у него вовсе не получается. Левый край подоконника или правый — никогда посередине. Все меняется. Все преобразовывается. Все обретает иное место из раза в раз.       Никто ничему не учится.       Он же переглядывается с потолком в молчании тысяч слов на протяжении полутора недель. Осуждает ли его тот потолок или просто желает ему смерти? Локи бы и рад, Локи бы и счастлив, но от него все ещё зависят все те, чье личное счастье не принесёт ему никакого искупления. Рост и развитие, выстраивание важных границ, обучение важному, важному, важному выбору — никогда не отдавать сердце на откуп лжи и сказкам. Однажды, на исходе полутора недель, он просто просыпается, не обретая ни стойкости, ни твердости, ни жизни, а после поднимается с постели. Заказывает доставку продуктов. Уходит в душ. Если никто до сих пор не пришел, это отнюдь не значит, что никто не придет, но инструкция для Пеппера остается не дописанной — в первую очередь Локи занимается ею. Дописывает. Вычитывает. Вносит правки, добавляет свои комментарии. И передает Джеку не файл, но информацию.       Если с ним что-то случится, привести Пеппера в его кабинет в главном центре, посадить в кресло, а после показать, где именно на рабочем столе находится нужный ему документ.       Джек ничего у него так и не спрашивает. Локи Джеку ничего дополнительного не рассказывает, но сам мыслит — юридическая сила отсутствует. Ему нужен юрист. Ему нужно написать завещание. Или просто распоряжение на тот случай, когда за ним придут по наводке Стивена? За убийство, убийство, убийство… Тюремный срок ничего не изменит. Смертная казнь тоже ничего не решит. И защищаться не имеет смысла так же, как и лгать — Лаувей умирает, пока вся его кровь остается отнюдь не у Локи на руках.       Внутри всего его тела.       — Что ж… — он откликается Стивену, так и продолжая смотреть в несуществующие глаза той самой вазы. Она просто существует. В ней стоят сухоцветы, но все же она пуста. На любое обвинение или любое осуждение? Локи лжет, что скрещивает руки на груди, на самом деле обнимая себя за бока ладонями. Локи же отказывается лгать. Защищаться. Прятаться снова — как долго? Убегать, скрываться, продавать жизнь за несуществующую свободу, продавать за нее, пустую и эфемерную, все, что есть. Медленно повернув голову и еле отодрав собственное внимание от бежевой, с антрацитовыми прожилками вазы, он смотрит на спокойствие и твердость Стивена. Когда в нем появляется последнее? Любое преступление обязано разыскать для себя наказание. Любое нападение должно быть отбито. Пока сам он оставляет Тору все, что у того есть, и ничего не забирает — потому что Тор отдает Патрику и его людям деньги. И потому что Локи отказывается становиться тем, кто будет судить его, кто будет искать для него наказание, кто будет решать его судьбу… Тор продолжит все равно. Тор, быть может, продолжает уже. Новый строительный контракт, новая бригада рабочих и бесконечное стремление заставить гордиться всех тех, кто давно уже не дышит. Гордится ли Тор собой сам? О мыслей о нем смерть Лаувейя не спасает так же, как его, Тора, существование не спасает Локи от мыслей чужой смерти. Белый, белый, белый потолок без щербин и трещин не пахнет побелкой, потому что не пахнет больше ничем. Того запаха теперь уже просто не существует. Локи говорит здесь и сейчас, глядя Стивену прямо в глаза: — Это было заказное убийство. И я назвал имя моего отца.       От пятнадцати до двадцати пяти или пожизненное — Локи не выбирает ни то, ни другое, Локи вообще не желает выбирать, но даже до того, как произносит единое слово чужого имени, знает мельчайший, жестокий нюанс. Ему придется жить с этим. Ему придется вступить с этим в вечные, ничуть не полюбовные отношения. Ему придется и спать, и завтракать, и ездить на работу — под руку с фактом. Является ли весомой разница, кто платит за голову Лаувейя, если по итогу именно Локи дает зеленый свет, именно Локи заказывает его, именно Локи набирает номер Огуна? Стивен кивает ему понятливым, кратким движением, но вместо того, чтобы потянуться к телефону, говорит:       — Расскажете мне, как это случилось, Локи? — без лишней нежности, без какой-то немыслимой, сумасшедшей бережности, но все ещё спокойно. Будто с уверенностью. Будто бы с необходимым интересом — разобраться. В чем-то определенном или в чем угодно? Лаувей мертв. Лаувей больше не придет. И его запах, смрад побелки, смрад затхлости и плесени, больше не единожды не ударится об тело Локи плашмя.       И ни единый шанс на невозможное, на немыслимое и слишком желанное — уже не осуществится.       Его ведь могут просто оставить в покое? О нем ведь могут просто позабыть? Тони прилетает, потому что Огун рассказывает ему, что случилось, но на самом деле Тони прилетает, потому что мыслит, что Локи нужна будет поддержка. Потому что на самом деле они оба, и Огун, и Тони, знают с самого начала, чем все должно будет закончиться. Потому что в том заключается план. Потому что в том — содержится весь смысл. Стивен же предлагает ему поделиться историей, но удержаться перед лицом его предложения не получается ни единой лишней секунды так же, как не получается минутами ранее перед лицом его всего. Тогда Локи забирает руки с подлокотников. Сейчас просто кивает и закрывает глаза, забывая про любой контроль. Его лицо искажается, рот вздрагивает кривой чертой. Он ведь уже оплакивал эту жестокость — он будет оплакивать ее до самой собственной смерти, потому что никогда больше с ней не расстанется.       И где-то там, где-то в ином мире останется вечная, вечная, вечная несбыточная мечта… Нежные руки Фарбаути, что гладят его по волосам. Вся та защита и безопасность, которую Лаувей никогда не стал бы ему обеспечивать. По праву сильного или по отцовскому долгу? Он был хуевым отцом, но все же был — больше его не было. От него не нужно было прятаться и все же от других защищаться все ещё было необходимо. От него не нужно было ждать ничего и на то, что он изменится, было бессмысленно надеяться. Большая, мирная и любящая семья с счастливым Бальдром, с суровыми, но вовсе не злыми, лишь заботливыми Тюром и Бюлейстом, а ещё — с родителями. Живыми. Настоящими. Любящими безусловно. Как у того же Тора? Локи никогда не мыслил об этом, не желая дразнить клетку рёбер болью несбыточной мечты, но от тоски избавиться было невозможно.       Если бы, если бы, если бы все случилось иначе… Тогда не случилось бы ничего вовсе. И Лаувей с Фарбаути бы просто не встретились. И его самого бы не было так же, как не было бы ни Бальдра, ни Тюра, ни Бюлейста. А родители Огуна были бы живы. И Тони не пришлось бы метаться по миру в попытке сбежать от вечной боли. А у Питера была бы и жизнь, и феромон.       Ничего не случилось бы вовсе — все случилось уже. Он проводит полторы недели среди гляделок со слепым, выбеленным потолком без щербин и трещин. Ни единожды не плачет. То ли все время спит. То ли бодрствует. Удержаться сейчас, остановить себя или что-то себе запретить не получается. Если он спрячет это, у него останется возможность работать ещё хоть сколько-то, но спрятать просто не получается. Он — убивает. Он называет имя. Он дает зеленый свет. Во имя спасения? Ради защиты того Бальдра, что выглядит белым, беспомощным и замершим, когда с дулом у виска говорит:       — Не отдавай…       Локи забывает ответить ему:       — Они уже все забрали. Ничего больше нет.       Но Стивену рассказывает все. Просто вываливает это перед ним, захлебываясь тяжелым, сухим рыданием и тем дыханием, что не является полным. Просто отказывается прятать. Военный комплекс к югу от четвертого сектора, за окружной. Опыты и эксперименты. Ничуть не великое будущее мутационной триады, желания Лаувейя, его цели, его планы, жестокость к Фарбаути, условие о браке с Видаром, что оказывается пустой ложью, и в конечном итоге — убийство. Имеет ли Стивен право судить его? От пятнадцати до двадцати пяти или пожизненное, Локи же не выбирает ничего из этого, Локи вообще не желает выбирать, Локи отказывается из года в год и из месяца в месяц становиться одним из них… Величественная, надменная и переполненная властью жестокость. Кто оказывается неугоден — тот будет мертв. Без следствия. Без суда. Без любого соответствия законодательству. За каждым преступлением должно следовать соразмерное наказание и ни у кого нет права принимать решения о чужой живости, а он не позволяет себе ни единого мечтания, он не позволяет себе ни единой мысли, только по итогу все равно лишается.       Рождество с семьей? Безусловная родительская любовь? Эта щемящая, объемная нежность или все же столь важная отцовская твердость? Все случается так, как случается. Ничего из этого изменить уже не получится. Он становится сиротой. Он становится убийцей. А Стивен предупреждает — он должен будет заявить о причастности. Но Локи ни единожды среди всех собственных ответных слов так и не пытается произнести.       Это было во имя самозащиты. Это было ради защиты Бальдра. Чтобы спрятать его мутационный ген, чтобы спрятать его всего и уберечь ещё хотя бы немного — но не от Тима. Уберечь именно так, как от Тима уберечь не получилось и никогда уже не получится. Или все же уберечь Тора? Весь, весь, весь большой маленький мир уберечь, и спасти, и защитить от Лаувейя и всех набираемых им солдат. Всех создаваемых им легионов воинов. Всех тех удачных экспериментов. Имеет ли вес тот факт, что не Локи оплачивает названное имя? Он произносит все и все рассказывает, но имена так и не звучат. Пусть Тору останется его жизнь и вся та война, которую он несёт — Тор платит не вчера и не месяц назад, Тор платит в канун Нового года, потому что знает достаточно, потому что всматривается слишком пристально, потому что просто очень желает.       Защитить Локи.       Всё ведь изменится кардинально? Все остается будто бы как прежде. Тот же самый вечный страх. То же самое отсутствие чувства безопасности. Теперь он носит с собой кобуру с пистолетом, из которого не сможет выстрелить — по улицах Бухареста валяются толстые невидимые осколки стеклянного купола. Лаувей мертв. Все остальные будто бы живы. Все остальные ещё придут. И всё остается, как прежде. Искать искупления, искать прощения, искать облегчения или провала в памяти… Локи не ищет ничего, выкладывая перед Стивеном всю собственную вину и так и не произнося — это было сделано во имя защиты.       Потому что, во имя чего бы оно ни было сделано, человек был мертв. Пусть даже его лицом и было лицо великого, истинного зла.       — Мне жаль, что это случилось с вами, Локи. Эта непомерная жестокость… И несправедливость, — то ли молчаливый, то ли немногословный Стивен остается спокойным и совершенно обычным. Он слушает. Он задаёт от силы десяток уточняющих вопросов. И он же отвечает — Локи утомленно утирает сухие, но саднящие от боли перенапряжения глаза, поводит ноющей головой. Рационально и логично ему стоит уйти ещё в самом начале, ему стоит смолчать, ему не стоит говорить ничего и действительно послушаться чужого предупреждения. От пятнадцати до двадцати пяти или пожизненное? У него затекают руки, пальцы, впившиеся в бока до синяков, еле слышно ноют, только на сердце все равно болит много громче и злее. Он не должен был становиться одним из них — как мог он прост бросить Бальдра на растерзание чужому злу. Оставить его. Отдать его на откуп следом за той собственной свободой, что всегда была больше метафорой, чем материальной реальностью.       Локи был нужен Лаувейю живым и Локи был согласен умереть, чтобы не достаться ему.       Но никогда не смог бы согласиться отдать ему кого-то ещё.       — Я рассказал вам все. Это все и вы… — вопроса задать не получается. Локи отказывается, случайно притворяясь, что не слышит — сочувствие. Сострадание. И милосердие? Он не чувствует, что заслуживает хоть что-то из этого, а ещё не может больше увести глаз в сторону. Так и смотрит на Стивена в гнетущем, больном ожидании: сейчас тот скажет что-то, после наберет номер и вызовет полицию. Они приедут. Они заберут его. Пойдет ли ему тюремная роба? Ничего не изменится. От пятнадцати до двадцати пяти или пожизненное при условии умышленности — это не вернёт Лаувейя к жизни, это никому не поможет и никого не спасет.       Лаувей будет мертв и Бальдр останется среди территорий какой-то там безопасности.       Лаувей будет мертв и Локи будет жить с этим до самой собственной смерти, где бы жить ему ни пришлось.       Стивен смотрит на него без ужаса и без злости. Просто Стивен. Обычный. Не обладающий ни единым сакральным знанием, не обладающий никакой божественной силой. Человек, или бета, или психотерапевт. В бежевом, бежевом, бежевом против всего того черного, олицетворением чего становится сам Локи. Но становится ли великим злом сам? Стивен кивает ему, говоря без лишней надменности или сарказма:       — Что ж, вероятно, вас интересует, что я буду делать с этой информацией, — его руки приходят в движение, пальцы сплетаются друг с другом и укладываются где-то поверх его живота. Телефона он так и не достает, но выжидает до момента, пока Локи не кивает. Как будто бы ему действительно нужно это? Наказание ничего не изменит. Суд, или срок, или заключение не вернут времени вспять и оставят его до конца его жизни в единой точке пространства — он в машине Тора, он набирает номер Огуна, он произносит имя Лаувейя. И он убивает где-то там. Пока именно здесь весь интерес фокусируется лишь на ближнем будущем: ему нужно знать, успеет ли он написать завещание и передать Пепперу Regeneratio, ему нужно знать, успеет ли решить, кому отдавать свой дом и кофейню на первом этаже. Как будто бы рядом остается так много тех, кому можно было бы это, столь хрупкое и ценное, отдать… Частный сектор, небольшой кусочек земли рядом с тем ботаническим садом, что всегда так тих и красив в середине весны и под ее конец. Мирные соседи. Каменное ограждение. Все искусственные цветы в его кухне? Раньше были настоящие, а потом стало понятно — он возвращается домой слишком редко, чтобы они могли выжить. Пришлось заменить на искусственные. Но рассказать кому-либо, насколько то было грустно и трудно, так и не вышло. Никого просто не было. И больше не будет. Вероятно, случившееся с Лаувейем и все его, Локи, заключение получит огласку в СМИ, но, впрочем, правительство не позволит этому произойти, чтобы не появилось лишних вопросов о том военном комплексе, к югу от четвертого сектора, за окружной, а значит Баль не узнает. И Тор тоже. Брок, быть может, вынюхает что-нибудь через старых знакомых — заключение Локи, вероятно, его очень порадует в отместку за все наглое увольнение и за простреленное плечо. А все же, если огласки не будет, то у омег, знакомых с Regeneratio, не будет повода для разочарования — Локи не справился. Он просто не смог. Держать мир внутри, держать мир в руках, не соглашаться с войной и не становиться ее частью. Он так хотел быть большим, он так яростно отказывался бежать прочь и прятаться, но все же был слишком мал и слишком слаб, чтобы противостоять чужой войне. Теперь стал ею сам. Стивен же кивнул вновь, в ответ его кивку, после отвёл взгляд прочь, в сторону окна и той самой вазы. Где она стояла в прошлый раз — это не имело смысла больше. Ничто не изменилось и вместе с этим изменилось всё. Как Локи должен был жить дальше? Как он мог и как он смел… Медленно, глубоко вдохнув, будто решившись, наконец, Стивен вновь смотрит на него. И Стивен говорит: — Я не буду сообщать об этом в полицию в связи с тем, какой является данная ситуация, и в связи… С вами. С вашими переживаниями, Локи. И степенью вашей причастности, — он не выглядит так, будто ему требуется время, чтобы собраться с силами для ответа, Локи же ждёт именно этого — что Стивену требуются силы, требуется время, требуется что угодно иное, чтобы в итоге произнести… Он так и не произносит. Он отказывается заявлять, говоря слишком понятно и ничуть не абстрактно: вся умышленность убийства была блажью. Мертвец царствовал к югу от четвертого сектора, за окружной. Мертвец выкрадывал людей. Мертвец проводил на тех людях опыты. Мертвец не содержал в себе ничего человеческого, чтобы к нему можно было по-человечески относиться.       И Локи был согласен настолько же, насколько был разрушен, разрублен надвое и разбит всем тем выбором, которого столь долгие годы сторонился.       Вздрогнув всем телом прямо под спокойным, понимающим и ничуть не лживым взглядом Стивена, он прикрывает глаза, вдыхает в попытке задавить всхлип. Слез не остается. Слез тех больше нет, потому что все их Локи проливает среди крыши истинного поднебесья — там пахнет Тором и запахом свежей, теплой выпечки, что дает надежду на жизнь и свободу, но остаться там не получается. В той жизни, в той свободе на самом деле царствует война и для Локи места там нет.       Вот где остаются все его слезы.       Но дыхание обрывается все равно. Ни единое чувство изнутри не походит на облегчение. И несколько мелких, забитых и напуганных подрагивают — тем непониманием отсутствия наказания, что является искренним, пускай даже сознание и нашептывает о необходимой защите. Той, которая реализуется. Той, которая случается. Где проходит та самая граница между миром и войной, когда речь заходит о защите и ответном ударе? Ему придется жить с отсутствием ответа на этот вопрос так же, как со всей кровью Лаувейя, что остается не на его руках, но у него внутри.       — В другой ситуации… Вы сообщили бы? — если бы Лаувей не был великим, истинным злом, то ничего из этого никогда бы не случилось, потому что сам Локи не был им. Сам Локи никогда не желал им становиться. Но вся бесконечная, жестокая беспомощность звучала изнутри еле слышным, больным скулежом лживо бесчувственной заторможенности. Если это было защитой, он не был виноват? Он назвал имя. Он убил. Факты, факты, факты, от которых не было спасения, от которых было никуда уже не деться. И полумеры не работали. И прятаться от произошедшего было уже некуда, пускай он даже не пытался спрятаться, но, впрочем, лишь от Тюра. Или от Бюлейста. Или от всех остальных? Полуторанедельное затишье было злом ничуть не меньшим, чем все остальное, ничуть не меньшим, чем нынешний кивок Стивена или все его спокойствие, или все уже высказанное сострадание.       Ему было жаль, что с Локи случилось это.       Локи просто пытался не думать — если он повернет голову влево сейчас, если он поднимет глаза, в соседнем кресле не окажется никого достаточно твердого, чтобы его можно было просто попросить:       — Забери меня… — от сюда, отовсюду, из любого места, из реальности настоящего и всех последствий свершенного убийства. Забери, забери, забери и верни куда-нибудь в ту единую, молчаливую новогоднюю ночь, где было так тепло, так спокойно и так нежно пахло свежей выпечкой. Хрустящая корка поверх и горячий мякиш. Милосердие. Верность идеалам и человечности. Верность просто? Тора здесь не было больше так же, как на руке самого Локи не было колец. Он снял их, он их вышвырнул еще полторы недели назад и на пару дней больше. Брачный контракт был расторгнут. И Лаувей был мертв, а все же все остальные были живы, но — Локи не собирался заключать новый.       Потому что тот единственный человек, с которым он мог бы его заключить, был навечно абонентом вне зоны доступа мира теперь.       Подле него Локи места не было. Было ли хоть где-нибудь? Кивнув вновь, Стивен сказал без торопливости, но и без промедления:       — Да. Да, я бы уведомил соответствующие органы о произошедшем, — стойкость, разумность и определенные, твердые моральные ценности. Вероятно, Локи стоило спросить у него, насколько виноватым он выглядит, раз Стивен решил сжалиться над ним и не отдавать его под суд — дело было не в вине. Это было защита. Но человек был мертв! Тем человеком был Лаувей. И Локи предстояло жить с этим до самой собственной смерти. Стивен просто сказал: — Я являюсь психотерапевтом и я соблюдаю конфиденциальность моей работы с клиентами, но я не являюсь человеком, который согласится покрывать настоящих преступников. Я просто не имею на это права. ~~~       Фандрал переезжает к нему больше двух недель назад и остается как будто бы навсегда — ровно настолько же, насколько в телефоне самого Тора остается не отвеченное и не просмотренное сообщение от папы. Заехать домой? Не на ужин, не на обед и в ближайшее время. Тор получает уведомление с сухим текстом, что является определенным требованием, чуть ли не минута в минуту с тем, как под вечер того четверга Фандрал проходит в его квартиру со спортивной сумкой, заполненной вещами, в руках. К его приходу весь бар Тора уже оказывается слит в раковину, но ужин они тогда готовят вместе.       Насколько удивительным оказывается то, что Фандрал действительно умеет готовить?       Тор забывает, что значит удивляться. Все, что остается у него после ухода Локи, является тем же, что он имеет до знакомства с ним. Работа. Частые личные встречи, редкие выезды на званные вечера. Первый подобный случается с ним через неделю после переезда Фандрала, через неделю после того, как стакан в ванной обзаводится второй зубной щетко снова, через неделю после того, как Фригг пишет ему единожды — приехать. Заявиться. Показаться на глаза.       Но фактически — объясниться.       Тор не отвечает ему так же, как не смахивает уведомления о сообщении. Теперь он пользуется телефоном много с большей аккуратностью, чем обращался когда-нибудь с презервативами или смешивал друг с другом алкоголь разного градуса. Каждое прикосновение к экрану, каждое новое движение — ни ответить папе, ни прочесть, ни смахнуть уведомление. Локи ведь не вернётся? Весна приходит вновь так же, как и каждый новый календарный год, не одаряя ни теплом, ни ясностью, ни любым иным переживанием, кроме беспомощности. Что он может и на что он способен, только те самые вещи все так и лежат в разных коробках. Пока пламя электрического камина вытанцовывает перед его глазами.       Ни оно сейчас, ни что-либо иное в любой другой момент времени — куда бы Тор ни смотрел, вновь и вновь видит несуществующий крест на полу посреди гостиной. О количестве стадий принятия не задумывается. Каждые три дня находит среди контактов номер Дорина, но так и не набирает. Позавчера удаляет к чертям. Нужно ли ему знать что-то ещё, нужны ли ему ещё какие-то координаты — он знает все и так. Расположение реабилитационных центров, расположение чужого дома или EpoqueHotel. В каждое из этих мест проезд для него закрыт невидимой границей важного, важного, важного выбора.       — Так тупо получилось… За пару дней до конца у него впервые была эрекция… Мы целовались и он просто… Я только подумал, что все начало налаживаться, — голос Фандрала среди молчания тихого места звучит неожиданно, пускай Тор и помнит: теперь он живет не один. Опять, но не так как прошедшие месяцы. Снова, но по другому. Иначе? Вторая зубная щетка в стакане в ванной, бестактно вваливающийся туда же Фандрал во время утреннего душа Тора и, большое спасибо, заходящий только поссать. В раковине вечная кружка с коричневыми, слишком похожими на цвет виски разводами черного чая на днище. Несколько пар зимней обуви в коридоре. Занятый через день тренировочный зал. Укореняющийся в стенах квартиры чужой запах? Ничто из этого не бесит, пускай Тор и замечает вновь и вновь все бесчисленные мелочи чужого присутствия — постольку-поскольку. Сконцентрироваться на них не получается.       Помнить о них постоянно не получается так же, как удивляться, встречаясь с ними опять и опять лицом к лицу.       — Что? — медленно повернув голову, Тор отвлекается от электрического пламени и находит. И встречает. И не чувствует удивления. Все такой же побитый, пускай теперь уже чуть более собранный Фандрал сидит в соседнем кресле, забравшись в него с ногами. Места ему явно не хватает. Выглядит, будто настоящая птица. Одна и тех, что притворяются очень устойчиво сидящими на линии электропередач? Когда он заезжает, Тор мыслит о том, чтобы предложить ему чувствовать себя как дома, но отвлекается на уведомление о сообщении от Фригга.       Фандралу ничего так и не предлагает. Папе не отвечает. Сообщения от отца — не ждёт.       То, конечно, так и не приходит, пускай, вероятно, Альферд узнает обо всем происходящем ничуть не позднее Фригга. Рассказывает ли им Огун? Или просто сами чувствуют, замечая, как давно особняк Одинсонов не видел Локи? Тор не видел его тоже, чуть меньше, чем то громадное, слишком хорошо сохранившееся за все годы существования здание. Тор же вряд ли увидит его ещё хоть когда-нибудь. Сейчас смотрит на Фандрала. Тот говорит:       — Бальдр, он… — и качает головой, обнимая колени будто бы крепче. Это ему, конечно же, не поможет, и на самом деле не он один переезжает к Тору. Теперь они живут втроем: он сам, Фандрал и всё бесконечно повторяемое им имя Бальдра. Все ещё живого или уже слишком мертвого, чтобы молиться о его жизни и здравии? Весна приходит, не принося ничего, кроме беспомощности и ожидания — в какой момент Фригг решит приехать сам? В какой из вечеров, в какой из дней, в какой момент просто позвонит ему. Тор не мыслит о том, сможет ли взять трубку так же, как не обдумывает, когда именно сможет написать в ответ хоть что-нибудь. Пара слов о том, что он облажался? Или слова три о том, что пошел Локи нахуй со всей своей больной башкой, со всей своей наглостью и всеми не высказанными требованиями? На самом деле винить кого-то так и не получается. Тор вовсе не злится. И Лаувей умирает. А мир так и не воцаряется. Тяжело вздохнув, Фандрал говорит: — Это случайно выяснилось… Где-то в январе или вроде того, не помню. Мы были у меня, начали целоваться и всё уже шло к сексу, а потом я увидел… Он сказал, что я просто слишком нежничаю и веду себя, как размазня. Поэтому его не пронимает, — в глаза Фандрал ему не смотрит. Морщится не только лицом, но будто бы всем телом. Забывает ли, насколько в действительности Тору не интересны любые чужие успехи в постели? Насколько в действительности ему нет дела до чужих провалов там ж? Тор молчит. Только смотрит на него. Всматривается. Не просит заткнуться сейчас, как последнюю неделю не спрашивает, откуда Фандрал возвращается за полночь каждые два дня. Выпивкой на утро от него не пахнет. Похмелья в глазах разглядеть не удается. Попытка импортозамещения, правда, явно не срабатывает вовсе или срабатывает не так, как должно, но, впрочем — Фандрал имеет право. И пытаться, и рыдать, и оставлять в раковине вновь и вновь свои кружки с разводами черного чая на днище, и бухать. До последнего, к беспомощной, мелочной радости Тора, так и не добирается. Хорошо ли это и есть ли ещё хоть что-нибудь хорошее? На самом деле они живу втроем. Сам Тор, Фандрал и всё бесконечно повторяемое им имя Бальдра. Утрами за завтраком. Вечерами среди тихого места кабинета. Отвернувшись резко, будто остервенело, Фандрал говорит: — Я разозлился тогда, спросил у него, надо ли мне ему врезать, чтобы он возбудился, а он… Он рассмеялся и сказал, что я просто не способен на это, не способен нормально трахаться. Никто до него, между прочим, не жаловался!       Фандрал оборачивается почти рывком, смотрит Тору в глаза со слишком явным вызовом, со слишком громким окриком. Здесь ругаться нельзя, не в этом кабинете, не в этом тихом месте, но, впрочем, они и не ругаются. Тор лишь пожимает плечами, пустой на любые слова и слишком полный —на сотни мыслей с именем Тима и в монохромном цвете бесконечных гематом. Среди конференц-зала Бальдр спрашивает у Бюлейста, какого цвета его защита. Значит ли это хоть что-нибудь? Бальдр вообще ещё жив? Фандрал сжимает зубы и просто отворачивается, с секундной задержкой спрашивая:       — Ты знал, что мы с ним переспали после вашей свадьбы? — в глаза не смотрит вновь. Только морщится, кривит губы и всматривается в электрическое пламя, будто то сделало ему какое-то великое зло. Или просто обнажило перед всем миром его собственное? Беспомощность так и не заканчивается. Но по крайней мере Фандрал больше не пьет. По крайней мере у Сигюна есть безопасный дом на какое-то время. По крайней мере никому не приходит в голову задать Тору вопрос, когда будет заключён новый строительный контракт и почему не так давно созданный отдел простаивает. На самом деле он ищет замену Ричарду и это не так просто — на самом деле он не ищет уже ничего, а номер Дорина удаляет. Уведомление о сообщении от папы не смахивает так же, как и не отвечает ему. Не мыслит, но спит. Ест, работает и не удивляется, натыкаясь взглядом вновь и вновь на несколько пар чужой обуви в прихожей или зубную щетку в стакане в ванной. Теперь они живут втроем. Но вслух Тор так и не произносит ни единожды — он бы лучше уехал в Альпы. Жаль, больше не с кем. — Бальдр рассказал, когда ругались в последний раз… Когда он мой блядский жетон в озеро вышвырнул… Сказал тогда, что ему все это нахуй не сдалось. Такое хуепутало бесхребетное, как я, — большая маленькая, но очень злая любовь превращает Фандрала из повесы и балагура в человека, подобно завершающемуся полнолунию, выпускающему оборотня из волчьей шкуру. Их, конечно же, не существует, оборотней этих, но, если бы существовали, Тор бы не удивился. После мутационной триады или среди всей этой ледяной тоски где-то среди грудины? Она не сходит так же, как беспомощность, против всего лица наступающей весны. Желает ли Локи, чтобы он предал все, что ему дорого, во имя его омежьей задницы, желает ли забрать себе всю власть над его решениями и ценностями — пошел-ка он нахуй и пускай никогда больше не возвращается; но, впрочем, Тор вовсе не злится. Тор никого не винит. Сейчас лишь смотрит на Фандрала, видя, как тот болезненно, скорбно морщится. Роли между ними распределяются совершенно случайно: у Тора просто не получается говорить где-либо, кроме внешних территорий квартиры, и о чем-либо, кроме работы, у Фандрала просто не получается прекратить пиздеть. Что Бальдр любил, что Бальдру не нравилось, что Бальдр планировал… Бальдр ещё был жив? Фандрал сказал: — Не могу перестать думать об этом. Ни хрена не помню. Нажрался тогда пиздец и теперь не могу даже узнать… Если я сделал ему больно тогда? Я так не делаю, никогда никого не бил во время секса, да и вообще, секс он же не про это… Но если я сделал ему больно тогда?       Поджав губы и потянувшись их грустными, беспомощными уголками вниз, он поднимает к Тору глаза — Тор еле удерживается, чтобы пожать плечами вновь. Откуда он знает и что, впрочем, про Фандрала знает в принципе? Все рушится, рушится, рушится, оставляя после себя остывшие следы лавовой волны, пепелище и выжженные магмой территории. Фандрал просто смотрит на него почти с мольбой. Поделиться всем тем, чего у Тора нет? У Тора остается все, что он имеет. У Тора остается много больше, чем у любых других. Его извинения принимают — от него все равно отказываются.       Это просто блядская, сраная работа, что дороже ему чего-либо другого, и всем оказывается плевать на это!       Плевать оказывается именно Локи.       — Да, знал. Баль растрепался Локи ещё до того как мы в Альпы улетели, ещё до того похода в клуб. И ты сам говорил про забытое белье… Я подумал, что это забавно, и решил, что нет смысла тебе рассказывать, потому что вы бы все равно никогда не увиделись да и беты тебе никогда не нравились, — разговаривать не хочется, но по праву то ли сильного, то ли хорошего друга, то ли ублюдка, Тор все же говорит. Плечами пожимает случайно. И притвориться, что разделяет, совершенно не пытается. Бальдр ведь ещё жив? Эта мысль не тревожит, как и все остальные — лишь провоцирует беспомощность. Фандрал опускает побитый, грустный взгляд в пол. Качает головой вновь. Смотреть на него или от него отвернуться, Тор не двигается вовсе. Слышит неожиданно:       — У нас почти получилось… Начало получаться… Он не говорил прямо, но я-то видел, что он шуганый и расслабиться нормально не может. Эти бесконечные ублюдки, с которыми он связывается, и Тим этот… Кто дал им прав насильничать, а? — потянувшись вперёд, Фандрал укладывает тяжелый, побитый подбородок на колено и просто прикрывает глаза. Ответ ему не требуется, потому что является банальным — никто и никогда. Получается ли винить хотя бы Бальдра? Фандрал выглядит домашним и болезным здесь ровно так же, как выглядит обыденным и привычным среди коридоров Bucharest Tower Centre. Тор не чувствует уверенности, что знает его. Тор же не делает ни единого усилия, чтобы узнать, но позволяет все равно. Пусть будет так. Пусть пиздит, повторяя по круг одно и то же имя. Пусть рыдает и пытается заместить, выдрать, выскрести из себя Бальдра. Пока не упивается в говнище — с этим как будто бы можно работать, но работать больше не получается. Ни с кем и ни с чем. Беспомощность ширится, ширится, ширится.       Локи ведь никогда уже не позвонит? Тор удаляет номер Дорина. Тор продолжает и продолжает отрицать ту мысль, что появляется среди сознания чаще других: он знает, где стоит дом. Он знает, где Локи живет. Он знает даже вкус того кофе, что варят в его кофейне. С Натаниелем, правда, созвониться еще хотя бы раз так и не получается. Сигюн ведь будет в порядке, но, впрочем.       — Бальдр еще жив? — Тор не собирается спрашивать. Тор же произносит это, тут же видя, как Фандрал жмурит глаза. Не дергается. Обхватывает прижатые к груди колени крепче. Куда он ездит каждый два дня, возвращаясь под ночь, определенно не является делом Тора и никогда им не станет. Что будет, если однажды этот дурень вернётся бухим? Что будет, если однажды не вернётся просто, сдохнув по пьяни где-то в подворотне? Если он развяжется, блевотой все не ограничится, и Тору не приходится ни гадать, ни выискивать. Фандрал Тору сам говорит единожды: до смерти, до смерти, до смерти и вусмерть. Потерять ещё и его после всего потерянного? Тор ничего не лишается. Тор просыпается утром, идет в душ, уже даже не пытаясь запирать двери и закрыться от чужой нужды до унитазного зева, после завтракает и едет на работу. Иногда едут вместе. Если вечером Фандрал не собирается возвращаться, если не предупреждает, что вернётся к ночи, сообщает без слов все равно — когда берет свою машину. Тор ничего не лишается и вся его жизнь является все такой же полной, но ни единой мысли о том, чтобы найти себе сопровождение на проходящий в конце февраля благотворительный вечер, так и не возникает.       Он едет туда один и трижды лжет, глядя в чужие лица — его супруг приболел.       Супруга у него нет. Супруга, настоящего и всамделишного, у него так-то никогда и не было. Был только Локи — и пошел нахуй именно туда, куда ему была и дорога со всей его придурью; но на самом деле Тор, конечно же, не злился. Тор никого, никого, никого не винил.       — Я познакомился с одним омегой… Он работает в бухгалтерии у них, в национальном музее современного искусства… — глаз Фандрал так и не открывает при том, что почти закрывает рот, утыкаясь в колени лбом. Его голос звучит глухо, его слова — режут слух, вовсе не пытаясь. Становится ли Фандрал одним из тех лжецов, что используют всех вокруг только бы добраться до предмета собственного интереса? У Тора нет и единого права его осуждать, даже при том, что номер Дорина он удаляет из записной книжки ещё позавчера. У Тора теперь вообще будто бы нет прав. И каждое, каждое, каждое новое действие, что приносит результат, ощущается нелепым и глупым. Как будто бы он должен делать вовсе не это? Он не станет — складывать ни голову, ни все самое ценное во имя чужой дури и тех требований, что так и не были произнесены. Вместо них Локи просто сказал: и в этом мы с тобой никогда не найдем согласия; а Брок сказал за дни до этого — я дал ему выбор и он выбрал. Высокомерные, охренительно наглые, надменные куски… На самом деле Тор не злится. На самом деле Фандрал — вновь делает херню, но спускать ему это с рук оказывается не столь сложно. Пусть делает, что хочет. И Тору, конечно же, не плевать, но пока придурок жив — ни это, ни что-либо другое беспомощности все равно не убьет. Каждое новое действие будет пустым. Каждое новое решение будет бесполезным. Неделя или три? Проходит две. Всем и каждому хватает ума не спрашивать, когда будет подписан новый строительный контракт. Сенд отказывается искать замену Ричарду, потому что Тор его об этом даже не просит. Сам никого не ищет тоже. Тяжело выдохнув, Фандрал говорит: — Он, этот омега… Он сказал, что будет рассказывать мне, как у него дела, если я буду спать с ним. Пару раз в неделю или типа того.       Бальдр все же жив.       Фандрал все же не бухает, а ещё не пытается организовать импортозамещение любого рода.       Вместо этого — выбирает то ли полюбовную, то ли вовсе нет проституцию.       Качнув головой, Тор отворачивается от него прочь и вновь возвращается взглядом к электрическому пламени камина. На полке над ним все так и стоят те часы из цельного изумруда, с бронзовым волком на верхушке, только о папе не напоминают вовсе, вместо этого случайно рассказывая: однажды Локи был здесь и гладил того волка, остервенелого и яростного, с широко открытой пастью, меж ушей, будто молочного волчка. Было ли то прикосновение похожим на каждое из тех, что трогали затылок Тора? Было ли то движение истинным и присущим Локи в самом его основании? Любой вопрос, любое размышление, любое решение и любое действие — он продолжал жить всю ту жизнь, которой не лишился вовсе. Он же продолжал и он же оставался беспомощным. Перевезти вещи Сигюна к Нату, или приютить Фандрала, или скоротать пять, вряд ли последних минут подстреленного Брока… Кто кого спасет тогда, а? Брок не позволяет уложить себя на каталку, Брок выходит из конференц-зала на своих двоих, но до этого пиздит.       Это является провокацией. Будучи ложью, будучи правдой, его слова являются провокацией, но разозлиться на него или на них у Тора так и не получается. Может ли злость помочь? Он вовсе не злится. Ему некого винить.       Локи просто берет и съебывает нахуй, не так ли? Просто уходит? Просто, блять, уходит, не забирая ничего?! И оставляя все в назидание, в порицание, во имя пира собственной надменности. Кто, нахуй, сказал ему, что он самый правый, а? Чертов борец за чертов мир… Тор никогда, никогда, никогда не согласится променять свою работу на него, на его задницу или на любого ему подобного, потому что не является — одним из тех идиотов, что думают членом вместо головы.       — Когда ты продолжишь со строительством? — всем и каждому хватает ума не задавать Тору неуместных вопросов, но Фандрал явно не отличается ни умом, ни сообразительностью. Это, вероятно, вычеркивает из всего списка единое название птичьего рода, к которому его можно было бы причислить за всю его позу и все желание уместиться в том кресле, что маловато ему по размеру. Это же вовсе не злит — Тор вообще больше не злится. У Тора все хорошо. Приходит весна? Ему нужна лишь пара дней и он продолжит. Две недели исходят уже, и это позволяет ему восстановиться. Две недели истекают, и теперь-то он в полном порядке, а, впрочем, у него все было хорошо и так. Какой-то незначительный эмоциональный урон, но, когда связываешься с омегами, его ведь не избежать. Все, что у него было до, на месте до сих пор. А Локи пусть сам как хочет, так и разбирается. Плевать на него. Фандрал говорит: — Ты можешь просто продать его, Тор. Чтобы люди не сидели без денег и работы. Тебе не обязательно закрывать его и поднимать шумиху, ты можешь его просто продать незаметно…       Его голос звучит негромко, но ярче, чем до этого, а значит он поворачивает голову вновь. Вероятно, смотрит на Тора. Вероятно, очень ждёт от него ответа или любой возможной реакции.       Тор не отдает ему ничего, уводя взгляд прочь от раскрытой бронзовой волчьей пасти. Тор не признается — у него осталось все, что ему принадлежит, но ничего больше нет. Тор так и не вспоминает о не снятом обручальном кольце, что все ещё носит с собой. Это ведь правильно?       Да-да, сегодня вечером он здесь один. Да-да, его супруг просто приболел. Не стоит — волноваться. ~~~       Стивен не винит его? Локи так и не спрашивает. Первая сессия после двух пропущенных, та самая сессия, что случается в начале марта не оказывается посвященной Лаувейю, как, впрочем, и следующая. Локи просто рассказывает про него. Как это было и каков итог? Собственных же слов запомнить почти не удается так же, как тех, которыми ему отвечает Стивен. Локи слышит их, Локи воспринимает и забывает минутами позже, будто бы ничего не звучало вовсе.       Будто бы мыслям просто не удается впитать и переварить всю переживаемую сердцем агонию.       Стивен так и не уведомляет ни единую соответствующую инстанцию. Быть может, не желает связываться с людьми из-за окружной, к югу от четвертого сектора. Быть может, понимает саму суть и всю необходимость защиты. Быть может — что угодно иное, но на любое его омерзительное, корыстное покровительство или трусость рассчитывать не приходится. С той же твердостью, с которой Стивен отказывает Тору в любой конфиденциальной информации, он может написать заявление, он может рассказать историю Локи тем, кто должен ее услышать, а после… Он отказывается делать это, говоря «ваши переживания». Или «данная ситуация». Или просто — «вы».       Локи является убийцей, но так и не задаёт вопроса, винит ли его Стивен, потому что не желает услышать страшное и реальное — его вина существует. Его вина очевидна. Он совершает преступление. А человек — умирает. Где все же проходит та самая грань, что делает реакцию на нападение позволительной и морально оправданной? Мыслить не получается, но после первой мартовской сессии Локи так и не доезжает до работы вновь. Он едет домой. Джек, ждущий его внизу, в машине, довозит его. Джек вызывает дневной патруль по пути, не спрашивая, как долго тому придется стоять, и просто говоря кому-то в трубку: смена патруля из двоих каждые новые восемь часов.       Из двоих, но не из одного?       Ничего не меняется. И времени на то, чтобы остаться среди квартиры на новые полторы недели, у Локи не находится. Половина суток в бреду то ли слез, то ли сна, вот как он проводит той свой день, не имея возможности разжать рук и прекратить обнимать себя до синяков на ребрах. Только бы удержать, удержать, удержать… Почему Стивен отказывается? Это причиняет ровно такую же боль, какую причинили бы его слова о том, что он напишет заявление в полицию. Это причиняет, причиняет, причиняет и приносит — больную, беспомощную агонию скулежа и ноющих, сжавшихся на его собственных боках пальцев.       Потому что он становится убийцей.       Потому что он просто пытается защитить.       Все то, что Бальдр почти молит его не отдавать? Локи все равно отдает и много больше. Бесполезное, запретное мечтание о счастливой, любящей семье. Надежду на то, что все выданные им шансы используются. И весь тот хрупкий, столь сильно нуждающийся мир… Он отдает все, потому что иначе быть просто не может — он никогда не посмеет отдать Бальдра. Не этому злу с лицом Лаувейя. Не военному комплексу к югу от четвертого сектора, за окружной. Ветреного, кудрявого, улыбчивого и влюбчивого отнюдь не в тех, в кого стоило бы, будто один из купидонов на всех бесчисленных фресках… Фандрал стал бы ему хорошей парой, как ею стал бы и любой, любой, любой — Бальдр таких не выбирает.       Бальдр по крайней мере может выбирать.       И Локи отдает все, что имеет, чтобы никто не посмел лишить его этого права.       Стивен ведь лжет? Стивен все же винит? Локи желает спросить об этом на новой сессии, но так и не спрашивает. И сессию Лаувейю не посвящает — говорит все равно о нем. Говорит о Фарбаути. А ещё говорит о Фригге, о папе Тора, только не застыть, будто испуганно, не получается, когда Стивен между делом спрашивает:       — Вы почти не говорите о Торе в последние сессии… — все же отмечает, подмечает, обводит невидимым перманентным маркером много больше, чем спрашивает. Знает ведь, что брачный контракт расторгнут не только на словах, но и на бумаге? Супруг-омега не имеет претензий к супругу-альфе по окончанию… Локи рассказывает ему все, что рассказать может, опуская лишь два имени. Тор и Огун. Огун и Тор. Кто из них убивает его самого и кто из них убивает его папу? В реальности ни единый, метафорически — Локи просто больше не видится с ними. Когда выбирается из-под полутора недельного выбеленного потолка, находит на электронной почте несколько отчетов по работе Epoque Hotel и не находит ни единого сообщения в телефоне. Все заканчивается. Все завершается — умирает. Сгорает. Вызывается. Разрушается. Только от примечания, высказанного Стивеном, Локи дергается все равно. Действительно пугается? Грудная клетка вздрагивает остро и болезненно, предлагая иной вид итогов, что не касаются Лаувейя — они приносят ничуть не меньше беспомощности.       Стоит ли рассказать Стивену об одной из тех ночей, в которой Локи просыпается от собственного шепота?       — Не прогоняй меня, не прогоняй меня, не прогоняй меня, не прогоняй… — это случается в конце февраля, это случается до первой мартовской сессии, или это случается после, или этого не случается вообще. Локи так и не рассказывает. Локи в ответ на чужое примечание, что не является вопросом, являясь фактом, просто говорит: — Эта история кончилась.       Та самая, над развитием которой никто не старался. Или та самая, которую никто не стремился привести к подобному итогу? Просто привычка. Быть ним или с ним жить. Прикасаться к нему, завтракать с ним, смотреть на него время от времени, пока он не видит, но много больше смотреть на его руки… Они были красивыми. Удивительно теплыми и вряд ли по-альфьи заботливыми. Они есть и сейчас, конечно, но подле Локи их больше нет и не будет. Стивен вряд ли понимает. Стивен, быть может, хочет спросить, только ни единого вопроса не задаёт так же, как сам Локи не спрашивает у него то важное, что ничего не изменит.       Стивен винит его?       Тяжелым движением опустив взгляд в нижний правый угол экрана, Локи отмечает мысленную и реальную полночь на часах. Где-то в уголках глаз ощущается усталость, яркое свечение монитора режет внимание, но в какой-то момент успевает стать настолько же привычным, насколько становится привычным пустующий стул справа от стола. Брока больше нет. Нет его пиздежа. Нет его присутствия, столь часто в последние годы выгонявшего Локи прочь из кабинета. После шести? В какой-то момент отношений с Тором Локи просто перестал нуждаться в этом, но, впрочем, было ли всё то отношениями. Брачный контракт был точно, по итогу осталась лишь привычка. Мыслить и вспоминать время от времени в попытке заместить чем-то каждое больное, беспомощное размышление о Лаувейе — только бы картинка среди мыслей менялась, только бы менялся весь давящий, бессмысленный фон.       Он не мог сделать ничего больше.       Но мог — продолжать работать. Возвращаться в пустую квартиру за полночь. Не принюхиваться среди полудня к пробуждающим, тянущимся с первого этажа запахам свежей выпечки. И целуя себя в плечо, не мыслить о тех следах чужих губ, что были там когда-то. Это ведь было хорошо? Он медленным, тяжелым движением откидывается на спинку кресла. Скривившись от воя затекших мышц, поводит плечами. Оно определенно не было таковым, но стало — в какой-то момент. Среди всех разговоров, среди всех стоп-слов, всех мелких шагов и всего чужого милосердия. Понятность, прозрачность… На мораль житель поднебесья оказался не сильно богат.       К — сожалению, сожалению, сожалению.       Но к счастью — привычка.       Локи мог бы обозвать ее удобной теперь, среди необходимости временами хотя бы на пять минут просто сбегать от той реальности, где был убийцей, где ощущал себя именно так, но сделать этого не получалось. Привычка провоцировала беспомощность, тоску и тихий, сиплый шепот в ночи:       — Не выгоняй… — на самом деле того шепота не было, или он был ещё под конец февраля, или он был до первой мартовской сессии, или он был после нее, но ни у кого не было доказательств. Локи не собирался ни с кем это обсуждать. Локи же обсуждать это было вовсе не с кем. Кто-нибудь ещё есть здесь? Хоть кто-нибудь? Джек выполняет свою работу идеально и не присаживается ему на уши, но, выходя около полуночи из двери главного реабилитационного центра, Локи всегда находит его или его заместителя, Лиама, находя в их словах предложение отвезти его домой. Питер же так и остается среди окраины Плоешти, но, впрочем, Локи не списывается с ним ни единожды — лишь по вопросу собственного здоровья.       Вместо этого списывается по вопросу тех трех строительных бригад, которые для него находит Пеппер.       Мазнув уставшим взглядом по экрану компьютера, Локи отводит его прочь от очередного файла с чужим личным делом, поднимает ладони к лицу, потирая то в бессмысленной попытке… Что-то изменить или изменить всё? Теперь Regeneratio отбирает не только тех, кого берет на работу, но и тех, кого для работ нанимает. Альфы, альфы, альфы, несколько бет, и Питер, конечно же, сразу пишет ему, что ни единая из трех бригад, найденных Пеппером, не является подходящей — Локи ему верит, вместе с тем надеясь ошибиться. Не может же в них быть так много приводов за пьяные драки или слухов о наценках? Все это есть. Есть много большее. Среди личных дел, созданных Питером за несколько дней. Среди информации о чужой жизни. Сомнительные, сомнительные, сомнительные люди, полагаться на которых слишком дорого и слишком неоправданно. Локи усаживается пересматривать все высланные ему Питером материалы лишь час назад, но на самом деле проходят все шесть. Он вчитывается, он наводит справки следом за Питером, гугля имена и места работы.       Как будто бы Питер может ошибиться? Может, конечно, но так и не ошибается, Локи же не имеет иных вариантов среди Бухареста так же, как не имеет ни единого желания выискивать строительную бригаду в другом городе или другой стране. Но реальность привычно не оставляет других путей, трактуя факты истиной — война, война, война. Приводы пятилетней давности или сомнительные слухи о наценке? Он может попробовать, он может проверить, но фактически не может — подставить ни одного из тех бет, что будут жить в центрах, когда те откроются. Или все же ни одного из тех альф? Смерть Лаувейя и та чужая война, война с именем Тора, что изгоняет Локи прочь получше любого обряда экзорцизма, прибивают призрак лица Фандрала к поверхности его сознания достаточно быстро. Оно больше не показывается. Бюлейст больше не кричит. Только временами, где-то в ночи, Локи будто бы и правда слышит, как шарик ручки, выданной Тюру, шуршит по бумаге запрета оставляя след подписи.       Почему он делает это первым, а, впрочем, за Локи никто так и не приходит. День, полторы недели, почти середина марта уже наступает на него со спины, лживо не наступая на пятки — проходит месяц. Проходит и остается почти незамеченным. Локи смотрит в потолок, Локи спит, Локи бодрствует или шепчет в бреду беспомощную мольбу… Тор становится ему семьей? Они становятся командой с пометкой «есть задел на какое-то будущее». У них получается много больше, чем можно было бы предположить вначале. Но всё — так и не получается. Что-то вроде мира. Что-то вроде безопасности для дальнего круга. От прикосновения собственных ладоней к лицу больше сил не появляется. Полночь уже здесь и она взывает, а ещё дразнит сознание той самой мыслью: та строительная бригада, с которой Regeneratio работало несколько раз в прошлом, больше не существует.       И вариантов не остается.       Временам это ведь просто случается… Где-то среди холла, где-то там, за открытой дверью кабинета Локи и у самой стойки регистрации, звучит вибрация телефона Джаспера, а после, с задержкой в четыре секунды, раздается сиплый шепот:       — О мертвые боги… — и Локи на самом деле не вслушивается, но полночь благоволит тишиной сна нескольких десятков омег. Полночь благоволит, полночь несёт зло, пускай правила и существуют — не все зло, что есть, живет среди ночи. Не все зло среди ночи случается. Не все зло случается среди февраля. Вначале с пластиковым скрипом шуршат колесики чужого кресла, стоящего за стойкой регистрации, а после звучит первый шаг. Прочь, прочь, прочь и вдоль коридора. Джаспер явно торопится, Локи же так и замирает взглядом где-то в полка стеллажа с папками всей документации. Архивы, отчеты о полученных благотворительных взносах, от года к году, от года к году — большое, великое зло. Он не оборачивается ни к распахнутой двери, ни к порогу, лишь слыша через десяток секунд краткий стук поверх деревянного косяка. Следом раздается: — Локи, он… Он пришел, — и в грудине ухает резко. Беспомощность и облегчение. Облегчение и беспомощность. Локи тянется деревянной, потяжелевшей рукой к столу, отталкивается ладонью от его края, медленно оборачивается в кресле без надежды — глаза все равно его выдают. И шансы используются? И война правда завершается? Он не верит и на самом деле отказывается ждать. Он знает, что привычка пройдёт, со временем привычка просто умрет, позабудется мелкими деталями. Хорошо выйдет, если то случится до его смерти. И крайне печально — если в этой же тоске ему придется умирать. А Джаспер выглядит взволнованным. Хвост его светлых волос все ещё, по инерции торопливого шага покачивается где-то у него за плечом. Он замечает или все же не уделяет внимания? Он говорит, стоит только Локи развернуться к нему вместе с креслом: — Брок… Он здесь.       На самом деле ничего не меняется. И Локи отказывается ждать точно зная, что то ожидание ничего не изменит — все равно продолжает задерживаться на работе. Как будто бы однажды удастся дождаться? Работы просто много. Планирование открытия двух новых центров. Поиск дополнительных благотворителей. Отчеты Огуна о работе Epoque Hotel. У него просто много работы и на самом деле нет ничего удивительного в том, как поздно он возвращается домой, но стоит Джасперу произнести имя, дрянное, паршивое имя, как разочарование режет по сердцу, открывая ту правду, в которой Локи не нуждается.       Тор не становится первым, кто обращается злом.       Но Тор останется — единственным. Случайным. Непреднамеренным. Супруг? Партнер по бизнесу. Партнер по команде. Или все же новый друг. Просто партнер… Локи дергается, поднимаясь с кресла настолько резко и неожиданно, что Джаспер тут же вздрагивает. Приоткрывает рот, желая сказать что-то, желая, быть может, попросить у Локи что-то из того, чего Локи не имеет.       Ни милосердия, ни сострадания, ни прощения — Брок не понимает единожды, значит во второй раз получит пулю уже меж глаз. За всю ложь. За весь пиздеж. И за всю ту свободу выбора, на которую Локи обкрадывает. Этого убийства Стивен ведь уже не станет отмалчивать? Одним больше, одним меньше. Локи является убийцей уже. И хуже быть вовсе не может. Ещё ведь не конец апреля? Только середина марта. Он не мыслит. Он не умеет ни гадать, ни предсказывать, и потому вытаскивает пистолет из кобуры ещё даже до того, как пересекает порог собственного кабинета. Джаспер так ничего и не говорит. Просто выпускает его. Просто остается смотреть то ли в след его, Локи, широким, жестким шагами, то ли вслед ему всему.       Патрон — в патронник. Предохранитель — опустить. Размениваться — больше некогда. Локи пересекает помещение у входа, толкает ладонью незапертую дверь и вываливается: мартовская ночь холодна настолько же, насколько была холодна февральская, а, впрочем — какая из? Он забывает зимнюю курку внутри кабинета, не забывая по ходу воздать себе должное в виде мысленного подзатыльника. Не за привычку, но за бесполезное ожидание того, чего не случится никогда. Тору важна его работа и Тор продолжит. Тору важна гордость давно похороненных чужих костей и Тор — не прийдет.       Зато приходит Брок.       Вот уж невидаль! Локи вываливается из незапертой двери главного центра, тут же видя и закрытую широкую створку ворот, и припаркованный по ту сторону G-Wagen без номеров и с тонированными стеклами. У ворот стоит Брок — тоже по ту сторону. Встрявший по эту Джек говорит не громко, но слышно:       — Ты знаешь, что не положено, Брок. Здесь неприменимы полумеры, — ни его слово, ни все меры по обеспечению безопасности Броку явно по вкусу не приходятся, но Локи тоже много чего не нравится. Пробирающийся под плотную ткань лонгслива холод, например. Или, тоже примера ради, вся его жизнь. Война Тора, что прогоняет его прочь, или смерть Лаувейя? Всё, все и каждый. Прошлое и будущее. Он ведь дописывает инструкцию для Пеппера — теперь ему нужно озаботиться завещанием, но, впрочем, нужно было ещё недели назад. Существование есть, жизни не предвидится. Ладонь стискивает рукоять пистолета крепче, еле держась от того, чтобы не стрельнуть в воздух предупреждающим. В отсутствии глушителя это перебудит весь главный центр и половину района в добавок.       И так ведь проснуться, не так ли?       Брок говорит, морщась:       — Мои же приемы и против меня, как тебе не стыдно, а, скотина ты такая, Роллинз, — он не выглядит злым, он не выглядит взбешённым и перетаптывается на месте почти даже согласно — Локи считывает, потому что в этом вся суть когнитивного искажения. Реагировать на альф. Следить за их настроением. И бояться, бояться, бояться… Чего ещё ему бояться после того, как он становится убийцей, предавая все, что было ему всегда столь дорого?! Нечего. Всего. Каждого. Джек лишь хмыкает, покачивает головой и оглядывается себе за плечо на звук распахнувшейся двери. Оборачивается, правда, с задержкой, Локи к тому моменту успевает шагов семь сделать, добираясь почти до середины парковки — все дело в безопасности. Все дело в защите. Главный центр или любой другой, будто безмятежные островки спокойствия, возникают тут и там в Бухаресте, возникают в соседних странах, принося тем, кто находится на их территории, уверенность в неприкосновенности — не зависимо от половой принадлежности. Поэтому Джек не волнуется, но ровно до момента, пока не видит пистолета в его руке. Из будки охраны выходит Лиам, заметивший его тоже, через стекло окна. Переглядываются ли они, эти двое ублюдков-альф? Локи не смотрит. Лишь пересекает парковку, быстрым, взбешённым шагом, перехватывая внимание Брока собственным взглядом. Будет он хорохориться или снова будет пиздеть, в любом случае не волнуется тоже — очень попусту. Очень и очень зря. Видя его, Локи, настрой, Джек предусмотрительно отступает в сторону и к собственной живости не кладет ладони поверх набедренной кобуры. Как будто бы Локи не сможет выстрелить в Брока снова? Очередная чужая смерть от его рук не станет решающей, потому что первая становится таковой, потому что Лаувей уже мертв, а ещё потому что Локи так и не находит сил для вопроса: Стивен винит его? Стивен осуждает его? Стивен над ним просто сжаливается? Стивен является психотерапевтом и имеет определенный образ, который умеет выдерживать недовольство Локи, который реагирует спокойствием, а ещё вдумчивостью, но который же не содержит и никогда не будет содержать в себе — попустительства. Или жалости. Или любой жестокости, при том, что любая является пустой и бессмысленной. Ведет ли к чему-нибудь? Локи тормозит последним шагом впритык к воротам, руку же просовывает рывком меж металлическими перекладинами. А Брок, тот самый, что всматривается в него, тот самый, что точно замечает и похудевшее, заострившееся лицо, и прямой, злой взгляд, этот Брок стоит слишком близко — это его вина, но после его смерти Локи не станет ни оправдываться, ни просить уменьшить срок. Его жизнь разваливается — никто ничему не учится. От его жизни остается пепелище войны и смерти — никто не использует шансы. И голос Брока звучит: — Дай мне объяснить.       Кто он, этот надменный, заносчивый мешок с дерьмом, именующий себя альфой? Он умеет работать с зайками и умеет заек охранять ничуть не хуже, чем умеет лишать их, что власти, что выбора. Потому что зайкам не положено, не так ли — Локи не приставляет дуло ему меж глаз, ударяя им Брока в лоб и вовсе не собираясь просить за это прощения. Его указательный палец опускается на курок. Кусачая, болезная злоба придушивает где-то внутри глотки. Он действительно ждал, что Тор явится? Этого не случилось и не случится. Но другое случается уже, и Брок не отшатывается. Только морщится от мелкого удара по лбу, поводит плечом. Где учат их, таких, как он, выходить к стене на расстрел, Локи не интересно. Локи его убил бы и дело с концом, но все же убивать не хочется.       И сейчас. И тогда — не хотелось тоже.       Называть, называть, называть имя. Единое слово может лишить жизни, вот он весь мир войны, вот она реальность. Брок же не тянется за пистолетом, пускай и приезжает в черной форме без опознавательных, с кобурой, припрятанной где-то на груди, под застегнутой курткой. Та куртка явно не зимняя и вряд ли весенняя, но ему не холодно — лишь потому что механизм защиты срабатывает, как лучшие швейцарские часы. Брок приезжает, Джек сразу же отписывается Джасперу, но Джек же не звонит, чтобы никого не будить, а после Джаспер доносит Локи… Будет стрельба? Брок смотрит ему прямо в глаза спокойным, твердым взглядом — человека? Он точно хочет вернуться назад, а ещё вряд ли является тем, кто станет вымаливать себе место на коленях или типа того. С него станется вместе с собой привезти какой-нибудь подарок в виде связанного Бюлейста или того же Тора, совершенно неожиданно и случайно решившего поменять все собственные планы. Потому что луна взошла? Потому что погода такая? С Брока станется и пытать, и месить, если придется, и Локи не предлагает ему такой работы, но вряд ли будет удивлен — не после той Mazda 6, которую этот мудень находит хер пойми где. Черная, новенькая, чуть ли не вылизанная и похожая на ту, что принадлежит Тору, точь-в-точь, Брок привозит ее, потому что знает лучше, что Локи нужно, только то его знание не предполагает привилегий.       И если он однажды решает именно так, это будет его виной. Это будет его ответственностью. Это будет его решением — сдохнуть от выстрела в упор.       — Джек, засеки две минуты, — Локи отказывается говорить с ним напрямую так же, как отказывается от него отворачиваться. Пиздливый ублюдок, последняя тварь и хороший такой, качественный мешок с дерьмом, Брок смотрит на его из-под металлического дула, почти не блестит желтой радужкой и тем более не показывает белого, искрящего цвета Защитника. Пусть только посмеет? Локи отписывает Питеру требование выискать информацию о найдееных Пеппером строительных бригадах, но так и не пишет с вопросом, когда может заехать. Чтобы сдать анализы. Чтобы узнать о перекошенном гормональном фоне. Или о том, что феромон никогда не вернётся? До его смерти остается день, или три, или неделя, а может и целый месяц, но Брок уже здесь и у Брока две минуты.       На оправдания.       — Познакомились по молодости в военной академии. Поебались пару-тройку раз, а потом завертелось. Щенок втрескался по уши, я был не лучше, — первое слово звучит на моменте, в котором Джек отодвигает край рукава собственной куртки и опускает глаза к циферблату часов. Засекает и не выебывается — Джек умеет выполнять свою работу не хуже Брока. Джек определенно хорош. А ещё не пиздлив. Выдает отчеты, не присаживается на уши, соблюдает дистанцию. Является ли его кандидатура лучшей, чем кандидатура Брока? Здесь нет выбора, как нет и места для сравнения. Локи дышит краткими, тормозящими друг друга рывками, чувствуя, как указательный палец, лежащий на курке, покрывается мелкой дрожью. Просто нажать, просто спустить курок, не размениваться и не оставлять реальности ни единого шанса на любое восстановление. Отношений или рабочего места — Брок приезжает именно за этим. Брок хочет назад. Брок слишком любит свою работу, а ещё оказывается по крайней мере чуть меньшим ублюдком, чем Локи ожидает, потому что почти не берет главный центр на таран. Лишь почти. Его слово звучит, твердое, спокойное, будто не лживое, будто не оправдывающееся, глаза же смотрят в упор. Он не будет умолять. Будет ли мертв через минуту сорок пять? Говорит: — А потом выяснилось, куда ему надо писать рекомендации и где он собирается работать. Я дал ему выбор. И он выбрал. Тогда и разошлись.       Все же секс. Именно то, что отлично продаётся. Именно то, что для Брока не имеет определенных половых границ. Омеги, беты или альфы — после Патрика Локи не будет удивлен, если узнает, что этот паршивец перетрахал если не весь Бухарест, так хотя бы его половину. Или три четвертых? Локи не интересно. Локи охренительно плевать. Но Брок говорит — дать ему шанс значит забрать тот у себя, значит себе его дать тоже, значит восстанавливать заново все доверие, всю вечную, вечную, вечную то ли надежду, то ли веру.       По крайней мере не любовь — от жизни полумерами тошнит.       — Время, — чувствуя, как злоба прокатывается от плеча к кисти напряженными волнами, Локи не оглядывается к Джеку, потому что на самом деле спрашивает не его. И вопроса-то не задаёт, но ответ приходит почти моментально. Джек говорит:       — Минута тридцать, — и следом за ним, с затаенной, мелькающей в глазах насмешкой, Брок откликается много более корректно:       — До того, как я начал здесь работать. И до того, как Питер вышел на меня, — является ли это считывание показательным и имеет ли определенное значение — Брок просто мудак. Брок просто умеет работать с зайками. А ещё который год кряду не строит фантазий о выдержке и бешенстве собственного начальства. Но — лжет все равно. Скрывает правду. Решает утаить, не рассказывать, лишить Локи выбора. Почти звучно скрипнув зубами, Локи прищуривается, кривит губы в отвращении. Того, что Брок приходит к его дверям, не будет достаточно все равно, каким бы умным он ни был и как бы хорошо ни знал, что Локи может требоваться, что может быть ему нужно. Ему нужна была преданность! Брок ее просто проебал. Брок просто взял однажды и решил в одного — не уместно. Локи этого не выдержит или все же сам Брок не выдержит его реакции? Сейчас стоит. Не двигается. Не отводит глаз. Спрашивать его о догадках насчет того, что Локи не выстрелит, не имеет смысла, потому что Брок точно знает — выстрел будет. И половина квартала проснется. И омеги в главном центре проснуться тоже. Но оставшаяся минута и какой-то десяток секунд ещё благоволят: Брок может уехать живым. И Брок же остается, говоря: — В декабре выкрали. Бюлейст пиздил и требовал информацию. Тюру яиц не хватило, но зато хватило чувства вины, чтобы поинтересоваться, не продырявили ли мои ребра мне же легкие, — ему будто не страшно и будто вовсе не холодно, а Локи на самом деле не интересно, но все равно — важно. Тот самый, любимый Тором, язык фактов. То самое, оставшееся неотвеченным сообщение Тюра у Брока в телефоне. И все зайки, что были под его надзором из года в год. И все те альфы из групп быстрого реагирования, что оказывались мгновенно уволены за единую ошибку. Брок был тверд, крепок и прям, будто металлический прут.       Можно ли было верить ему или можно было бы попытаться поверить заново, но, впрочем, был вопрос и получше — несколько дорога в реальности альфьего мира была единая альфья ошибка?       Она стоила им всего так же часто, как омегам стоило всего единое с альфьим миром соприкосновение.       — Что ещё, — Локи не задаёт вопроса, требуя, требуя, требуя всю подноготную вплоть до тех обосранных трусов, что его совершенно не интересуют. У Брока их и нет, вероятно. Но стоит Локи сказать свое слово, как его желтый глаз цвета охры спокойно уходит в сторону. Брок говорит:       — Джек, уйди. И загони Лиама в будку. Разговор конфиденциальный, — и всё ещё не пасует, и все так же соглашается продолжать, Локи же стискивает зубы, еле давя рычание. Стоило доводить до этого, а? Так сложно было не быть придурком сразу и не вынуждать его взводить курок?! Слишком сложно. Слишком жадно до власти. Слишком необходимо для ее удерживания. Джек успевает вдохнуть, не делая и единого шага прочь, но вопроса так и не задаёт, пускай Локи и сомневается — что может прозвучать что-то, кроме отказа. У Брока не остается здесь власти. У Брока не остается привилегии пересекать границу этой территории. Джек просто вдыхает, почти сразу замечая краткий, резкий кивок самого Локи. Угрозы или манипуляции, новая ложь, новая жестокость, его не пугает ничто из этого, потому что его палец лежит поверх курка и он может нажать его — терять уже нечего. Весь мир мертв и так. Лаувей — уже мертв. Лаувей — был убит звуком голоса самого Локи. Потому ли тот не звучит теперь? Джек видит кивок и кратко, точно недовольно щелкает кончиком языка о верхнее небо, а после отступает. Загоняет Лиама назад в будку охраны собственным словом, отходит в сторону сам, между делом вытаскивая пачку сигарет из кармана. Но слишком далеко так и не уходит. Брок говорит негромко, все так же твердо: — Ген Защитника не единственный. Есть ещё ген Разведчика, но слабый. Тренировать не планирую. Использовать тоже. И раньше — не использовал.       Все же не ложь. И даже не манипуляция? У Локи дергается плечо той руки, которой он держит пистолет, но Брок в ответ не вздрагивает. Просто стоит. Просто ждёт. Простить его сейчас или не прощать его вовсе — он приходит, потому что хочет вернуться. Он желает шанс.       Сможет ли его использовать?       До того, как Локи приоткрывает рот, чтобы потребовать больше, альфа говорит:       — И я привез с собой Патрика. Он уже очухался, так что сможет работать. Найла и Теренса из бригады выгнали вместе с ещё несколькими, добрали четырех новых. Под моим руководством, — контекст норовит потеряться среди звуков его слов, но все же не исчезает. Брок привозит Патрика — Локи не будет спрашивать, почему Патрику требуется время на восстановление, все ещё помня тот день, тот недострой и тот ор самого Брока, рвущийся прочь за пределы телефонной трубки. Локи не будет спрашивать, откуда Брок знает, что ему все ещё нужна строительная бригада или что Локи никогда нахуй не стал бы работать ни с Найлом, ни с Теренсом. Локи просто не будет спрашивать ничего так же, как отказывается — удивляться подарку по возвращению. Это ведь Брок? Паршивый, паршивый, паршивый пес, который либо не косячит вовсе, либо косячит по-крупному. Откуда-то с места Джека звучит достаточно значительное:       — Время, — и Брок поднимает руку ему в ответ почти без промедления. Делает движение кистью. Какую большую значимость имеет дуло у него меж глаз? Громадную, но это — такая же часть его работы, пускай она вовсе не принадлежит тому делу, которым он занимается в Regeneratio. А Локи не собирается размениваться. Лишь тянется вперёд, замечая, как открывается передняя пассажирская дверь G-Wagena и как Патрик морщится, выбираясь из тепла автомобильного салона на мартовский ночной холод. Лишь вжимается чуть ли не лицом в ворота, лишь вдавливает дуло Броку меж глаз, рыча:       — Ни власти, ни выездов, ни патрулей. Будешь сидеть в охранной будке и возить меня домой, ты понял меня, ублюдок? — на самом деле у него невыгодное и говение положение. Протянутую меж металлических прутьев руку можно выкрутить, пистолет отобрать, отстрелить его самого, прорваться внутрь… Ради разбоя? Брок, быть может, и не является человеком вовсе, но такой мразью — не является тоже. Он приезжает, потому что верные псы, обоссавшие хозяйские тапки единожды, всегда возвращаются. Много чаще, правда, скулят. Много реже — сразу опрокидываются на землю и подставляют уязвимое пузо, признаваясь поражение и лживую слабость. Как сейчас, например? Брок морщится, потому что ему не нравится ни единое из тех ограничений, которые Локи предлагает. Отсутствие власти? Отсутствие статуса? Присутствие на посту всяк лучше ничего и много лучше предложения драить туалеты, и он понимает это так же, как и все перспективы. На самом деле Локи не прощает его, но предлагает — начинать заново. Прям с нуля. И под шефством себя самого, и под шефством Джека, который не будет с Броком нянчиться. В ответ Брок просто морщится, кривит губы, но глаз так и не отводит. С рычанием выдохнув, Локи говорит крайнее: — Да или нет?       Является ли что-то из этого важным, является ли что-то из этого радостью… Брок приходит за шансом, только один хер весь мир уже погиб. Брок приходит, потому что желает вернуться, только один хер он уже охренительно опоздал. Именно он. Именно Питер. Именно Тор. И Стивен со всем своим отказом заявлять в полицию — Лаувей мертв и Локи с этим жить, но, впрочем, существовать. До момента, пока кто-то новый не придет. До момента, пока Тюр или Бюлейст не соберут войска.       Локи ведь не придется, не придется, не придется умирать с дурной, засевшей среди сердца привычкой?       Брок говорит:       — Да, — и почти даже не скрипит зубами. Соглашается. Морщится вновь, слыша краткий, негромкий хохот Джека. Тому хватает ума не вставлять собственного комментария, Локи же отшатывается. Возвращает предохранитель на место. И мерзлым, ледяным от воздуха мартовской ночи плечом дергает, только сбросить так и не получается.       Ни имена. Ни вину. Ни злость на себя самого за все то ожидание, которое не окупится никогда, потому что — никто ничему не учится, никто не пользуется шансами, все выбирают войну.       Становится ли Брок первым и единственным аргументом против? ~~~       — Огун рассказал мне достаточно из того, что произошло, но я бы хотел услышать это и от тебя, Тор, — мягко, почти беззвучно поставив кружку тонкого, увитого зелеными листьями плюща фарфора на блюдечко, Фригг чуть морозным движением прячет ладонь в карман шерстяного пальто — не вздыхает так же, как не приглашает Тора в дом. Значит ли это что-нибудь? Огун оказывается самой последней, предательской крысой именно так, как Тор рассчитывает, что никогда не случится.       И оно случается. Просто и без лишних сложностей — вероятно, Фригг выспрашивает у него сам, но ответственность за произнесённые и услышанное явно делится поровну между ними обоими. Тор просто оказывается не допущен к порогу родительского дома. Или просто катастрофизирует? Он приезжает сегодня, в середине первого весеннего месяца, что явно принадлежит весне попусту, не по зову сердца, но по второму, повторному требованию. Именно в этот раз оно случается от Альферда. Краткое, твердое и спокойное сообщение.       «Папа будет ждать тебя в особняке в субботу в двенадцать часов».       Без приветствия. Без любезностей. Без вопроса о делах. Альферд даже не звонит, но сообщение от него выставляет требование, много громче сообщая — волнение Фригга приближается к собственному пределу, но никогда не будет к нему допущено. Объявится ли рабочий вопрос, родится ли вопрос бизнеса или встанет всем поперек горла вопрос с именем самого Тора… Если омега не может спать спокойно, альфа не должен вести дела. Это закон. Это непреложное правило. Это — сама суть всех устоев, что вряд ли являются стереотипами, но все же ощущаются, будто тошнотный ком, медленно ползущий вверх по пищеводу.       Это же является сообщением, что приходит ему под вечер четверга. В тот вечер они готовят какой-то очередной ужин с вездесущим именем Бальдра, но Фандрал так и не спрашивает, почему Тор разбивает первую попадающуюся ему под руку тарелку. От второй, метящей себе цели осколками где-то среди кожи его ступней, Фандрал просто отпрыгивает. На третью даже не смотрит, уходя в прихожую, а после — уходя нахуй. Так же, как уходит Локи? Фандрал возвращается через полчаса с холодным, морозным пластиковым пакетом и тремя десятками новых тарелок внутри. Фандрал возвращается где-то через десять минут после того, как Тор разбивает последнюю — широкое блюдо из сервиза, украшенного желтыми, пузатыми иволгами. Разбивает и просто опускается на пол, пытаясь отдышаться.       На самом деле — Тор не злится. На самом деле у него все хорошо, у него все просто отлично и всем, кроме Фандрала, до сих пор хватает мозгов не спрашивать у него, когда будет подписан новый строительный контракт. День за днем, день за днем, день за днем чужое молчание позволяет ему дышать. Тот третий, называемый Бальдром, что живет теперь собственным именем вместе с ними в его квартире, вовсе не бесит и никак не мешает. Будто в противовес всему молчанию самого Тора, Фандрал пиздит снова, и снова, и снова. О том, что Бальдр не приучен к любым прикосновениями помимо ударов, или том, как сильно ждёт той самой выставки, которая должна была пойти в середине марта?       Быть может, все-таки — ждал?       Бальдр ещё жив. Фандрал все так же пиздлив. Работа Тора все так же хороша. И вся его жизнь выглядит на ровном уровне восьмерки из качественной десятки идеальности. Это хорошо. Это очень и очень хорошо. Локи не вернётся? Локи не возвращается. Локи не звонит. Тор начинает случайно находить себя бродящим среди ночи по квартире. Тор трижды случайно находит себя среди тьмы гостиной и у панорамного окна, будто действительно пытается высмотреть на пустых улицах… Тень или призрак? Неспешный или бегущий прочь от угрозы шаг?       Кто защищает его теперь, если Брок уволен, а?!       Ему снится от ночи к ночи лавовый запах того феромона, которым больше не пахнет пустая постель. Ему снится в ночи, как он стоит у окна гостиной в бесполезной попытке то ли разглядеть, то ли дождаться — сигнала, взрыва или все же падения неба на землю? Те сны оказываются снами, когда он находит себя по утру в постели той спальни, что принадлежит ему, не принадлежа вовсе. Те сны оказываются реальностью, когда он находит себя по утру на полу у дивана в гостиной и когда проснувшийся Фандрал пытается встать, тут же наступая ему на лицо. Он орет от испуга так, что понять по итогу вовсе не удается — просыпается Тор от звука или от чужого шага поверх собственной щеки.       Но в любом случае Бальдр ещё жив. И Локи жив тоже. А Огун — оказывается той самой, продажной крысой. Тор не злится, не злится, не злится так же, как не тянется к тонкому фарфору кружки сейчас и не отпивает налитого папой чая. Тот чай зеленый. С цитрусовым запахом и кислинкой лимона, которая чувствуется на языка во время глотка. Самое то для середины марта? Для полного комплекта тоски ему остается разве что начать отмечать дни в настенном календаре, Фандрал же предлагает сходить к врачу ещё где-то в том утре, где наступает ему на лицо. Удивительно даже, как каждый из них теряет возможность для столь хорошей шутки о сексуальных практиках, неторопливо входящих в их общую на двоих, холостую жизнь, а, впрочем — у Фандрала секса дохрена и так.       У Тора — нихрена нет, пускай Локи и оставляет ему всё.       Работу. Статус. Деньги. И невидимый, слишком яркий и толстый крест на полу посреди гостиной — Тор не злится. Тор ждёт. Ещё пара дней, ещё три подобных, ещё одна неделя. У него ведь предостаточно времени? Отец пишет ему позавчера вечером, призывая к ответу за все волнение собственного супруга, и проигнорировать уже его вовсе не получается. Тор приезжает без пяти минут полдень. Тор успевает заступить на порог особняка и сразу же оказывается встречен Хеймдаллем. На самом деле тот не гонит его прочь, на самом деле тот просто говорит, что Фригг ждёт Тора в беседке снаружи — но.       Ни раздеться, ни согласиться на какой-то сытный обед или какой-то менее сытный второй завтрак, ни спросить какого черта Хеймдалль смотрит на него так пристально у Тора не получается. Он просто разворачивается, выходит прочь и не хлопает дверью — это дом его отца, это дом его папы, все не столь плохо, все очень даже хорошо, у него все просто охренительно отлично! Жизнь на восемь из десяти, но дурная, идиотская мелочь дергает что-то внутри словами Хеймдалля о Фригге, ждущем снаружи, и… Тор не злится, не злится, не злится и никого не винит.       Сейчас говорит:       — Брачный контракт, ты имеешь в виду, папа? — зеленый чай на вкус с кислинкой лимона. Зеленый чай на вкус как несколько шагов до очень важного и очень жестокого чужого разочарования. Фригг ведь не посмеет выбрать Локи так же, как тот выбирает сам себя, буквально признаваясь Тору во всем, а после бросая его?! Потянувшись руками в нижнему краю зимней куртки, Тор поднимает глаза к папе и взгляда не отводит. Он желает увидеть правду в чужом лице — он не злится. Никто больше не посмеет бросить его — на самом деле у него все хорошо. Руки вон подхватывают язычок нижней молнии, расстегивая ее, чтобы зимняя куртка не топорщилась на груди. А на языке ощущается кислый привкус. Тошнота или всё же чай? Фандрал предлагает ему сходить к врачу, не уточняя за чем именно. Быть может, снотворное, быть может, диета, чтобы сбросить набранный за прошедшие недели вес, быть может, эвтаназия. Быть может, какие-нибудь сраные пилюли, которые накинут его, Тора, жизни два ничуть не лишних балла, чтобы добить ее до десятки? Добивать не придется — Локи справляется просто отлично. Локи сваливает к черту. Туда ему и дорога, но, впрочем, Фригг мелко, будто смущённо улыбается. Говорит:       — Ох, об этом я знаю и так. Локи рассказал мне в тот день, когда мы познакомились, — в этом весенне дне, что называется так явно попусту, что уже пробирается Тору под куртку собственных холодом, что выглаживает обложку прикрытого томика Ницше, лежащую где-то рядом с блюдцем Фригга… На нем теплое пальто и густая намотка светлого шерстяного шарфа, что прячет меж собственных складок длинную, золотистую косу. На его лице все та же привычная Тору, родительская мягкость и доброта. В его словах — у Тора что-то трескается где-то посреди груди. Так и замерев пальцами где-то у язычка замка, Тор чуть не прикусывает себе собственный. Затылок покрывается острой, почти болезненной волной мурашек, под ребрами гулко и резко ухает. Насколько велика в действительности оказывается ложь о мутационной триаде, но, впрочем — какая уже, нахуй, разница? Пять с половиной месяцев. Изо дня в день. Из недели в неделю — он совершенно точно, он абсолютно и максимально не злится, потому что у него все в порядке, только ребра все равно покрываются резким, не высказанным рычанием. Тор устраивает гребанный театр, потому что нуждается в нем сам, потому что в нем нуждаются его родители, и теперь он явно оправдывает собственное название. Просто постановка. Просто глупость. Локи же не удосуживается сдержать собственный пиздеж, просирая все чуть ли не через минуту поле заключения брачного контракта — Тор не помнит вовсе, когда в последний раз чувствовал себя настолько большим идиотом. Или когда в последний раз был так зол? На самом деле он не злится. Он никого не винит. Но вся гамма его эмоций явно отражается на его лице, потому что Фригг быстрым, взволнованным движением глаз осматривает его. Говорит сразу же, но с километровой, почти вековой для самого Тора паузой: — Не злись на него, хорошо? Я не оставил ему выбора спрятать это от меня. Омега, который так сильно боялся тебя, никогда не стал бы свататься с тобой по-настоящему, Тор.       Новым же вдохом Тор просто давится. Приоткрывает рот, чтобы ответить — объясняться за брачный контракт и за ложь вовсе не то же самое, что медленно тонуть в стыде за весь устроенный перед чужими глазами спектакль. Смотреть папе в глаза и признаваться в вине не то же самое, что смотреть на него сейчас и видеть, как он мягко, будто в попытке извиниться, улыбается в ответ. Он не винит Тора за ложь? Тор тоже никого не винит. Тор вообще-то не злится. Только беспомощность изо дня в день размазывает его то ли поверх земной тверди, то ли поверх того невидимого креста, что появляется на полу в гостиной. Что ему сделать — он никогда, никогда, никогда не станет одним из тех, кто продает все самое ценное за секс или красивую, кусачую улыбку. Как ему возвратить все вспять — Локи сваливает и похуй, плевать, пусть катится, куда хочет, горделивый, надменный ублюдок. Жаждет невозможного, несуществующего мира?       Как он смеет обвинить Тора в том, что он несёт войну, а?!       Омега, который так сильно боялся… Вот что папа говорит, вот что произносит, и Тор отворачивается от него, почти звучно скрипя зубами. Пальцы дёргано, раздраженно выпускают язычок замка куртки и комкаются в кулаках. Локи ведь просто одурачил его? Фригг всегда славился двумя вещами — неспешной величественностью и возможностью вытянуть из кого угодно любую необходимую информацию. Не стоило даже гадать, как сильно растерялся Локи, когда его уличили в замеченном страхе, и растерялся ли он вообще. Фригг ведь взял с него обещание ничего Тору не говорить? Иначе и быть не могло.       Как-то по-другому. Как-то лучше. Чуток идеальнее. Локи ведь уже не вернётся? Тор проводит пять с половиной месяце среди пустого пиздежа прямо в лица тех, кто знает правду. В лица тех, кто молчит. В лица тех, кто вновь и вновь приглашает его на обеды вместе с его супругом. Почему папа с отцом спускают ему это с рук и что ещё Фригг может ему рассказать — Тор сжимает зубы не до боли, но пальцы в кулаках мнёт именно так. Выдавливает через силу:       — Почему? — так получилось и кто виноват. Тор никого не винит. Тор не злится. Тор же не оборачивается к Фриггу ни когда тот вздыхает, ни когда тянется к нему попыткой обнять его ладонь своей. Когда Тор отдергивает кулак прочь, деревянная, промерзшая беседка отмалчивается так же, как и весь сервиз, украшенный зелеными листьями и стеблями плюща. Альферд бы, наверное, молчать не стал, но его здесь нет — Альфред сейчас точно где-то в том особняке, в который Тора никто не приглашает. И Фригг просто вздыхает вновь. Беззвучно поднимает кружку с блюдца, обнимает ее ладонями. Его промедление затягивается, Тора же выкручивает изнутри болезненно. Уйти отсюда, или убежать, или уехать, деться бы хоть куда-нибудь, а ещё не слушать нахуй — ни единой нравоучительной речи. Как он мог и как он смел? Он пихает кулаки в карманы зимней куртки, вдыхает холодный, мартовский воздух. Голову в плечи не втягивает. А ещё вовсе, вовсе, вовсе не злится — Локи просто сваливает. Локи оставляет ему его работу, оставляет ему мутационную триаду, оставляет ему в довесок ещё и этот обнажающийся, качественный пиздеж.       Он ведь тоже на восемь из десяти?       Фригг говорит:       — Случившееся не стало неожиданностью для меня по определенным причинам и вместе с этим… Не знаю, насколько это связано с нами, со мной и твоим отцом, но, если мы слишком сильно давили на тебя, — мягкий, мягкий, мягкий голос и тепло интонации с запахом цитрусовых ноток в чае. У Локи ведь был такой синтетический феромон? Настоящего больше не было. Не было Брока, который мог бы его защитить. И вряд ли был тот самый Огун, являющийся теперь уже очевидной крысой — после смерти Лаувейя Локи вряд ли согласился бы не то что говорить с ним, даже видеть его. Фригг же говорит уже, говорит наконец, и Тор определенно желает спросить его о причинах, но оборачивается без вопроса и даже без крика. Лишь чеканит резкое, почти грубое, определенно непозволительное:       — Да. Да, вы давили, — и договорить у Фригга так и не получается. Тот встречает его острый взгляд резко вскинувшейся злости с определенно закаленным за все прошлые годы спокойствием — Тор не желает отдавать ему должное. Тор не желает быть ни галантным, ни сдержанным больше. Локи выпездывает самую главную тайну пять с половиной месяцев назад и Локи же выпездывает сам среди середины февраля. Проходит уже месяц, проходит целый чертов месяц не с момента, как расторгается брачный контракт, но именно с момента — они расстаются. Тор же все ещё мыслит — пять с половиной, пять с половиной, пять с половиной месяцев назад, игнорируя весь тот единый и прошедший, что в реальности отделяет его, так и не забирая ни мыслями, ни физически. Яркий крест на полу среди его гостиной не хранит в себе на самом деле ничего, тот яркий крест вовсе не существует, но Тор застревает там все равно. Посреди злого и самого, самого, самого честного последнего поцелуя. Посреди произнесенного вслух, обнародованного и сказанного во всеуслышание — это было и это было хорошо. Они ведь вовсе не старались? Им не нужно было нахуй притворяться лучше, чем есть, потому что они не стремились ни к чему из этого — пришли все равно. К какой-то идеальной жизни. К какому-то выдерживаемому уровню страха, к какому-то доверию, к какому-то сексу, к какой-то — командной работе. Как партнеры. Как друзья. Как любовники. Но — не возлюбленные. Локи ведь не вернётся уже никогда, не так ли? Тор смотрит папе прямо в глаза, чувствуя, как нежелание грубить скрежещет изнутри, обтирая кости наждачкой, только сдерживаться вовсе не хочется. Будто пустоголовый идиот из месяца в месяц он разыгрывает эту нелепую, тупую сценку, думая, что все идет просто охренительно по плану и ещё и беспокоясь, как он будет отвечать за все случившееся в случае расторжения брачного контракта… Как кретин. Как самый настоящий придурок. Все дело в стыде, а ещё он вообще-то ни на кого не держит зла, он спокоен, он переполнен смирением и принятием — из года в год и много дольше любой той их с Локи командой работы, которая уже месяц как обратилась пеплом, его родители обучают и наставляют его. Как быть человеком. Как обращаться с феромоном или омегами. Как быть альфой. Как вести дела… И обязательно — как можно скорее заиметь семью. Старших уважать, никому не грубить, быть охренительно, просто до остопиздения вежливым и галантным ублюдком. Просто правила жизни и нерушимые устои выживания? Тор блюдет их, не имея возможности пересилить — весь тот бетонный, толстый фундамент, что закладывается на протяжении почти трех десятков лет. Тор блюдет, Тор соответствует, Тор учится избегать и учится соглашаться. А после, однажды и совершенно случайно, Локи оказывается где-о подле него и с определенной точностью движения заезжает Шмидту по лицу собственным словом. Локи выставляет запрет. Локи проводит границу. Локи же сам за нее заходит ударяя в ответ и не позволяя — насмехаться над Тором не зависимо от того, кем тот будет для самого Локи. Это учит чему-то? Хотя кто-то ещё хоть чему-то учится? Навык выглядит тогда привлекательным, пускай и недоступным: Тор отнюдь не так хорош, как Локи, когда дело касается игры словами. Но не запомнить того вечера не получается, сейчас же иная граница разницы явно проходит — Шмидт не был ему ни семьей, ни папой, ни отцом. Шмидт был просто подонком. Тор просто не имел права Фриггу грубить. И даже не стал бы, у него ведь все было хорошо, у него все было на целую устойчивую восьмерку из десятки идеальности, а ещё он совершенно точно никого не винил и ни на кого не злился… У всего был предел. У отношений, у возможностей, но самое главное — у терпения. И теперь ещё хоть сколько-нибудь Тор просто не мог себя заставить. Не после всего случившегося за пять с половиной месяцев, не после всего дерьма, нанесенного Локи в его жизнь, и не после того прошедшего месяца, который все ещё был потерян для беспомощного, больного сознания. Двинув нижней челюстью, Тор почти выплевывает: — Дети то, дети это, когда ты найдешь себе омегу, Тор, когда у нас будут внуки, Тор, когда ты уже выберешь кого-то лучше Джейна, Тор…! И не говори мне даже, что не думал об этом, ясно? Ты терпеть не мог Джейна! И никогда не желал слушать о том, что важно для меня! Ни ты, ни отец…! — получается много злее, чем хочется, а, впрочем, хочется просто-напросто вернуться в какую-то часть того прошлого, где все действительно хорошо. Где Локи пахнет собой. Где Локи смеётся напротив него за завтраком или сонливо ерзает под боком, только проваливаясь в сон. Хочется вернуться куда-то в Альпы? Тор косячит и там тоже. Тор вообще косячит везде и всюду, единое делая адекватно — спасая этому идиоту его жизнь.       Но даже это происходит больше по случайности. Или по жестокости?       Среди Альп Локи говорит ему — защищать тело, оставив заботу о сердце на него самого; и Тор соглашается. Тор принимает правила. Как много может выдержать то чужое сердце? Его собственное бьется снова и снова, замерев в секундном осколке времени — Локи слышит его зов, Локи оборачивается, достигает его, а после целует так, как не целовал никогда. Целует, не повторяя: оно и правда было, оно было хорошим. Что-то общее, что-то равное, что-то больное или вздорное, что-то чрезвычайно безопасное, что-то очень и очень тихое, чрезвычайно мирное… Пять с половиной месяцев знакомства и узнавания. Пять с половиной месяцев скандалов. Пять с половиной месяцев общей кусачей ненависти ко всему свету богатеев и надутых индюков. Пять с половиной месяцев планов. Пять с половиной — кино, каток, рестораны, поцелуи, завтраки и ужины, общие выходные, какие-то фильмы на диване в гостиной, секс, сессии со Стивеном, сделка о купле-продаже нового, первого центра для бет, недовольство Фандралом, пожелания Бальдру то ли мозгов, то ли легкой смерти, ненависть к Видару, сужающийся круг, какие-то нежеланные сборы под Новый год, а ещё тот самый, его собственный крик, точно остающийся среди стен отельного номера… Они убьют его! Они убьют его и это не будет стоить им ничего!       Тор убивает его первым.       Фригг же поджимает губы, глядя ему в глаза. Печально качает головой, а после говорит:       — Прости меня. Нас с твоим отцом… Прости нас обоих. Все, чего мы хотели, чтобы ты не упустил возможность обрести счастье, Тор. Мы никогда не хотели тебе зла, — всё тот же мягкий голос. Всё та же привычная нежность. Всё то же спокойствие. Если бы Тор захотел, ему бы вряд ли удалось вспомнить хотя бы единый раз, когда он слышал папин злой крик, но ему не хочется. Чего-то определенного, ничего больше, быть здесь, никогда, никогда, никогда не возвращаться в тот конец августа и не выбирать Локи для заключения брачного контракта… Просто не встретиться с ним? Проходит шесть с половиной месяцев с того момента, Тор же застревает где-то на пяти с половиной. Чем занимается, что делает, где теряет весь единый, прошедший — он работает. Просыпается утром, едет на работу, проводит встречи, заключает сделки, следит за теми чтобы никто не мыслил о любом вопросе, касающемся строительной отрасли, после возвращается домой. И снова просыпается… Локи просто уходит, оставляя ему все и оставляя его в гостиной поверх выведенного чьей-то жестокой рукой креста. Под ним нет клада. Под ним нет сокровища. Все то, единое, что пахло когда-то лавовой волной и было соразмерным любому пространству, оказывается дороже того, что Тор может себе позволить. Папа же извиняется перед ним так, как вспомнить не получилось бы тоже, если бы вспоминать ещё хотелось. Папа вздыхает тяжело, виновато качает головой. И говорит: — Мне правда жаль, что все вышло так из-за наших слов и действий.       История потворствует — извинения ничего не решают. Извинения не чинят сломанного. Извинения не предупреждают ту угрозу, что уже успела настичь. Но отвернуться, но подняться и уйти у Тора так и не получается. Фригг смотрит на него так, будто действительно сожалеет, так, будто бы фтору стоило просто сказать ему давным-давно… Тогда никакого брачного контракта бы не случилось вовсе. Тогда все было бы и легче, и проще, и совершенно по-другому. Но Локи бы — остался в живых? Он был мертвым, он выглядел и пах именно так, и брачный контракт в его жизни случился бы в любом случае. С кем-то другим, с кем-то более жестоким или наоборот более ответственным, с кем-то, кто не казался бы таким идиотом, каким Тор чувствовал себя на протяжении всего прошедшего, беспомощного месяца. Вернуть его, говорить с ним, снова его целовать или угрожать ему — что бы он ни пожелал, он не смог бы сделать уже ничего.       Но в общем и целом — ничего не желал.       Не злился. Никого не винил. У него всё было — и то всё было хорошим. На твердую, неуступчивую восьмерку из десятки идеальности. Мысли, правда, все так и продолжали кружить… Среди бодрствования или среди сна, куда-то бы он ни смотрел, он видел тот самый крест, выведенный поверх дерева пола в центре гостиной. Тот крест был цвета запекшейся крови. Чьей именно? Если Локи действительно думал, если Локи успел позволить себе хотя бы единую мысль, что Тор посмеет продать, и закрыть, и распустить все то, что было важно для него — на самом деле Локи, вероятно, не думал об этом вовсе. На самом деле Локи знал правду, и именно потому ушел. Все те извинения, что Тор отдал ему, забрал с собой. Не оставил ущерба, но оставил все.       В отместку за выдуманную им самим войну?! На самом деле Тор не злится. Медленно, тяжело вдыхает, без единой попытки разжать крепкие, напряженные кулаки где-то в карманах зимней куртки. После — кивает. Не потому что Фригг обещает, что никогда, никогда, никогда больше разговора о семье и будущем личном не повторится, но потому что смотрит именно так. Ему жаль. Он не хотел быть груб, он не хотел давить и он же никогда не желал разрушать. Что-то определенное, именно Тора или лишь его жизнь? Его спокойствие? Его твердость? Если бы здесь был Альфред, Тор точно успел бы схлопотать его феромоном по лицу ещё пару минут назад, но Альферда здесь не было так же, как самого Тора никто просто не пустил — на порог родительского дома. Вероятно, что-то из этого было катастрофизацией. Вероятно, все это было таким же фактом, как и крысятничество Огуна. Мягко, все так же печально улыбнувшись, Фригг говорит негромко:       — Расскажешь мне, что случилось? — и Тор не отворачивается, но ему вспоминается случайно: где-то в сентябре и прямо здесь на его месте сидел Локи. Пока сам Тор то ли знакомился с Бальдром, то ли просто выгуливал его вдоль папиных клумб, Локи сидел именно здесь. Он был напуган, когда Фригг задал вопрос и начал давить, открывая факты один за другим? Он был напуган той самой, отсроченной в будущее, ответной реакцией Тора на нарушение положений брачного контракта? Он точно думал тогда, что Тор убьет его, если узнает. Как думал сейчас, выяснить было невозможно. Но месяц назад, именно он, переполненный ужасом и остывшей твердью лавовой волны омега, сказал: это правда было, и оно было хорошим. Оно было настоящим. Фригг же был внимателен и мягок. Все его клумбы были просто мерзлыми и уничтоженными слишком долгой, слишком холодной зимой.       Здесь и сейчас, по прошествии тех шести с половиной месяцев, которые никак не удавалось отличить от пяти с половиной, у Тора было всё.       И не было ничего больше.       Он сказал:       — Я открыл новый отдел… Полез в строительство, думал, что это принесёт хорошую прибыть за счет экономии, — спокойный голос без окрика против сжатых в кулаки ладоней или спокойный ответный взгляд против сухой, жирной беспомощности, заселившей все нутро. Фригг смотрит так, будто бы уговаривает и просит, но настаивать будет вряд ли, если вдруг Тор откажет. Тор ведь может не желать говорить об этом? Тор ведь может просто умолчать? Ему нужна правда, которая ничем не поможет и никого не спасет. Ему нужно правда и ему нужно увидеть это — для чего, зная уже все или почти все со слов Огуна, Фригг желает услышать его версию. Для чего пишет ему. Для чего волнуется. На самом деле он просто хочет выбрать сторону и Тор, даже понимая привилегию крови, не сомневается вовсе — выбранная сторона не будет принадлежать ему. Так просто не случится. Так не получится. Скажет он «экономия» вместо «мошеничество». Скажет он что угодно, что-либо иное. Он лажает — Локи уходит туда, куда ему и дорога, потому что есть вещи важнее любви и это ценности, это семейный бизнес, это та самая гордость тех самых, валяющихся в гробах предков… Локи ведь называет их так? Тор не злится. Тор никого не винит. Пока отец его отца начинает дело, пока его собственный отец развивает то дело и создавая компанию почти с мировым, пускай и в узких кругах именем. Тор никогда не посмеет спустить все это в унитаз, потому что это — мерило гордости и мерило чести. Это ответственность. Это ценность, и клад, и сокровище. И он отказывается становиться тем, на кого Альфёрд будет смотреть с жалостью вместо гордости. Глядя Фриггу прямо в глаза, говорит: — Полтора месяца назад Локи выкрали… Та брига строителей, которую я нанял. И которым не заплатил, — правда, честность или искренность. Извинений? Фригг вздыхает, так и продолжая смотреть ему в глаза, а все равно печально кричит губы. Это ещё не осуждение. Это ещё не разочарование. Что Тор должен будет делать, когда они придут, и куда ему самому придется идти, чтобы сбежать от той реальности, где его собственные родители выбирают защищать какую-то поганую омежью задницу, а?! Bucharest Tower Centre рушится. Земная твердь раскалывается. Сенд, конечно, не уходит, но от того, что он остается, не становится легче так же, как от присутствия Фандрала. Вакуум осуждения не чувствуется, лишь потому что беспомощность оказывается много сильнее, но тот вакуум точно существует. И всем хватает ума —Фандралу никогда не хватит такта, Фандрал его не станет ни искать, ни покупать, ни беречь, потому что является хранителем. Морали Тора, его сердца или чего-то иного? Замерев медленно твердеющей фигурой поверх скамьи беседки, что оббегает ее дугой изнутри, замерев и лишь выдыхая все новые облачка жаркого пара, Тор говорит: — С ним все… в порядке, но… — собственная ложь выламывает ровную дорогу интонацию, обращает крошкой бетон звуков, вынуждает споткнуться. Как много Огун Фриггу рассказывает? На самом деле Локи мертв. У него нет больше феромона. У него нет больше ни единой пустой надежды на хоть сколько-нибудь полную семью. И друзей не осталось тоже. Есть ли хоть кто-нибудь, кто мог бы говорить с ним, кто мог бы утешить его, кто мог бы просто его обнять — Тор не собирается жалеть его, потому что Фригг вот-вот выберет сторону и ни единая привилегия не сработает, а ещё потому что Локи сваливает. Пусть и катится. Пусть и нахуй идет. Тор же вовсе не злится. Ещё день, или три подобных, или неделя, а после… Мертвые боги его никогда не простят так же, как он отказывается спрашивать с себя прощение отнюдь не только за уже произнесенное «в порядке». Лживое. Жестокое. Изуродованное. И больное до самых глубин. Тор не просит ничего. Тор не станет просить никогда больше, потому что те единые, столь важные извинения уже больше не имеют цены. Тор просто говорит: — Он сказал, что не станет оставаться со мой, пока я веду дела таким образом.       Но так и не сказал, что любит, чтобы солгать. Хотя бы обвинил? Среди сборов в собственной спальне, в той спальне, что уже вообще-то больше месяца принадлежала Тору, не ощущаясь таковой вовсе. Среди недостроя на окраине Плоешти. И даже в момент прощания, поверх вырисовываемого креста на полу гостиной — они никогда, никогда, никогда не найдут в этом согласия, потому что Тор является чудовищем, потому что Тор является монстром, ублюдком, инфернальным злом и лисом жестокости. Что Тор ему вообще сделал, а? У него все хорошо. Он не злится. Он никого не винит. И он точно знает — беспомощность перекрывает собой все, вынуждая замереть, окаменеть и застрять.       Поверх креста и с ним на плечах.       В том вечер вторника, месяц назад.       В том едином мгновении злого, слишком честного поцелуя и до него тоже.       На самом деле все это наносное, все это пройдёт, ему нужен лишь день, или три подобных, или ещё неделя — он продолжит. Его дело важно для него. Его дело является ценностью. Фригг же вздыхает тяжело вновь, опускает глаза к собственным ладоням и тонкому, изукрашенному стеблями плюща фарфору кружки. Говорит негромко:       — Ох, Тор… — что Тор ожидает от него, что ожидает от себя самого и чего так сильно ждал Локи. Он ничего не сказал. Он не вынудил. Он даже не попытался — это было честно, в этом как будто бы было уважение, но если бы внутри было место для чего-то, кроме беспомощности, Тора бы точно тошнило. Ядрено, настойчиво и круглосуточно. От себя или все же от кого-то иного? Фандрал жив, не пьет и постоянно повторяет имя Бальдра — с этим можно работать. Сигюн съезжает от Бюлейста, находит себе дом и оказывается в настоящей, важной безопасности — с этим можно работать тоже. А у Тора до сих пор есть именно она, та самая работа, или вся его власть, или весь его статус, его деньги, его столь важное и столь ненавистное Локи величие… Как он мог бы выжить без него, а? Закрыть отдел, признать ошибку, отдать все свое на откуп широкораспахнутых пастей желтый газетчиков и журналистов. А после наблюдать, как котировки акций валятся, как совет директоров обретает пустые места, как весь окружающий мир отказывается — давать любой шанс. И отменяет его нахуй. Что будет тогда? Фандрал останется рядом, но опереться на него невозможно, вся его обнажающаяся мягкость ощущается паршивой и бессмысленно, Тору же будет необходима сталь. Натаниель, вероятно, не пожелает разговаривать с ним никогда вовсе. А родители — просто выберут; но, впрочем, ничего из этого не случится, ошибки не существует и все в полном порядке. Он подставляет безопасность Локи под удар и он извиняется — гематома на плече, синяк на другом, отбитые ребра и что угодно иное больше не снится ему, а все же от ночи к ночи он будто бы и правда находит себя: среди брода квартиры или подле панорамного окна в гостиной в попытке высмотреть, выискать, разглядеть… Где-то под собственными ногами, не так ли? По праву сильного и из позиции власти? Тор вовсе не злится. Тор никого не винит. Но так и смотрит на Фригга, не ощущая, как зубы сжимаются крепче. Фригг является ему папой, является ему любящим, безопасным и заботливым родителем, а все же он выберет вот-вот… Насколько больно это будет? Качнув головой, Фригг поднимает к нему возволнованные, ищущие глаза и говорит: — Как ты?       Слишком больно. За границей выживания. За пересечений чертой смерти. Тошнотворно и отвратительно до агонии. Папа спрашивает у него — с него не спрашивает. Тор желает сморщиться, Тор желает уйти, но идти больше некуда так же, как не с кем ехать в Альпы. От себя сбежать не удастся. С себя очень хочется — кожу содрать. Потому что нет выбора и лучшего исхода не остается. Фригг будет вступаться за Локи — Тора убьет. Фригг спрашивает у него самого уже, в порядке ли он — Тора убивает все равно. Он не в порядке. Он не будет. Ему не хватит ни дня, ни трех, ни сотен тысяч недель. Он обращается, но оборотней не существует, но он же обращается все равно. Папе не собирается грубить вновь. Папе, глядя прямо в глаза, собирается улыбнуться, выдохнуть, мягко рассмеяться и сказать: он в порядке. Его жизнь не разрушена. Его работа при нам так же, как статус, и деньги, и — власть.       У Локи не остается ничего. Локи лишается феромона, лишается Брока, который мог бы его защитить, лишается всего призрачногомира и всей иллюзорной безопасности — поэтому каждое его обвинение выглядит недостаточным так же, как ощущается. Пустые. Бесполезные. Стало бы легче, если бы плечо прострелило именно ему? Легче не будет. Лучше не станет. А Фригг просто спрашивает — ему не может, не может, не может быть плевать, но он выбирает сторону и от этой его безусловной родительской любви Тора все же тошнит. Со вкусом зеленого чая. С привкусом цитрусовой кислинки. Он не заслуживает. Он не имеет права.       Фригг говорит все равно.       И Тор отвечает ему — не улыбается. Не выдыхает, не смеётся и не заверяет — вся его жизнь на восьмерку и восьмерка это, конечно, не идеально, но очень даже хорошо. У него все в порядке. Он спит не в своей постели, находя себя среди ночи у панорамного окна в поисках высмотреть то ли Локи, то ли рассвет, то ли прощение, которого сам для себя не имеет. Он есть и обжирается, и снова и снова сдвигает язычок пряжки ремня на новую дырку. Он не пьет, он много работает и у него все охренительно получается. Ему нужен лишь день — его рот открывается, произнося не то, что он желает сказать:       — Как он только смеет… Я! Я столько сделал для него! Я столько его терпел, а теперь он… Он просто сваливает! — интонация подскакивает так резко, что Фригг все же дергается. Но не удивляется. Не выглядит ни ошарашенным, ни испуганным. Нить его поджатых губ вздрагивает, отдавая в ответ на всю боль и всю ложь, которая звучит мусором у Тора изо рта, лишь печаль. Все ещё не разочарование. Все ещё любовь, и любовь, и любовь, и принятие. Да, Тор таков и Тор все ещё его ребенок — Тор бы себе в плечо выстрелил, не усомнился бы точно. Но тот блядский омега, тот гребанный ублюдок с именем Локи был слишком, блять, добродушен! Он лишился всего — Тору все оставил. Он почти сдох или сдох просто — Тор остался жив. Где было оно, блять, то необходимое равноправие, а? На самом деле Тор не злится. На самом деле никого не винит. А Фандралу не становится легче и имя Бальдра звучит вновь, и вновь, и вновь. По крайней мере Фандрал не пьет? В территориях беспомощности от любых действий нет спасения и никогда не появится. Тор же говорит, не желая. Тор признается, Тор лжет, Тор открывает самое больной, закрывая его назад мгновенно, и несуществующие, заржавевшие ставни его нутра хлопают вороньим карканьем тоскливых и больных петель. Но все же Тор говорит: — Как он… Он всего лишь жалкий омега! Он не имел права… — с рычанием, с рыком, с непозволительным оскалом пасти. Фригг ведь просто спрашивает, как он? Он застревает в моменте, почти видя, как проливается кровь и точно видя, как вырисовывается крест. Та кровь пахнет. Та кровь не пахнет уже ничем. И ложь все же ширится — все, что есть, является диверсией, пока в Локи просто не найдется ни единого грамма слабости, или жалости, или истинной жестокости. А Тор так-то нихера и не терпит, Тор взрослый, умный и просто выбирает: ему нужен брачный контракт, он согласен попробовать, он согласен попытаться. Если Локи пойдет навстречу, но, впрочем, «если» является несущественным. Все его знакомство с Локи начинается на выпускном Натаниеля — там властвует высокомерие и твердость. Все его знакомство вместе со всеми его отношениями с Локи, вместе со всей командной работой, вместе со всем, что они выстраивают, не стараясь — завершается той милостью, от которой тошнило бы точно, но беспомощность слишком велика. А Тор вовсе не зол. Но Тор орет: — Я ненавижу его за то, как он поступил со мной! Я ничего не сделал! Это всего лишь… Это был всего лишь бизнес, я… Я не стану отказываться от всего, чего достиг, лишь потому что этот… — за то, что не выстрелил, за то, что не забрал все, за то, что не отдал соразмерное наказание за ту ошибку, что могла стоить всего, но стоила много и так — за то, как Локи поступил. За то, что Тор сделал. За всю безответственность, за все попустительство, за всю омерзительную жестокость. А по итогу— ничего и всё на своих местах. Так бывает? Где, блять, так бывает, а?! Все, что ему нужно, лишь добить пару баллов до десятки, и тогда жизнь снова станет идеальной, но здесь и сейчас его будто бы даже начинает трясти. Слово за словом, каждое из тех, которые весь прошедший месяц Фандрал произносит за него — именем Бальдра. И злоба, и тоска, и ненависть, и бесконечный больной скулеж… Остаться без него? Их сотни! Их тысячи и импортозамещение охренительно работает, только Тор так и не добирается ни до бара, ни до ночного клуба. Тор ездит на работу. У Тора той работы так же много, как и раньше. Она была во вчерашней пятнице, она будет в новом понедельнике, сам он есть лишь здесь и сейчас и он дергает плечами, выдёргивает кулаки из карманов — Фригг лишь смотрит на него. Фригг слушает его. И молчит. И все ещё любит, как единственного, самого замечательного и умного сына — Тор видит это по его глазам, не замечая среды собственных горячие, злые слезы. На самом деле он не злится. Ему просто не на кого. Ему совершенного некого винить — кроме себя. Но все же. День или три? Вероятно, неделя? Да-да, сегодня вечером он здесь один. Да-да, его супруг просто приболел. Не стоит — волноваться. Потому что волноваться больше и не о чем. Локи не вернётся. Локи ушел. И Тор не злится, Тор все понимает. Тор же взвывает в истинной агонии беспомощности: — Я ненавижу его и все, что с ним связано, пап! Я ненавижу его! Как мне заставить его вернуться! Я могу заставить его… Как я могу посметь заставить…       Он не задаёт ни единого вопроса. Он не нуждается в ответе. Крайние слова сдавливает, будто под тысячетонным прессом, и крик выламывается сухими хрипами звуков. Тор жмурится, опуская голову и пряча лицо в тех самых руках, что должны были жестикулировать, что не собирались, но должны были дотащить всю эту поклажу лжи до финиша. Локи виноват, Локи просто бравурный, бешеный, ненормальный, больной, тупоголовый и жалкий — в той посели, что была когда-то его, им не пахнет, потому что последние месяцы он спал с Тором.       Поэтому же Тор с собой больше не спит.       Предлагает Фандралу спальню. Фандрал выбирает диван в гостиной. Именно рядом с крестом? Для него того креста не существует. Он Егоре видит. Он его не чувствует. С собой — носит собственный. Еле пытаясь продышать боль, продышаться просто или просто успокоиться, Тор вдавливает кончики пальцев в уголки глаз, запирая слезные каналы. Это не помогает. Не поможет ничто. Локи просто уходит.       Успевая признать: не привиделось, не было чушью, не было чем-то меньшим и осталось по итогу слишком большим.       Чтобы вывезти, чтобы разгрести, разобрать завалы или всю дрянную свалку. Чтобы просто разобраться. С мелким, незначительным стуком то ли плюща, то ли фарфора, Фригг отставляет кружку на блюдце, а поле слышится шорох — он собирается уйти тоже и это будет честно, вот о чем Тор успевает помыслить. Но Фригг просто подсаживается к нему, подвигает ту подушку, на которой сидел, а после обнимает его, прижимая всю объемную, мощную и сгорбленную фигуру Тора к своей груди. Тор не покрывается дрожью так же, как не злится, но по крайней мере ему хватает сил сдержать слишком позорный всхлип.       Более позорный, чем все, что было, или чем все, что есть?       Опустив теплую ладонь ему на голову, Фригг поглаживает его по волосам, говоря негромко:       — Совсем как твой отец… — незаслуженно. Недостойно. Определенно нечестно. Папа вряд ли пытается добить его, а, впрочем, даже если бы пытался — Локи справляется слишком хорошо. Локи ведь умеет? Его существование выжигает гниль, и Тор успевает не единый раз за все прошедшие пять с половиной месяцев помыслить: это важно. Это необходимо миру. Это необходимо обществу. Существование тех, кто обнажает, кто выжигает чужое дерьмо единым собственный существованием и требованием ответить. Не перед чьим-либо определенным лицом, но перед собственным. Это их ценности? Это их значимость? Это великое зло? Папа вряд ли стремится добить его, но сравнение с отцом бьет с такой силой, что изнутри перетряхивает, а после перетряхивает и снаружи. Тор давит на слезные каналы, Тор вдавливает ладони в лицо, не имея возможности ни отстраниться, ни потребовать прекратить. Его отец является символом стойкости, верности и моральности решений, непримиримости действий. У недоесть статус и он распоряжается им так же, как властью — во благо. Фригг же лишь обнимает Тора за плечи крепче, прижимает его голову к своей груди, к складкам шарфа и отвороту воротника. Мягко и нежно поглаживая по волосам, говорит: — Мы познакомились с ним, потому что ему нужно было унять прессу после разрыва с папой Хелла. Ему нужен был брачный контракт, — и Тор дергается вновь, открывая глаза резким движением, но так и не отнимая ладоней от лица. Очередной вдох обрывается на середине, заставляя его подавиться. Будто не замечая того, Фригг продолжает: — Я мне нужно было куда-то деться от семьи, которая очень сильно ждала, когда же я, наконец, обзаведусь альфой, — он посмеивается тоскливо и болезненно, не произнося вовсе: история повторяется. Потому что никто ничему не учится? Тор глядит в темную пустоту собственных рук, чувствуя, как все нутро подрагивает от истинного, глубинного удивления. Чего-то подобного, чего-то похожего или чего-то вовсе не злого он не чувствовал уже будто бы сотни лет. На самом деле промедлишь месяц. Долгий, беспомощный и молчаливый месяц сна в той постели, что не принадлежала ему, в той после, что все ещё была чужой. Локи спал в ней хотя бы единожды в последние недели? Локи спал с Тором. Локи с Тором жил, целовался, ругался и ненавидел весь зажравшийся, напыщенный свет. А у Фригга с Альфердом был брачный контракт. И Фригг же был тем, кто бежал от бессмертного давления. И Альферд все же был тем, кто желал унять шумиху. Чтобы она не принесла вреда папе Хелла? Чтобы не докопалась до истинной подложки всех его дел. — И мы сошлись. Влюбились друг в друга случайно… Пресса успокоилась, никто не дошел до того, чтобы лезть в его дела, но я… Я узнал однажды. Откуда взялись все те недострои в Бухаресте, откуда у него так много денег, — это настойчивое, крепкое удивление, что он чувствует, не удается сопоставить ни с мягким голосом папы, ни с нежными прикосновениями. Тор чувствует, как его тонкие, безусловно любящие пальцы прочесывают ему пряди волос, напоминая — о милосердии. Незаслуженном. Недостойном. Бесчестном. Тяжело, негромко вздохнув, Фригг говорит: — Он тоже думал, что так будет проще. И дальше бы продолжал так вести дела, но я отказался оставаться с ним, пока он занимается подобным. Это нечестно, вот как я ему сказал тогда. А он спросил у меня, что вообще честно… Глупый-глупый альфа, — вся любовь его голоса, все прощение, что звучит в нем, и отсутствие любой твердости — ровно той, с которой под руку Фригг живет всю жизнь, пускай кто-то и вряд ли ее замечает. Он позволяет себе величие, потому что находится под защитой альфы? Он позволяет себе безопасную, заботливую надменность, потому что его альфа богат и статусен? На самом деле он не приемлет полумер и никогда не соглашается на то, что его не устраивает. Не забирает больше должного. Отдает тем, у кого нет столько, чтобы было достаточно. На памяти Тора не находится и единого воспоминания, в котором бы его родители ругались, но он чувствует все равно — та ссора не была, ни скандалом, ни руганью, ни конфликтом. Это была словесная бойня. В ней вряд ли кто-то выиграл. В ней никто не проиграл. Но Фригг ушел все равно и не стоило даже гадать, как сильно любил — это было слышно и сейчас. Это же прозвучало опять: — Его не было почти год. Я бы сказал, что уже и думать о нем забыл, но такие, как твой отец, не забываются, — тоска и боль в каждом из светлых воспоминаний. Беспомощность, беспомощность, беспомощность — бесконечна. Тор забывает дышать, не мысля о вере, и лишь вслушиваясь. В каждый звук, в каждый миг прикосновения. Последние вовсе не успокаивают — ему и не нужно. У него все хорошо. У него все в порядке. У него есть вся его жизнь! Вздохнув, Фригг продолжает: — А потом он пришел. С громадным букетом, с кольцом, — и тут же смеётся негромко, перезвоном того счастья, которое получает, потому что заслуживает. Здесь, или там, или в любом другом месте Тор никогда не пожелал бы ему чего-то иного — ровно того, чего себе пожелать не смеет. Возвращения? Воссоединения? Он хорошо спит в чужой постели и не спит с собой. Он хорошо ест, обжираясь, чтобы накормить беспомощность и все уговорить ее притвориться — она собой не является, она является чем-то другим. Фригг же смеётся. Говорит интонацией слишком живого до сих пор веселья: — Ещё и розы взял алые, те, которые я терпеть никогда не мог. Помнил ведь об этом и все равно их притащил. Они ещё и стояли потом целых две недели, никак не дохли, — улыбнуться то ли папе в ответ, то ли в ответ собственным ладоням так и не получается. Тор просто медленно и беззвучно закрывает глаза — дело не в везение. У него все хорошо — он слишком хорошо знает, что происходит. Чужая магма обжигает внутренности, пока лава снимает один слой плоти за другим. Локи уже нет, нет и его феромона, но важное дело продолжает. Он вообще понимает, что именно делает? Он точно старается выстраивать мир — сопутствующий чужой ущерб пропускает мимо глаз, но среди Альп, глядя на белого волка-омегу, что вот-вот сдохнет, говорит: это будет заслужено. Волк-омега побеждает, не подыхая. Волк-омега уходит прочь, выстилая свой путь кровавыми следами альфы. Потянувшись к нему, Фригг мягко целует его в волосы. Говорит чуть тише: — Я думал, он взял себе год на размышления, а оказалось, что он просто заканчивал с делами. Перепродавал контракты тем, кто точно их закончит. Оплачивал счета… И после мы сыграли свадьбу. А потом у нас появился чудный, умный маленький альфа… И мы назвали его Тором.       И Тор, тот самый чудный, умный маленький альфа, превратился в последнего ублюдка — этого Фригг вовсе не добавляет. Да и не звучит так. Никакого двойного смысла не вкладывает. Он просто рассказывает историю, ту самую, что явно должна ему что-то дать, должна его чему-то научить… В этом ведь вся истина? Весь смысл? Тор закрывает глаза, не желая ни видеть, ни присутствовать, но идти ему больше просто некуда. Порадоваться за родительскую то ли удачу, то ли силу не получается вовсе. У него все в полном порядке и Локи уходи ровно туда, куда ему и дорога — Тор не собирается говорить ничего. Ему больше нечего сказать. Он отказывается опускаться до любой просьбы или мольбы.       Что ему делать?       Фригг целует его в макушку вновь ровно так же, как сотни тысяч раз в прошлом, в том далеком детстве, где все казалось простым и безмятежным. С возрастом иначе не стало. А после — ему встретился Локи. Действительно испоганил все? Тор вовсе не злился. И определенно не собирался задавать вопроса, потому что ему не нужны были ни указки, ни нравоучения, ни любой бесконечный пиздеж. Как он мог? Как он посмел? Он знал это дерьмо наизусть и сам! Сейчас не собирался произносить ничего, но потерял тот миг в котором его ладони безвольно рухнули папе на колени. Голова сама собой опустилась ниже то ли в попытке подставиться под ласковое, полное любовью прикосновение губ, то ли желая отдать шею на откуп несуществующего палача. Еле слышно прозвучало:       — С ним было так хорошо, но я… Я потерял его насовсем, — и, вероятно, это было единственной правдой из всего, что он говорил. Сегодня, сейчас или в прошедшем месяце, когда-либо, когда угодно. Было просто хорошо. Стало в какой-то момент до невозможного идеально. Слышать, как он играется словами, что лгут о собственной грызливости больше, чем грызут. Видеть, как он смеётся, или просто смотреть на него, переживая странную, непропорциональную гордость, переживая ютящееся в груди благоговение. От того, как он двигается, от того, что он говорит, и даже от того, как реагирует… Просидел бы Локи там, на не отапливаемой, крытой веранде у подножия Альп, всю ночь или несколько дней, если бы Тор не пришел за ним? Он просидел бы там, пока не замерз бы на смерть, потому что его уход — был не столько выбором, сколько необходимостью. Этот неспешный, гордый побег во имя выживания. Кто-то когда-то сказал, что стоит уходить красиво — Локи о таком не стоило даже рассказывать.       Потому что с ним никогда не было просто? Он не был Джейном и именно это было единственным мерилом для Тора, и этого мерила было более чем достаточно, потому что Джейн на поверку и даже после собственной смерти оказался даже большим мешком с дерьмом, чем думал сам Тор. Но, вероятно, оказался именно таким, каким его видел Фандрал.       Спрашивать об этом теперь было бессмысленно. Задавать вопрос о том, что ему делать — было худшим, унизительнейшим и стыднейшим решением. Как будто бы ему было пять? Или двенадцать? Ему было двадцать восемь и перед ним был открыт весь мир, а ещё папа все ещё любил его той самой, верной и честной безусловной любовью, но сдвинуться с нарисованного чьей-то кровью креста на полу не было ни единой возможности. Оставалось только смотреть, как Локи уходит, уходит, уходит… Где он сейчас? У него все хорошо? Все взаимозаменяемо, все проходит и это пройдёт, Тор же не задаёт вопроса, но Фригг говорит все равно:       — Тебе придётся выбрать, что для тебя поистине важно, Тор. И выбрав одно, ты должен быть готов потерять другое. Потерять навсегда, — его ласковые, нежные пальцы, что прочесывают Тору пряди волос. Его полный милосердия и любви голос, что пробирается к Тору в уши, дразнит слух безболезненно и вовсе не утешает. Тор забывает выдохнуть так же, как забывает вдохнуть или открыть глаза.       Ничего нет. Ничего не было. Ничего не случилось. У него есть все, ему нужен лишь день, лишь три подобных, а, быть может, и новая неделя. Но ни она, ни все они, ни голос папы, ни прикосновения его рук, ни что угодно иное из того, с чем ещё можно работать — на самом деле не работает вовсе. Среди ширящихся до горизонта территорий беспомощности, что помечены алым кровавым крестом в единой точке гостиной.       Гостиной его поднебесья. ~~~