Не нуждаясь в любви

~~~       Что-то не в порядке.       В реальности и фактически, конечно же, всё, но что-то определенное… Что происходит? Ничего не меняется. Брок возвращается к работе, умудряясь каким-то немыслимым образом — точно мертвой божественной милостью, — почти не выебываться. Патрик получает работу тоже… Локи не желает ни видеть его, ни тем более впускать в здание главного реабилитационного центра Regeneratio, но Патрик извиняется перед ним теми самыми извинениями, что являются теперь то ли чрезвычайно дорогими, то ли охренительно дешевыми, а ещё говорит:       — Ты сказал мне найти честную работу. Я нашел, — где-то там, посреди почти что середины марта и под яркой, круглобокой луной, Патрик говорит именно это, отводя глаза дважды за время всего их краткого разговора. Морозно морщится четырежды. Единый раз подергивает головой, сбрасывая упавшую на лоб кудрявую прядь. Локи — просто считывает. И даже слушает, но это не имеет смысла. В разговоре с Патриком, в разговоре с теми, кто является ему подобным, слова с легкостью и во имя власти слишком часто оказываются ложью.       Но Тор — говорит фактами.       По итогу это оказывается бесполезно и, вероятно, так же бесполезна окажется вся искренность Патрика, но Брок… Явно не стоит того, чтобы на него полагаться. Локи лжет себе, что не делает этого. Локи же останавливается не слишком далеко от мысли — новая промашка не будет стоить Броку ничего кроме жизни. Потому что теперь Локи может это себе позволить? Уверенности, сможет ли он выстрелить в Брока вновь, в действительности не находится, пока мысли нуждаются ничуть не меньше его самого — хоть какой-то гарант. Хоть что-то определенное. Хоть что-то спланированное, высчитанное и крепкое.       Ни Броку, ни Патрику доверия не находится и в ту ночь то ли новой, первой с обнуления встречи, то ли первого же знакомства заново — он не приглашает их заступить на территорию. Он вообще никуда их не приглашает. Задаёт пару вопросов Патрику, стоящему по ту сторону закрытых ворот, почти не глядит на Брока, еле пытающегося сдержать ничуть не добрую говняную кучу собственного пиздежа. И даже отвечает на вопрос Брока, когда они могут подъехать и обсудить ремонтные работы, не оборачиваясь к тому единому, случайному движению, которым Патрик утирает влажный на холоде нос.       Утирает тыльной стороной ладони — шевелит покрытыми шрамами пальцами.       Были ли они в прошлый раз? Когда-то давно, но вряд ли в момент начала времен Локи предлагает Броку работу, которая содержит в себе смысл и только оправданное насилие во имя защиты. Вообще-то, Брок напрашивается сам. Вообще-то, если уж иметь при себе кристальную честность, Брока находит и подсылает Питер. Но так или иначе — те места, из которых Брок приходит, существует не для того, чтобы задавать о них вопросы. О них, или о слишком свежих шрамах на пальцах Патрика, или о том, почему ему требуется так много времени на восстановление. До кровавых харчков, не так ли? Локи не спрашивает, Локи не выдает Броку ни власть, ни статус, ни привилегии, но отдает — то самое завтра, под новую ночь, в котором согласен обсудить с ним и с Патриком вопрос работ внутри собственного кабинета.       Конечно же, в присутствии Джека.       Конечно же, в присутствии того пиздежа, часть которого Броку сдержать так и не удается ещё где-то там, под полной луной и в самом центре морозного мартовского воздуха. Когда он говорит:       — Я рад, что твой феромон вернулся, — и когда его слова прилетают прямо развернувшемуся спиной Локи меж лопаток. Они точно не намереваются бить, потому что не звучат с издевкой или смешком, но они бьют с такой силой, что домой в ту ночь Локи так и не уезжает. Его хватает лишь то, чтобы уйти прочь, ни разу не обернуться и запереться в своем кабинете. Надеть на продрогшие плечи зимнюю куртку ради какого-то паршивого тепла, забраться под стол… В той ночи он засыпает прямо там. Просто проваливается в темный, глухой сон, притворяясь, будто вовсе не принюхивается к себе.       Слова Брока бьют и дестабилизируют что-то маленькое, очень и очень крошечное где-то внутри — так быть не должно. Так просто не может быть. Хочется ли ему, чтобы его жизнь вернулась к нему, чтобы все переменилось, или все же хочется, чтобы это зло, заслуженное зло потери всего собственного мира, наказывающее его из минуты в минуту зло, никогда не заканчивалось? Правильного ответа не существует, но теплый капюшон зимней куртки все равно успевает промокнуть от его слез за краткую часть ночи. Феромона же, собственного, настоящего, почувствовать так и не удается, а Брок точно может лгать и верить ему нельзя, верить ему невозможно, но не поверить вовсе не получается. Он ведь Защитник — значит чувствует. Если не запах, то хотя бы тот феромон, что воспринимается нервными рецепторами в коже и сквозь все те подавители, с которых Локи так и не слезает, и сквозь весь нанесённый ему урон… Является ли тот урон заслуженным, а, впрочем.       Стивен винит его?       Он уезжает домой где-то ранним утром, возвращаясь к полудню вновь — твердым, вымытым и даже будто бы сытым. Джек ничего не спрашивает. Джек вообще охренительно много молчит и уместность этого оказывается просто невозможно недооценить. Хоть что-то ещё меняется? Брок привозит Патрика вновь и отнюдь не под ночь, как они договариваются. Брок привозит его ровно к девяти, к моменту, когда безмолвно звенит комендантский час. Они проходят к Локи в кабинет. Джек закрывает дверь за своей спиной.       Обсуждения необходимых строительных работ, правда, так и не случается. Никто никуда не торопится, никто не пытается упрекнуть его за рабочий день среди субботы и все в общем и целом выглядят почти даже добродушными — лгать у них получается достаточно хуево, чтобы с легкостью можно было высмотреть правду. Вот Джек, к примеру, просто выполняет собственную работу. Патрик же очень устремленно прячет правую, покрытую свежими шрамами руку в кармане расстегнутой куртки, а Брок неожиданно и, пожалуй, к какому-то задавленному, забитому удивлению самого Локи по большей части молчит, но — никакого обсуждения в тот день так и не случается. Локи успевает разве что рассказать общие факты. Локи только собирается открыть на экране компьютера файлы с планами помещений.       Телефон, лежащий на поверхности его стола, кратко вибрирует и приносит, приносит, приносит ему сообщение с неизвестного номера.       «Двери моего дома есть и будут открыты для тебя всегда, Локи. Не зависимо от твоего статуса и внешних обстоятельств. Фригг О.»       Никакие файлы он так и не открывает. Мимоходом подхваченный в ладонь телефон вздрагивает без любой дополнительной вибрации. И сказать что-либо не получается. Выгнать этих троих, выйти самому, а лучше бы просто подохнуть прямо на месте и… Почему? Из уважения к Фарбаути, из любви, из милосердия, из единого вечного шанса, которым Локи никогда не воспользуется, потому что никогда не согласиться вернуться в тот самый дом — соленый, больной ком запирает ему горло ничуть не хуже того Джека, что прикрывает дверь, становясь подле нее нерушимой, вечной и молчаливой твердыней. Он оказывается очень хорош в работе, исполнителен и сух на любой бесполезный пиздеж. Он блюдет границы. Он же не успевает сказать ничего, потому что на самом деле знает тоже, как работать с зайками, но не знает вовсе, что значит работать с Локи. Брок, привалившийся плечом к стеллажу с архивной документацией, говорит за него:       — Перекур. Поднимай свою задницу, Патрик. И ты тоже, Джек. На выход все, — без единого вопроса, без любой надменности, но именно с нею. Он равняется где-то на периферии зрительного поля Локи, хватает тормозящего, не понимающего, что случилось, Патрика за плечо, почти стаскивая его с того самого стула, который стоит справа от стола… Локи помнит, как они уходят, не запоминая, когда пропадает это давящее, объемное и злое ощущение — запертое помещение, трое альф, один омега. Ему удается сдержать весь подрагивающий изнутри ужас, когда дверь закрывается, но слез удержать так и не получается.       Фригг просто… Он говорит с Тором? От кого он узнает, что контракт расторгнут? Или все же догадывается сам? Почему, почему, почему он пишет Локи, все так и продолжая отдавать ему все то объемное милосердие, что валится у Локи из рук с той же легкостью, с которой его собственный телефон валится ему на бедра? Запомнить, когда его кабинет пустеет, не получается. Пустой, замершей на единой точке пространства взгляд просто размывается, заполняясь горячими, молча стекающими по его щекам слезами. У него ведь была работа — вся его работа просто откладывается. Он остается сидеть там на десяток минут, на полчаса или даже на час, не видя, как гаснет экран телефона, пряча сообщение, которое останется не отвеченным.       Дом, в котором ему может быть безопасно? Дом Фригга, но, впрочем, дом Тора тоже. Тот самый дом, где никто не позволяет Лаувейю ударить его. Тот самый дом, в котором Локи нарушает один из первых и важнейших пунктов брачного контракта, так и не теряя всех его договоренностей. Тот самый дом, где среди новогодней ночи… Несбыточная, бесконечная мечта и уязвимость — что значит жить в мире альф и признаться о нужде в безопасности. Что значит быть среди их поднебесий, вглядываясь в панорамные окна их высоких башен, и отказываться отрицать необходимость иметь рядом кого-то. Именно альфу? Это ловушка. Это лживая, сладкая сказка. Они выстраивают себе целый мир, в котором они самые сильные, и этот мир полон жестокости, но все остальное помечено, определенно и опечатано слабым — к чему ещё обращаться за спасением. Куда бежать за безопасностью.       Или просто отстреливать всех и каждого, кто пытается идти войной?       Фригг дарит ему среди середины марта много больше, чем дарит среди сентября, раскрывая наличие брачного контракта и оставляя его тайной среди собственных мыслей. Но этим подарком воспользоваться просто не получится. Приехать и случайно столкнуться с Тором? Оставить в том доме след собственного феромона? Нарушить данное себе обещание никогда, никогда, никогда не возвращаться ни прямо, ни косвенно к его войне?! Лживая и сладкая, но, если и вкусная, то лишь на первых порах — сказка. Воздушные замки, оказывающиеся карточными домиками. Слепота, являющаяся цветными очками с очень хрупкими стеклами. Локи просто остается сидеть в тишине и молчании собственного кабинета, не замечая, как на бедрах форменных брюк поселяются десятки капель его больных, беспомощных слез.       Если он напишет завещание, если он перепишет на Пеппера Regeneratio посмертно, то кому достанется кофейня на первом этаже его дома? Быть может, ему стоит просто подарить ее Рексу, Мирту, Кори и Дейву, но кому отдавать все свои книги? Кто заберёт всю коллекцию его кружек и всю большую мечту когда-нибудь вновь сменить искусственные цветки на живые и настоящие? У него никого нет. И не то чтобы кто-то действительно был, но, впрочем — у него был Сигюн. У него были какие-то иллюзии о Бальдре.       А еще в какой-то момент у него появился Тор.       Лишь привычка, привычка, привычка… Сил на то, чтобы завидовать ему или злиться за все то, что он получил и чего Локи не смог бы получить никогда, просто не было. Сил на самом деле просто не осталось. Все умерло. И Фарбаути умер тоже, Фарбаути убили, Фарбаути сбежал, Фарбаути просто отказался — в этом был смысл и у Локи было к нему понимание, но от того понимания боли не становилось меньше так же, как и беспомощности. Единое, нежное и полюбовное прикосновение папиных рук к волосам, ласковый поцелуй в лоб и заботливый шепот на ухо:       — Всё будет хорошо… Мой солнечный, маленький омега, все будет…       Ничего не остается. Он лишается всего — его феромон возвращается. Он убивает всех — в нем остается кровь убийцы. Десяток минут, полчаса или целый час, время просто проходит, время молчаливо и мертво течет меж его пальцев до момента пока дверь кабинета где-то за его спиной не открывается вновь. Без пиздежа? Именно с ним, а ещё с той властью, которую Броку никто не отдает, а ещё с тем статусом, который никто ему не дарует. Альфа возвращается, прикрывает за собой дверь и усаживается на то самое место, что пустовало без него столь долго — Локи никогда, никогда, никогда не станет признаваться, чего на самом деле тому месту очень и очень не хватало, потому что подобное признание не является допустимым.       Просто не предполагает выживания.       А Брок говорит:       — Я созвонился с Пеппером, он вышлет Патрику план помещений в обоих центрах и завтра Патрик составит смету. Пеппер ее просмотрит, если подтвердит, в понедельник начнут работы. По времени, недели через три закончат первый центр, тот, который на окраине, после ещё через три с половиной закончат второй, — верить его спокойной, твердой интонации, верить его прошлому или настоящему, а может и просто верить ему — Локи точно слышит его, даже запоминая то, что Брок говорит, но ответить так и не получается. Перед лицом всего, перед личиной и прямо на глазах у пожирающей беспомощности… Он ведь убивает Лаувейя — во имя защиты. Тор гонит его прочь своей войной — Локи стоит гордиться собой за ту силу, с которой он уходит прочь, отказываясь от любых сказок. Но гордиться не получается. Не получается ничего вовсе. Брок говорит: — Отвезти тебя домой?       Сквозь все его слезы и весь ступор, Брок отрицает всю собственную возможную власть, отрицает кражу выбора и просто отдает — что-то меняется? Что-то вряд ли находится в порядке, что-то определенное точно является сломанным и остается именно таковым, но заметить это вовсе не получается. Или получается не сразу. Или не выходит согласиться… Феромон действительно возвращается? Локи на подавителях. Локи стоит съездить к Питеру, чтобы сдать анализы крови, ещё в середине февраля, ещё после того, как загорается поместье Лафейсонов, но он так и не доезжает.       Ни тогда.       Ни в том вечере середины марта, когда шепчет сиплое, еле различимое:       — Да… — но самого честного так и не добавляет: — Ты знаешь, где мой дом?       То самое место, безопасное и защищенное. То самое место, где пахнет свободой и большой надеждой, что всегда оправдывается и никогда не лжет. Место, где папины руки касаются с необходимой, безусловной нежностью. И отцовская протекция является… Альферд учит Тора обращаться с феромоном, а ещё показывает ему пример, что не содержит в собственном зачатке любого неравенства — он всегда знает, где Фригг находится, не ради клетки и посягательства на свободу, но во имя его безопасности и из понимания о том, чем живет мир альф, выстроенный для альф. Фригг же учит Тора милосердию, и нежности, нежности, нежности, что прячется глубоко — Локи ее не выискивает, Локи в ней вовсе не нуждается, но все равно успевает почувствовать ее на себе.       Привычка.       Смешивается с бесконечной тоской по неосуществимой мечте о семье, смешивается с беспомощностью, смешивается с виной и болью, а после просыпается из кузова грузовика похоронной землей, просто засыпая его с головой и оставляя закопанным заживо. Без воздуха. Без спасения. И без единого понимания: все те кружки, и книги, и Regeneratio, и все то, что ещё осталось от его мира — кому оно нужно-то? Кто будет заботиться об этом, кода он просто пропадёт под руками Тюра, или Бюлейста, или любого другого, так и не ощутив, что значит жить?       Никого просто не остается.       Брок просто отвозит его назад. Ничего больше не спрашивает, поднимается со стула, приносит ему куртку. Верный, единожды обоссавший хозяйские тапки пес? У Локи не находится для него ничего и в том числе благодарности, дорога же до частного сектора, до того самого дома, у которого теперь из ночи в ночь стоит патруль, внутри которого, на постели и у Локи под подушкой, среди ночи спит заряженный пистолет — вся дорога до того места просто теряется перед его глазами. Он просто доезжает в чужом молчании. Он поднимается в квартиру. И заваливается в кровать, не раздеваясь. Забывается обувь, забывается куртка, забывается пистолет, но, впрочем, именно он забывается в кобуре на бедре. Локи проваливается в темный, глухой сон, что пахнет колючими, светящимися на ярком солнце снежинками и грудным, раскатистым от веселья смехом. В том смехе Тор выдразнивает его точно нарочно — он наслаждается. И лжет, конечно же, лжет обо всем том мире, в котором держит дальний круг, но выглядит как будто бы счастливым, пока лепит очередной снежок, уворачиваясь о того, который в него швыряет слишком преувеличенно разозленный Локи. Они ведь успевают почти поругаться тогда, во время той последней поездки до особняка Одинсонов? Злиться слишком уж долго получается. Не напротив дурашливости Тора. Не напротив его широкой, смеющейся и уголками губ, и глазами улыбки.       В том самом сне, глухом и темном, ему пахнет безопасностью и выпечкой, а ещё бесконечными, болтливыми поцелуями Тора. Он вряд ли заваливает их в снег нарочно, но в какой-то миг они оказываются там, они просто оказываются там, они остаются там, и злиться совершенно не получается. Они ведь команда? Сейчас, вот-вот и вскоре, в дверях особняка появится Фригг и будет очень сурово ругаться на них за мокрую от растаявшего снега одежду и красные носы, а после весь семейный обед они будут дурачиться, провоцируя… Не насилие. Дурную болтовню о том, что Локи отказывается носить шапки, о том, что Тор вообще-то, да простят его мертвые боги, не хочет заводить детей. И этот вечный, безбрежный сон, когда-то бывший реальностью, не закончится, не закончится, не закончится — он обрывается через десяток секунд после того, как среди его, Локи, сознания звучит:       — Я буду скучать по тебе… — та самая интонация, которой Тор извиняется передним на крыльце недостроя на окраине Плоешти. Та самая интонация, хрупкая и умоляющая, которой зовёт его назад среди собственной гостиной. А до этого спрашивает — это было по-настоящему. Что-то большее. Что-то хорошее. Что-то очень и очень важное успело случиться, но никто не удосужился разглядеть. Среди сна получается увидеть слишком отчетливо: шорох зимней куртки, что звучит у Локи в ушах, когда он приподнимается на груди Тора, ответный печальный и больной голубоглазый взгляд, покрасневший от холода нос и то самое прикосновение к его, Локи, морозной щеке, жаль, не красивой рукой, лишь перчаткой, надетой поверх. Почему? Почему, почему, почему… На самом деле в реальности этого не звучит, но среди глухого, темного сна, в который он проваливается, оно раздается слишком громко.       Слово Тора.       Тот вопрос, который Локи задает следом:       — О чем ты говоришь? — он не понимает. Все ведь в порядке. У них четыре с половиной года впереди, у них будто бы целая маленькая жизнь где-то там, за порогом этой минуты, и Локи вовсе не собирается заставлять Тора тосковать. Это ведь по-настоящему? Просто хорошо. До одурения страшно, но вновь и вновь — страх не оправдывается. Продираться приходится сбоем. Облегчение не наступает, но постепенно весь прошлый опыт обращается позитивным, подкрепляя каждый новый шаг в настоящем. И Локи идет. И Тор идет вместе с ним. Но ему в ответ лишь печально, тоскливо улыбается, выглаживая его щеку большим пальцем перчатки. А после шепчет:       — Когда все разрушится и ты уйдешь от меня, я буду…       Фригг так и не успевает выйти на порог. Никакой дурашливой болтовни среди обеда не случается. Локи вываливается из сна, дергаясь всем телом, что успевает за ночь вспотеть и запариться в зимней куртке. Локи просто открывает влажные, утомленные глаза, не видя ни единой возможности, что помыслить ответом, что хотя бы успокоить себя.       Привычка?       Он не старается в процессе. Он не прикладывает усилий по ходу. Это — просто настигает его, просто случается с ним и Тор становится первым, но все же так и останется единственным. Не потому что подобных ему, других, не существует, но лишь потому что Локи не чувствует, что ему правда хватит сил. Попытаться вновь или пережить приход Тюра?       Что-то не в порядке. И заметить это оказывается настолько же сложно, насколько легко, но уделить должного внимания просто не получается. Брок довозит его домой среди середины марта, Брок оставляет его там, Брок за ним больше не возвращается. Знает что-то или догадывается? В его присутствии в стенах Regeneratio и даже при всем отсутствии любой веры к нему оказывается на удивление просто в новый понедельник просто не приехать. В главный центр, в любой другой, в любое место за границами квартиры… Локи остается внутри. Запирается в коконе важного, настойчивого молчания, позволяя себе это и взимая в качестве платы одно-единственное обещание — есть. Просто есть. Просто не забывать. Просто продолжать сделать ещё хоть что-нибудь… Не получается.       Доверять кому-то или во что-то верить. Просто надеяться на себя… Винит ли его Стивен в действительно — это утверждение не имеет собственной стоимости, потому что Локи чувствует. Кровь смертника в его собственных капиллярах и венах. Кровь мертвеца у него внутри. Вероятно, ему стоит просто слить ее, вот какая мысль настигает его в середине новой недели. От того насколько обманчивой, жестокой ловушкой она является ему даже хочется рассмеяться, но получается — только расплакаться где-то на пороге спальни, где он замирает, заметив размышление в собственной голове. Расплакаться и вернуться в постель.       К той зимней куртке, что не пахнет ни Тором, ни надеждой.       Под тот белый полоток без щербин и трещин, а ещё без запаха — побелки или плесени? Затхлости, затхлости, затхлости. Ему нужно просто слить кровь, ему нужно просто сделать переливание, не подключая пакета с другой, принадлежащей донору кровью, но этот вариант, каким бы простым, немыслимо, ужасающе простым ни казался, не является таковым вовсе. Он ведь умрет? Он хотел этого. Не единожды и даже не дважды он действительно жаждал переступит порог, разыскать папу где-то с той стороны и просто отдаться всем бережным прикосновениям его рук.       Тюр его тогда не пустил.       А после уйти просто не вышло. Оставить Regeneratio? Оставить всех тех омег, которые нуждались в той безопасности, которую он мог им обеспечить? Островки, островки, островки мира и защиты, рассыпанные по стране и по паре нескольких — это было важно для него. Отказ бежать и спасаться. Отказ соглашаться с тем, что угроза действительно настолько велика, что побег является единым и последним из того, что он ещё может. Не сражаться, не соглашаться, но бежать — и ждать, когда за ним придут. Изо дня в день, из недели в неделю вслушиваться в шорохи, выходить из убежища лишь под ночь, красться по темным переулкам… Была бы там жизнь, но, впрочем, была ли она когда-нибудь здесь? Даже если была, остаются по итогу лишь руины. Все отстроенное. Все созданное. Его сознание закапывается в беспомощности, теряя любые силы на продолжение вечного, вечного, вечного сражения, что не завершилось ещё и не завершится вовсе. Тюр придет? Придет Бюлейст? Или все же Тор? Ничто из этого не пройдёт безболезненно, все принесёт истинную смерть, но именно крайнее — будет самым страшным. Теми красивыми руками, которыми он дарил цветы… Что он может сделать ими? И заставит ли Локи наблюдать за тем, как поджигает ближний круг?       Сил не остается. Он остается среди квартиры. В воскресенье получает сообщение от Пеппера о том, что они все утвердили, они создали смету, им выставили счет, они заплатят на днях, а в понедельник начнутся работы. Все меняется! Ничто не приносит радости, пока мысли взволнованно ютятся под боком у одной-единственной и слишком объемной — если он сольет всю кровь Лаувейя из собственного тела, улик больше не будет. Все улики просто пропадут. Смешаются с проточной водой в водостоке ванны. Заберут, заберут, заберут его вину. Заберут, заберут, заберут смерть его мира… И это станет тем самым побегом, только теперь уже от Тюра. Или от Бюлейста. Или от всех остальных, от кого он никогда не собирался бежать. Чтобы признать, что они сильнее? Что их нужно бояться? Что у них есть власть?       Она есть действительно и их правда нужно бояться, но отдавать им ещё что-то, отдавать им ещё больше — пусть приходят и забирают силой. Пусть будет именно так. Иначе не получится.       И это становится важным, жизненно важным ответом той мысли, что предлагает слить всю кровь мертвеца из его тела, только выбраться из постели так и не удается. Локи возвращается в нее в середине новой недели, закутывается в теплую, зимнюю куртку, утыкаясь носом в тот воротник, который никем не пахнет. Долгий, бесконечный сон — вовсе не лечит. Он приносит ему видения из прошлого. Он приносит ему его же страхи, его же волнения и все его мысли… Придется ли ему умирать от руки Тюра с той тоскливой, поселившейся в груди привычкой по Тору? Только бы, только бы, только бы нет, но будто его желания хоть когда-то что-то решали. Ему, к примеру, хотелось семью. Ему, тоже примера ради, хотелось мира! Все, что было у него теперь, давящая усталость, слезливые глаза и вернувшийся, словно насмешки ради, феромон. Почувствовать его самому Локи, правда, так и не удается. На выходных, в середине недели, к ее концу… Стоит ли верить Броку? Стоит ли просто смириться, слить кровь и уйти?       Кота заводить не стоит уж точно, вот что Брок, пожалуй, мог бы сказать ему. Или Бальдр. Сигюну бы кот понравился? Спрашивать было не у кого. Не с кем было советоваться. Не с кем было что-либо обсуждать. Он мог позаботиться о себе — он пообещал заказать продукты, когда те, что были в холодильнике, закончатся, но так и не сделал этого. Долгий, бесконечный сон, что никак не желал стать беспробудным. Зимняя куртка без запаха надежды и нежности. И выбеленный потолок.       Три кита, на которых держится мир, или три кита, что стоят на мертвой черепахе всей его сути?       Это случается в среду. Где-то там, где-то в моменте, когда он выбирается из постели, открывает балконную дверь форточкой, чтобы проветрить спальню, а после выходит к порогу — никуда не доходит. Кухня остается без него. Грязные, спутавшиеся волосы остаются таковыми. Ему же остается мысль: слить, слить, слить всю лишнюю кровь, но лишняя вся, что есть, а значит нужно слить всю… Сбежать? Он просто возвращается в постель, закутываясь в слезы и куртку вновь, а после проваливается в новый тяжелый и темный сон, надеясь проснуться где-то в ином месте и ином времени. Где-то там, где нет этой бесконечной, жестокой беспомощности? Надежда не оправдывается. Он просыпается рывком то ли под ночь, то ли поздним вечером от того, как резко и холодно его бьет по лбу.       Пистолетное дуло или вырвавшийся откуда-то из прошлого, мелкий снежок, слепленный Тором? Простая кошачья лапа. Черная. Мохнатая. На подушечках ещё влажная от талого снега, что вряд ли должен лежать среди марта. Успевает ведь даже сойти — все равно возвращается. История повторяется, кусая себя за хвост. Локи же просто дергается от мелочного удара, просыпаясь тут же и не успевая подорваться с постели. Его глаза открываются первыми, вздрагивают затекшие, спрятанные где-то у боков руки.       Черный, зеленоглазый кот, неопределимый на половую принадлежность, убирает переднюю лапу с его лба, чтобы тут же ткнуть ею в его лоб вновь. После — требовательно, кратко мяукает.       Как пробирается внутрь, почему остается и почему так быстро приучается обтирать лапы об тот коврик, который Локи заказывает с доставкой на дом, укладывая перед балконной дверью… На самом деле он не заводит кота — его просто не получается выгнать. На это просто не хватает сил так же, как на то, чтобы выйти из квартиры, продолжать работать, продолжать делать ещё хоть что-то в ожидании — Тюр или Бюлейст? Только бы, только бы, только бы не Тор. Доставку заказать все же приходится, солгать, что дело в отданном себе обещании, не получается. Чужое требовательное мяуканье забирает себе его внимание на добрые пару часов, пока он варит коту найденые в одной из стеклянных банок остатки гречки, пока смотрит, как он есть, пока наблюдает, как он обживается. Тот самый дурной зверь, что пытается прятаться от снега под сиденьем кресла на его балконе? Тот самый дурной зверь, что прыгает следом за выброшенными кольцами? Локи очень надеется, что ему хватает ума не сожрать их с тем же голодом, с которым он поедает из тарелки сваренную кашу.       После, конечно же, требует ещё.       И спать заваливается прямо поверх подушки Локи.       Половая, альфья принадлежность оказывается определена в тот же день. Но впервые, быть может, от нее оказывается толк — Локи заказывает продукты для себя самого в ту среду. Локи тратит деньги на коврик в новый четверг, когда кот, успевший сбежать через створку приоткрытой балконной двери на ночь, возвращается под утро. Но лоток не заказывает до самой пятницы. И имя не дает. Кот просто приходит, кот уйдёт так же легко и навсегда? Он оставляет ему кучу дерьма посреди той спальни, что является для Локи и гостиной, сразу же получая имя Бальдра, заказанный лоток, наполнитель и на всякий случай пару игрушечных мышей — во избежание любого разбоя в отношении мебели.       Что-то не в порядке? Урчащий, шерстяной ком с зелеными глазами оказывается доступным для любой ласки, пускай Локи вовсе и не настаивает. Он ведь работает с зайками — понятность, прозрачность, ненасильственность. Заказывать лежанку так и не приходится. Мохнатый Бальдр выбирает одну из двух подушек с его постели, обосновываясь на ней и даже с высоты собственного кошачьего положения соглашаясь на ней же остаться, когда Локи сдвигает ее от середины к краю матраса. Он выглядит забавным и слишком ручным для дворового кота, только и все же — ни выгнать его, ни пойти по частному сектору в поисках объявлений о пропаже, ни выискать среди пушистой шерсти ошейника.       Ничего из этого сделать так и не получается.       Лишь отвлечься. На час или два. На то, чтобы сходить, наконец, в душ, почти неделю слез и сна спустя. На то, чтобы перебрать заполненный испортившимися продуктами холодильник. Сменить постельное белье, вытереть пыль, попытаться написать Сенду с просьбой, дать номер какого-нибудь проверенного юриста, но так и не отправить сообщение, или даже — почитать книгу. Среди всех тех дел, мелких, но оказывающихся столь трудными, он не собирается читать вовсе, ему не хочется этого, но пятничный день настигает его все равно: Локи выходит из душа, морозно поводит плечами на пороге спальни, собираясь закрыть балконную дверь, и просто находит.       Мохнатый Бальдр очень многозначительно восседает поверх сброшенного с полки томика со скандинавскими сказками.       Выбирает единую книгу из десятков? Имя Бальдра ему определенно подходит, даже при том, что вся мебель остается цела и игрушечные мыши приходятся ему по вкусу, даже при том, что кучу дерьма Локи находит на полу лишь единожды… До того, как случается выбор, Бальдр сбрасывает с полок стеллажа несколько десятков книг. Выбор ведь и правда случается? Локи не понимает. Ему до кошачьего языка определенно много дальше, чем до любого языка фактов, и потому он лишь с тяжелым вздохом проходит в спальню, закрывает балконную дверь, а после собирает все книги с пола. Мохнатый Бальдр крутится где-то под руками, мяучит и совершенно лживо извиняется, выглаживая ему бедра своим хвостом.       Локи кажется именно так — это извинения. Или кот снова хочет есть. Или хочет ещё чего-то. Или хочет просто быть? Попытка насыпать корма после того, как все книги оказываются возвращены на собственные места, не оправдывается совершенно. Локи успевает разве что дойти до кухни, сделать шагов пять по квартире, как слышит за спиной глухой стук — новая книга вываливается из стеллажа под многозначительное мяуканье мохнатого Бальдра, но в этот раз лишь одна. Лживые, сладкие сказки… Поверить в то, что черный, ничуть не попусту прозванный ведьминским вместе со всем своим родом кот действительно выбирает книгу и действительно требует почитать ему, у Локи не то чтобы не получается.       Все происходящее больше походит на то, что он сходит с ума.       Отдавая звериной галлюцинации имя Бальдра или действительно забираясь в постель с книгой? Он не собирается делать этого. Ему не хочется читать. И то, что он перестает плакать так часто в пару последний дней, является лишь удачей, но мохнатый Бальдр оказывается чрезвычайно настойчив. Стоит Локи вернуть книгу на полку стеллажа — он забирается на стеллаж в пару ловких движений и сбрасывает ее вновь, уже даже не пытаясь спуститься с того стеллажа на пол. Локи же точно стоит согнать его, прогнать его да и вообще не брать его на поруки, но выгнать его совершенно не получается. Всех тех мелочных, крошечных сил, что ещё есть в нем, хватает лишь на оплату согласия да смирения. Черный кот в его квартире? Или лапа, совершенно невоспитанным движением бьющая по лбу? Или куча дерьма на полу? Или настоящий апокалипсис? Под аккомпанемент кошачьего мяуканья Локи возвращает томик со сказками на место раз девять до момента, в котором не соглашается с очередным.       Почитать ему? Мохнатый, мохнатый, мохнатый и очень миролюбиво урчащий Бальдр без разбирательств забирается к нему на грудь, как только Локи усаживается у изголовья постели, но именно урчать начинает, лишь когда первая строчка звучит:       — Согласно старинным текстам у Рататоск, жительницы Мирового древа, множество занятий, но лишь одна личина…       Мелкий том в английском переводе оказывается переполнен десятками картинок, на которые мохнатому Бальдру оказывается просто охренительно плевать. Локи вообще кажется, что он засыпает к концу первого же абзаца, но попытка закончить чтение не окупается — как только замолкает его голос, урчание замолкает тоже, сменяясь недовольной возней поверх его груди и пушистым, норовящим ткнуть его в нос хвостом. Смирение? И согласие. И вероятное попустительство. И полное, полное, полное отсутствие любых сил на то, чтобы просто вернутся — по крайней мере к Regeneratio. К тому, что у него ещё есть. К тому, что у него ещё осталось.       Его важная, необходимая работа!       Просто продолжается без него. Пеппер пишет ему посреди воскресенья единожды. Никто больше не пишет ничего. И Броку доверять не получается, но его присутствие где-то там, на собственной смене, отдается изнутри физическим ощущением — все будет в порядке там. Или Джек его просто уволит нахуй.       Долгая, долгая, долгая неделя сна, слез и второго, дополнительного, непрошеного, а ещё мохнатого — жильца. При том, с какой тяжестью Локи заботится о себе самом, ему вряд ли стоит брать на поруки кота, но тому очень подходит имя Бальдра, а ещё он просто отказывается уходить насовсем. Несколько раз выходит погулять. Возвращаясь — обтирает лапы о поверхность заказанного Локи коврика, теперь валяющегося под балконной дверью внутри спальни. Уважения у него находится для Локи много больше, чем было или могло бы быть у реального Бальдра, но и все свои желания он отстаивает с большей настойчивостью, потому что в субботу они читают «Остаемся зимовать» Шейна Джонса. И Февраль магическим образом завершается? Чудес не существует. Все сладкие сказки являются ложью. И сил не прибавляется вовсе. День, два, неделя — утром нового понедельника его хватает на то, чтобы позавтракать, и вновь вернуться в постель. Крутящемуся где-то подле него мохнатому Бальдру подобная перспектива нравится просто чрезвычайно.       Локи же не имеет уверенности, что ему нравится ещё хоть что-то, но вернуться… На работу или к той краткой жизни, что оказывается дарована ему на время до прихода Тюра? До прихода Бюлейста? До прихода любого… Настойчивый, очень и очень громкий звонок в дверь раздается где-то около одиннадцати утра и одновременно с тем мгновением, в котором на его телефон неожиданно приходит сообщение. Автоматически сокращенная ссылка на новостной ресурс. Краткая приписка ниже.       «Я заеду за тобой завтра в восемь.»       Без предложения. Без любого выбора и любого шанса. Джек так и не увольняет его? Броку удается продержаться какую-то жалкую неделю, но по итогу вся та власть, весь тот статус и все те привилегии, которые он запихивает вместе с пиздежом поглубже в собственную задницу — все это вываливается много большей кучей дерьма, чем даже та, что принадлежит мохнатому Бальдру. Брок выставляет условие, Брок определяет правила, Брок же вовсе не злит, потому что на злость совершенно не остается сил… Перейти по ссылке и прочесть статью Локи просто не успевает. Звонок в дверь, неожиданный, позабыто громкий, раздается, оповещая квартиру, оповещая его самого — замки он успевает сменить больше недели назад, теперь остается научиться не забывать.       Закрывать, закрывать, закрывать дверь, ведущую с внешней лестницы во внутренний коридор второго этажа.       Тюр или Бюлейст? Кто-то другой? Кто угодно другой? Мохнатый Бальдр разве что вздрагивает от настойчивого перезвона, но к двери не бежит. Поднимает голову, смотрит на Локи то ли возмущённо, то ли требовательно — в лучших альфьих традициях. Почему это Локи не торопится, почему это Локи лежит и не делает ничего, чтобы оборвать назойливую трель… Подниматься с кровати совершенно не хочется, но прятаться совершенно не имеет смысла: если они приходят за ним, значит они зайдут. Возьмут дверь на таран. Отстрелят замок. Взорвут ее к чертям? Тот самый патруль, в этот раз оставляемый Джеком, проебывается во второй раз, и Локи определенно стоит все же дополнить инструкцию для Пеппера, если подобная возможность ему ещё выдастся.       Никогда нахуй не связываться с альфами.       Набрать в группы быстрого реагирования омег и бет с военным прошлым. Набрать в них кого угодно… Тяжело, медленно вдохнув, он заставляет себя подняться, вытаскивает пистолет из-под подушки по ходу движения. Прятаться или бежать? У него не находится сил на то, чтобы вернуться к той работе, что чрезвычайно важна, так же, как не находится сил все же написать Питеру: он приедет. Сегодня. В ближайшие дни. Что-то — не в порядке. Что-то сломалось. Что-то доламывается в каждом новом дне.       Локи умирает? Поднимается с постели под аккомпанемент трели дверного звонка и выходит в прихожую. Все те патроны, кроме единого, истраченного на Брока больше месяца назад, все так и лежат в магазине — их хватит, но это глупо — он не сможет выстелить в Тюра. Он не сможет выстрелить в Бюлейста. Сможет ли выстрелить в себя? Ни жизни, ни счастья, ни любви, но привычка по Тору то ли в левой руке, то ли у сердца — вот какой будет эта смерть.       Или это удивление?       — Я знаю, что ты дома. Я был в Regeneratio, открывай давай, — по ту сторону двери, по ту сторону дверного глаза, а может быть и по ту сторону невидимого, широкого рва, что разделяет их, стоит омега. Высокий. Закутанный в черное пальто дорогой шерсти и с вызывающе ярким платком вместо любого теплого шарфа. Из-под него продумано и нарочито неряшливо выбивается пара черных прядей. Подведенный, внимательный глаз смотрит прямо в глазок, передавая без лишних, дополнительных слов: Хелл не имеет при себе ни пистолета, ни тарана, но это отнюдь не помещает ему пройти внутрь.       Ни это. Ни сам Локи, что забывает любые слова, любые мысли и на десятки секунд забывает даже про усталость. Пистолет чуть не валится на пол из его расслабленно вздрагивающих пальцев. Что он делает здесь, кто присылает его, для чего он приезжает в Regeneratio… Локи успевает отступить на шаг и вновь подступает, заглядывая в глазок, но картинка не меняется так же, как и пронзительная, настойчивая трель звонка — за его дверью, прямо на его пороге стоит Хелл Моартэ.       На единый миг, до того даже, как ладонь сама собой тянется к дверному замку, открывая его, Локи успевает помыслить о том, что, вероятно, он мертв уже кучу времени и это что-то типа чистилища. Или банальные галлюцинации? Звонок затыкается секунда в секунду, как он проворачивает замок в последний раз. Хэлл открывает дверь сам, переступает порог без приветствия. Будто бы даже вежливо отодвигает его в сторону, говоря:       — У меня зарезервировано SPA на двоих на четыре часа и мы уже опаздываем. Собирайся сейчас же, — видит ли он пистолет, замечает ли пораженное лицо самого Локи… Ничто из этого его явно не беспокоит. Топнув пару раз по коврику у двери низкими, широкими каблуками черных сапог, омега просто проходит в его квартиру, быстро оглядывается на пороге гостиной, что находится за правой стеной. И тут же откликается мягко, почти полюбовно: — Ой, смотри-ка, какая киса… Прости, дорогой, но ты с нами не поедешь.       А после переступает порог.       Становится гостем? Его интонация не приемлет отказа, но отнюдь не в альфьей манере. Требовательный голос, настойчивый голос, тот самый голос, что прячет среди собственных звуков — предложение, от которого можно отказаться. Просто выгнать его? Так же, как и мохнатого Бальдра, сделать этого просто не получается. Все силы на сопротивление или защиту, любые силы на оборону — Локи не имеет больше ничего, кроме крайнего, беспомощного смирения и согласия. С места, правда, сойти так просто ему не удается. Он застаивается там на минуту, две или даже три, пока Хэлл с недовольным бормотанием в отношении его стиля перебирает весь его шкаф с одеждой. Ожидания? Вероятно, Локи не стоит брать на поруки кота, о котором нужно заботиться даже больше, чем о себе самом. Вероятно, ему не стоит открывать Хэллу дверь.       Вероятно, стоит просто слить всю кровь… Это убьет его, но от вины не спасет. Не заберёт из сердцевины беспомощности. Не придаст ему ни сил, ни храбрости, ни той твердости, с которой ему стоило съездить к Питеру ещё месяц назад или хотя бы написать Сенду с просьбой прислать контакты проверенного, знакомого юриста. Это убьет, убьет, убьет его — побег не является тем, что Локи может позволить себе выбрать. Не после стольких лет. Не перед лицом стольких дел, которые ему ещё нужно успеть сделать до смерти. От руки Тюра или Бюлейста? Ладонь Хелла хлопает по дверному косяку неожиданно и звучно, когда он выглядывает из спальни в прихожую, говоря:       — Хватит. Ты сдох, но ты берёшь сейчас свою задницу в свои руки, одеваешься, а после мы едем в SPA и на завтрак, — подведенные черной подводкой глаза, черный маникюр на ногтях и точно брендовый платок из категории люксовых аксессуаров. Хелл хлопает ладонью по дереву косяка, издавая кольцами многозначительный, будто желающий пробудить Локи перезвон — лишь привлекает внимание к тому обручальному кольцу, что омега все ещё носит. Вряд ли новое. Слишком давнишнее. Посмертное. Вечное. Не находя среди остолбеневших мыслей ни единой, которой можно было бы ответить, Локи лишь смотрит на его руку. Локи лишь слышит, как звучит: — И завтра ты продолжишь делать то, что делаешь, потому что я уже подписал чек на три миллиона для Regeneratio, и я не собираюсь ни рвать его, ни аннулировать, ясно?       Тонкая кисть указывает на него крепким жестом. Прямой взгляд притягивает его собственный. Хелла ничего не стоит выгнать, потому что на самом деле он просто предлагает? Именно так, но у Локи не находится сил. На отказ. На сопротивление. На любую борьбу. И даже на тот самый ответный кивок — его заменяет шаг. Первый, второй, каждый новый. Он проходит мимо отступившего в сторону омеги, переступает порог собственной спальни. Он же находит джинсы, черную водолазку и изумрудную толстовку, лежащие на постели.       Хелл не оставляет за собой ни бардака в его шкафу с одеждой, ни следов грязи на паркете пола, ни любой драки или смерти — уходя все же забирает неповоротливого, все ещё заполненного ступором Локи с собой. Прежде, конечно же, морщится и сетует на его худобу, вычесывает мохнатому Бальдру пузо, которое тот подставляет с видом вовсе не предателя, а очень и очень верного животного… Локи ему совершенно не верит. Локи не верит ни ему, ни Броку, ни даже Хеллу, но впервые за все прошедшие недели расстается с пистолетом, оставляя его в квартире. Потому что Хелл говорит, что он приехал с телохранителем? Попустительство, попустительство, попустительство, но, впрочем, лишь смирение.       Принятие.       Покорность?       У него десятки дел, у него важные обязательства, у него все ещё есть Regeneratio, о котором нужно заботиться, но все это ощущается изо дня в день настолько же неподъемным, как любая готовка или поход в душ. Мохнатый Бальдр отвлекает собственным приходом, отдавая урчание и мяуканье в обмен на убранную кучу дерьма и еду. Хелл — открывает дверь его квартиры почти с ноги, вламывается внутрь и забирает его с собой, уходя. Локи продаётся за три миллиона? При том, как резко успевает упасть ценность его крови, эта стоимость выглядит насмешкой, но, впрочем, он о ней даже не думает. Слышит, как Хелл произносит число, требуя, требуя, требуя и предлагая: продолжать. Делать ровно то, что делают они все каждый раз, оказываясь погребенными под фундаментом альфьего мира. Делать, и делать, и делать до момента, пока тот мир не перемалывает их физические кости в труху окончательно.       Локи не чувствует себя тем, кто был бы способен делать это и дальше.       Но Хелл, даже при всей собственной, точно вопиющей наглости, напоминает: здесь не существует выбора. Быть омегой — не то, что является привилегией, но то, что привилегий лишает, вынуждая их завоевывать.       Отгрызать у каких-то определенных альф или отгрызать у общественности? Они действительно проводят в SPA четыре часа, но оставаться бодрствующим и лгущим о собственной живости Локи удается разве что два из них. Он дремлем в ароматической ванне с солью, засыпает посреди массажа. Когда дело доходит до волос и мелкой, незначительной стрижки, пытается заснуть тоже, но Хелл заказывает ему кофе. Вопреки всей собственной наглости, он оказывается совершенно не болтлив. Просто водит его из одного помещение в другое, просто выбирает за него процедуры… Вся та беспомощность, что придавливает к земле последние то ли недели, то ли века, заменяется растерянным ступором и непониманием. Насколько к происходящему может быть причастен Тор? Локи не спрашивает этого. Локи не спрашивает ничего вовсе. Лишь то и дело смотрит на Хелла, пока тот переписывается с кем-то на массаже ног, пока расслабленно скринит новостную ленту и насмешливо кривит губы в ответ экрану на стрижке. Чем он живет, кем является, почему приходит…       — Почему? — проводив взглядом уходящего прочь, будто бы знакомого ему официанта с именем Дарио на бейдже, Локи задаёт собственный вопрос в пустоту послеполуденного NOR, и лишь после оборачивается к Хеллу. За все прошедшие часы тот не треплет его собственным вниманием ни единой лишней секунды. Прямо сейчас — все же поднимает глаза от экрана телефона. Является ли то, что он делает подарком, а, впрочем — окупается ли? Разобрать, как много сил появляется после всех процедур, у Локи не получается из-за настойчивого, слишком живого и успевшего позабыться голода, засевшего где-то внутри. Ему хочется есть. Его руки двигаются чуть увереннее и легче. Его мысли не успокаиваются, но расслабляются… Просто остывают. Плакать как будто бы больше не хочется. К тому же через десяток минут ему принесут салат.       Жизнь налаживается? Жизни не существует.       — Восемь лет назад, когда скончался мой супруг… Ты был достаточно молод тогда и, думаю, не обратил внимания, но, — мелко, будто бы соглашаясь уже в процессе, вздохнув, Хелл блокирует телефон, откладывает его на поверхность стола. И быстрым, внимательным взглядом осматривает почти пустой зал NOR. Локи мыслит только сейчас: вероятно, ему стоит еще в машине предложить любой другой ресторан, любой ресторан из тех, где вероятность столкнуться с Тором много меньше, любой ресторан, находящийся вне Бухареста… Или этой планеты? Откинувшись на спинку дивана, Хелл легким движением поправляет рукава своей черной, вышитой цветным бисером блузки. Говорит спокойно и будто бы вовсе не холодно: — Они пытались сожрать меня тогда. Огласка в СМИ была сумасшедшая. Подозревали в том, что я убил его, своего супруга, чтобы поскорее получить большое наследство. Проводили обыски, делали посмертное вскрытие… Девять писем из десяти, что приходили на электронную почту или в почтовый ящик каждый день, были с угрозами смерти и мести от «неравнодушных», — сморщившись презрительно, в явно читающемся отвращении, Хелл дергает головой. Вспоминать так сильно не хочется? Хочется забыть, но никогда уже не получится — это остается с ним, это останется с самим Локи, это остается со всеми ними. Требовательные, жадные до линчевания, жадные до игрищ под руку с попкорном, что альфы, что беты, что те же омеги… Вот поверх чьих костей заливается фундамент для альфьего мира. Вот кто складывает ради него собственные головы и собственные сердца. Качнув головой, Локи отводит взгляд к панорамному окну, но спрашивать — не собирает. Хелл действительно виноват? А, впрочем… Винит ли его самого Стивен? Кратко, с насмешкой хмыкнув, Хелл скрещивает руки на груди и склоняет голову к плечу. Говорит негромко: — А теперь, восемь лет спустя, половина из них приходят в мой дом на званные вечера и благотворительные ужины. Никто ничего не вспоминает, конечно же, но они помнят. И знают, что я — помню тоже.       Выживание, выживание, выживание… Это часть эволюции. Это ее основа. Это — тот самый ее фундамент, что на самом деле много прочнее любого, принадлежащего миру альф, выстроенному для альф. Ничего больше Хелл так и не добавляет. Оставляет себе весь контекст. Сохраняет весь ответ именно на заданный Локи вопрос. Почему? Потому что Хелл знает — приходит, забирает его, делает все, чтобы поставить его на ноги. Потому что знают омеги в реабилитационных центрах — задают вопросы о кольце, о пистолете, о супруге и смотрят внимательно, смотрят, нуждаясь в четком, прозрачном и понятном.       Локи нужна помощь? Прямо здесь, прямо сейчас Локи нужно что-то из того, что они могут дать ему, из того, что они имеют… ИЗО дня в день и из недели в неделю он так сильно боится, что они разочаруются в нем, лишь потому что разочаровывается в себе сам, пока они так и остаются — где-то рядом. Со своими уточняющими вопросами. Со своим важным интересом, где он был на протяжении полутора недель, почему не носит больше обручального и помолвочного кольца, почему носит вместо них пистолет. Почему, почему, почему — это просто противовес альфьей солидарности. Просто противовес всей выученной в мире альф ненависти между омегам.       Просто присутствие среди своих, что понимают и поймут всегда.       Ту самую ссылку, которую Брок скидывает ему около одиннадцати вместе с сообщением, Локи выбирает для загрузки ещё в процессе поездки до NOR, но читает разве что заголовок — Хелл дает интервью по поводу их с Тором вздорного, сокрушительного развода, навеянного чьими-то сплетнями. Как Брок находит это и какого черта скидывает ему? Что вообще Брок делает на сайте журнала для омег?! Локи отказывается размышлять на пути в NOR так же, как отказывается просто. Реагировать, или спрашивать, или защищаться, или сопротивляться. Конечно же, он прочтет это интервью позже, но в моменте — согласие и смирение. Пусть будет так. Пусть это происходит. Жизни нет, вина не закончится и не умрет, беспомощность не уменьшится, и никаких сил на любое реагирование просто не остается. Массаж или ванна с солью, чужие острые ножницы, ровняющие его волосы, чужие теплые, нежные руки, наносящие на сухие кончики оздоровительную маску… Хелл предлагает ему завтрак — они едут на поздний, больше похожий на ужин обед в NOR.       С Тором не сталкиваются.       Не сталкиваются ни с кем среди полупустого зала ресторана.       Случайность? Четкий, определенный тайминг. И рослый, блестящий дорогими, ювелирными украшениями, блестящий острым взглядом подведенных глаз — Хелл. Обвиненный вдовец. Разрушенный вряд ли единожды всем общественным… За ту диверсию, устроенную с феромоном Джейна на благотворительном аукционе, он так и не извиняется. Он вообще не извиняется. Без обходительности, без наносного дружелюбия и без любых приторных сказок о том, что подобное милосердие повторится ещё хоть когда-нибудь — Хелл отвозит его в SPA, платит за него в NOR и диктует ему выученный наизусть номер своего юриста, стоит Локи только задать вопрос.       Не потому что он доверяет Хеллу больше, чем Сенду и его связям.       Но потому что Хелл остается вхож в высший свет, остается на слуху и остается тем, кого они уважают — даже после того, как они же его убивают.       Определенно из страха какой-то собственной частью. Из благоговения, пожалуй, тоже. Перед его черными сапогами с низким широким каблуком или перед дорогой шерстью пальто? Он отвозит Локи домой в том же молчании, в котором они проводят все несколько часов друг подле друга и отдает не столько приказ, сколько информацию: завтра в полдень он будет в главном центре Regeneratio и они обсудят благотворительный взнос в три миллиона. И Локи будет там тоже, даже если за ночь небо успеет упасть на землю.       Этого, конечно же, так и не случается. Всю его будущую ночь сопровождают спящий на соседней подушке мохнатый Бальдр, спрятанный под его собственной подушкой пистолет и взгляд пустой бессонницы, устремленный в потолок. А во вторник утром Брок заезжает за ним, но, к счастью, так и не спрашивает, прочел ли Локи интервью.       И почему-то не рассказывает о том военном комплексе, к югу от четвертого сектора, за окружной, что взорвется через неделю. Вероятно, его предчувствие просто его подводит. Если, конечно, вообще существует. ~~~       — Насколько близко вы общаетесь в вашим сводным братом, мистер Моартэ?       Все то, что, как он думает, он может, или все то, что он может в реальности — бесконечное количество структурированных, абстрактных вещей, которые не имеют истиной пользы. Агрессия во имя самозащиты, агрессия просто или что-то, что агрессией не является. На самом деле Тор совершенно не злится. Тор вовсе никого не винит, все так и продолжая наблюдать: теперь в его квартире живут трое.       Он сам. Фандрал. И бесконечно повторяемое имя Бальдра.       То самое важное правило его отсутствия в чужих отношениях, отсутствия в чужой постели или просто отказа, что обсуждать, что слушать, не то чтобы пресекается из-за чужой пиздливости, но в определенной степени комкается, будто бумажный лист размера А4. Тор не обсуждает с Фандралом ничего и ровно так, как не обсуждает этого ни с кем — Фандрал продолжает говорить, будто слишком долго молчавшая канарейка. Это вовсе не раздражает и то отсутствие раздражения является, быть может, единой правдой среди всей вечной лжи. Он ведь не злится? Его не пускают на порог родительского дома не потому что не желают его видеть, но потому что знают слишком хорошо — каждое из тех слов, что вырывается из него то ли рыком, то ли рыданием, выталкивает наружу одну порцию феромона за другой.       Мерзлая беседка пропитывается сталью.       Именно той, которой изнутри больше не чувствуется.       Забирает ли ее именно Локи, забирает ли что-то другое, не забирает ничего… В ту субботу Тор не видится с Альфердом, проводя с папой час за часом почти до самого вечера. Они почти не разговаривают. Играют в карты, Тор лжет смехом и тем спокойствием, что на самом деле не настигает его, Фригг вовсе не лжет любовью во взгляде. Почему, почему, почему выбирает его? Это не злит до, это не злит после, в моменте причиняя немыслимую, стоящую содранной на живую кожи боль — по итогу остается лишь беспомощность. Незаслуженность. Неоправданность. Бесчестность. Но в карты Тор, конечно же, выигрывает. Раз, или два, или с половину десятка. А Фригг — улыбается ему. Той самой, безусловной родительской любовью, что встает поперек горла так, как не встают все бесконечные слова Фандрала, на самом деле являясь единым именем.       — Вы удивительно долго продержались, избегая этой темы. Целых четыре вопроса, хах. Позволите выразить вам мое уважение?       Бальдр? Живой. В достаточном порядке, чтобы тело функционировало. Продолжает работать в национальном музее современного искусства. Продолжает встречаться с Тимом. Продолжает носить — то ли долг, то ли глупость, то ли одежду с высокими воротниками и шарфы. Фандрал покупает информацию по песчинке за секс, о котором, к несущественной радости Тора, совершенно не говорит. И про секс с Бальдром, впрочем, больше рассказывать не начинает, но Тор чувствует, как его постепенно утягивает, будто смрадной, вязкой трясиной, в самое нутро чужих отношений.       Правило не пресекается. Просто комкается. Как один из тех бумажных листов, что уже не пригодны, но рука так и не дотягивается швырнуть его ком до мусорной корзины, стоящей в углу. Как его, Тора, собственное лицо, когда он случайно замечает — позабытое, брошено, оставленное и так и не снятое обручальное кольцо. Оно сидит на его пальце уже не так идеально, как раньше. Не так идеально, как те несколько костюмов, которые он сдаёт портному, чтобы перешить их. Не так идеально, как ремень, вновь сменяющий язычком пряжки новую дырку. Ничего из этого Фандрал не комментирует, пускай определенно видит.       Теперь они проводят вместе даже больше времени, чем Тор проводил с Локи когда-то.       Месяц назад? Март подступает к собственному концу, очень сильно желая все же оправдать хоть какое-то весеннее название. Тор сменяет зимнюю куртку на пальто. Тор же обзаводится дополнительным весом во имя самозащиты, согрева или глупости того самого зверя со сбитыми годовыми биоритмами. Обычно подготовка к зимовке происходит среди лета и ранней осени — его жизнь просто становится зимой. Бесконечной, беспомощной зимой с повторяемым чужим голосом именем Бальдра и полным отсутствием любого вулканического тепла.       — Вы же понимаете, общественности чрезвычайно интересна эта тема, мистер Моартэ. Моя задача заключается лишь в том, чтобы удовлетворять чужой интерес.       С отцом переговорить в ту субботу ему так и не удается. Тор не то чтобы желает этого сам. Фригг просто не дает конкретики, говоря — Альферд очень занят в том дне. Но достаточно свободен, что за день до этого призвать Тора в свой дом для разговора с папой? Несущественность догадок или пустые метания страшащегося боли сердца не являются тем, что альфа имеет право носить в карманах собственного классического костюма, но, к определенному удовлетворения самого Тора, ни единый метафорический конвой так и не раздевает его догола, чтобы проверить количество всего того, что припрятано на теле. Есть ли там что-нибудь — Фригг рассказывает ему удивительную историю, больше похожую на сказку, и оставить ее в покое в собственных мыслях не получается.       Только и спасения она не приносит вовсе.       От зимы? От беспомощности? От бесконечно повторяемого имени Бальдра? У последнего все хорошо, но все же у Сигюна все много лучше, потому что Сигюн все ещё находится подле Натаниеля. Или находился. Или успел съехать в тот же день, когда Тор помог ему с переездом. Идея о том, что нечто ещё могло работать, какие-то вещи ещё могли быть исправлены, была бесполезной, потому что любое сделанное добро являлось сомнительным и любые его последствия были бессильны. Желал ли Тор отмолить вину? Он был альфой и он делал то, что делать было должно. Сигюну требовалась помощь — Тор был тем, кто мог ее ему оказать. Это все. Край, и конец, и баста, только среди всей этой беспомощности все равно чрезвычайно хотелось взвыть и заорать в попытке кого-нибудь убедить.       Ему нечего было отмаливать!       Он не был, не был, не был… Ни в чем.       — Ну, конечно… Мы никогда не были хоть сколько-нибудь близки с Тором. Но мне довелось познакомиться с его супругом, с Локи Лафейсоном, в тот вечер, когда было сделано неофициальное заявление о скорой свадьбе. Это было достаточно…интересное знакомство.       Теперь они жили втроем, но это не работало так же, как могло работать что-либо ещё. Изо дня в день, из недели в неделю — среди утра воскресенья и после субботней поездки к папе он, наконец, просыпается, как ему кажется, в своей постели и где-то внутри грудины клетку рёбер тревожит смех. Глупый-глупый, невозможный сон дразнит сознание собственной, ускользающей тенью и в том сне точно творится какая-то дурь. Они с Локи расходятся? Абсурд и забава. Пробуждение встречает его призраком вулканического феромона, теплом одеяла и тусклым светом, тянущимся откуда-то спереди. И он говорит, еле сдерживая тот клокочущий изнутри смех:       — Представляешь, мне приснилось, что у нас… — жестокая реальность, или кровожадная реальность, или та реальность, что придавливает к самому дну сотней мыслей о том, как именно это будет. Как много директоров выйдет из совета OdinsonGroup? Дойдёт ли до заявления о начале процедуры банкротства? Ничего этого не случится. Все будет в порядке и его жизнь останется идеальной. И Локи никуда не уйдёт, просто потому что ему не за чем будет уходить. Они становятся командой уже, и жизнь Тора становится идеальной, и в том сизом утре он тянется ладонью вперёд по постели, собираясь разыскать то самое, вызывающее непонимание слишком быстро чужое отсутствие. По воскресеньям Локи обычно никуда не торопится и остается в постели подольше, Тор же знает об так же, как знает иное: среди недели он сам всегда просыпается раньше, потому что его работа имеет много более жесткий график. Он выбирается из постели, неслышным шагом покидает спальню, но с час спустя, приняв душ и позавтракав, все равно возвращается в нее, чтобы одеться. На его постели всегда еле слышно сопит спящее вулканическое жерло. На той постели, что принадлежит ему, не принадлежа вовсе, в то воскресное утро никого не оказывается. Вначале ладонь теряет возможность разыскать тепло чужого бока, следом открываются глаза, только слово, беспечное и насмешливое, звучит до самого собственного конца: — …не получилось.       Ему кажется, что Локи повеселит это тоже. После всего, что было у них, после всего, с чем им пришлось разбираться, и перед лицом того, что они имели теперь… Как вообще они могли разойтись?       — Интересное? Насколько мне позволяют судить мои информаторы, у вас случился конфликт тогда. Разве нет?       Вся суть брачного контракта была в необходимости оградить его собственную жизнь от бесконечных, назойливых наставлений о том, как правильно выбирать омегу, как именно стоит блюсти возраст деторождения и как важно — высчитывать. Сейчас ему двадцать восемь, значит, когда его детям будет двенадцать, ему будет уже сорок, и это является старостью. Это является единым шагом до границы жизни. Это является — сомнительным. Сейчас ему двадцать восемь, но когда его детям будет… Вся суть брачного контракта, весь его смысл и вся в нем необходимость была банальна, и стоило бы даже удивиться, как Локи хватило такта не высмеяться его за невозможность потребовать от родителей завалить уже, наконец, свои прелестные, полные безусловной родительской любви ебала. Но, впрочем, удивляться было нечему.       Вероятно, где-то там, где-то в собственных мыслях Локи высмеивал его за это из минуты в минуту с первого же момента их знакомства… Он был настолько же хорошим лжецом, насколько был ужасен в этом. Он был настолько хорошим лжецом, что в принципе и фактически — просто не лгал. Понимал ли? Бессмысленность настоящего, протянувшая все собственные нити в прошлом, возводилась в абсолют постепенно и неторопливо. Тору больше не нужен был брачный контракт. Он был у него, и Локи был у него, а после Локи ушел, Тор же определенно не собирался грубить папе, но высказанное им слово неожиданно так ничего и не разрушило — они давили. Они поучали, наставляли, требовали, уговаривали и они определенно не желали слышать о тех вещах, которые были важны именно для него.       Вероятно, ему стоило заявить о них громче и жестче ещё несколько лет назад.       Но тогда — его жизнь вряд ли смогла бы наткнуться на всю ту собственную идеальность, которую случайно обрела подле Локи.       — Временами я могу достаточно вздорным… После смерти моего супруга это стало неотъемлемой частью моего характера. Вся та боль, я так и не смог сжиться с ней, знаете…       Как будто бы не было иных омег? Как будто бы Локи был то ли единственным, то ли последним? Он определенно был больным на голову, для начала, а ещё был вздорным фанатиком для середины — его базовое отсутствие в жизни Тора не только не лишило бы ту идеальности, но вдобавок не принесло бы всей этой беспомощности и всех этих проблем. Вдобавок и по итогу оставило бы ему… Что-то определенное или что угодно? У него было все. Как и прежде. Как и до брачного контракта.       У Локи не осталось ничего.       — Примите мои искренние соболезнования, мистер Моартэ. И все же… Есть основания полагать, что эта пара, мистер Одинсон и его супруг, больше не вместе. Быть может, у вас найдется для меня несколько интересных размышлений на этот счет?       — Мистер Одинсон и его супруг… У вас, я вижу, плохая память на имена? Это достаточно пагубно для журналиста, вы знаете?       Февраль завершается и приходит март, но внутренняя зима так и не заканчивается. От недели к неделе его жизнь, являющаяся беспомощным молчаливым существованием, обращается почти до идеального механизированной. За дверьми квартиры его ждёт работа и сухие, краткие или продолжительные, встречи с сотрудниками, с инвесторами, с документами и бумагами. Внутри квартиры его всегда ждут двое. Фандрал и имя Бальдра, имя Бальдра и Фандрал. Только вопроса о том, когда закончится то ли бесконечный, именной пиздеж, то ли зима, так и не появляется. Ничто из происходящего вовсе не злит.       В ту субботу почти полторы недели назад Альферд — не выходит к нему, чтобы поприветствовать его в своем доме.       Фригг, конечно же, говорит, что он чрезвычайно занят. И Тор, конечно же, верит, отказываясь размышлять. Об отцовской гордости или о безусловной любви, которых он лишается сам, которые у него забирает Локи, которые просто исчезают однажды? Тор определенно точно не старается идти по следам Альферда, но идет по ним шаг в шаг, даже не замечая. Брачный контракт, чтобы спастись от назойливого белого шума о возрасте и необходимости заиметь детей. Те самые дела, которые альфа никогда, никогда, никогда не должен вести, если его омега не может спать спокойно. Как ему удается и что такого находится у него в руках, что у Альферда получается все исправить? Правда является кристально простой и чрезвычайно красочно двоится перед его глазами в каждом новом дне и даже сейчас, среди его кабинета Bucharest Tower Centre и перед лицом бездарного, нелепого интервью с Хеллом. Правда глаголет: Тор не отказывается размышлять, просто потому что в этом нет необходимости — думать о чем-то, кроме Локи, на самом деле вовсе не получается.       А Альферду — просто везет.       — Прошу прощения?       — Не прощаю. Вы пришли ко мне, потому что желаете услышать несколько сплетен или пару-тройку скабрезностей, чтобы удовлетворить интерес аудитории, но на самом деле, чтобы насытить их бездонное, жадное до пустой болтовни нутро. Что ж, я буду рад дать вам это. В последнее время мне действительно не доводилось наблюдать Локи в обществе Тора на тех вечерах, где мы пересекались с моим сводным братом. Вероятно, они разошлись. Быть может, нет.       Определенно и именно так, но Фригг об этом, конечно же, не говорит. Альферду просто везет. Он лжет, что разбирается с делами, или разбирается с ними в действительности, или приплачивает всем и каждому, чтобы слухи не разошлись кругами по поверхности воды общественности. Тор априори не собирается идти по этим его следам, Тор следует за тем его образом, который видит с самого собственного детства, только вот загвоздка — реальность существует. И ложь обнажается. Одна за другой. Одна за другой. Мутационная триада или исследования и эксперименты над живыми людьми. Сама суть — это было между ними с Локи, это было по-настоящему и это было хорошо. Теперь ещё и отец.       Обдумывал ли Альферд тогда, около тридцати лет назад, какую большую цену ему придется заплатить, если он отступится?       В мире альф, выстроенным для альф, ошибки были неприемлемы и непозволительны. Любой шаг назад. Любой побег. Любое достаточно яркое переживание. Зубастый, кровожадный мир, жаждущий верховенства и победы — он сидел на Торе влитым классическим костюмом все прошедшие годы и месяцы. Носить его было удобно. Носить его было привычно. И гордиться, и чувствовать острое, самодовольное удовлетворение. Вот он есть и он умен, он богат, он держит под собой OdinsonGroup, а еще он, конечно же, много лучше других, потому что не содержит в себе и единой капли неуважения. Омеги или беты? Они есть друзья, они есть партнеры, они есть любовники уважать и буквально бесплатно, потому что это паршивые основы высокомерных правил приличия, костюм же сидит и не топорщится, потому что стоит дорого, потому что Тор точно знает ему цену.       Заметить, когда успевает поправиться на десяток килограмм, просто не успевает.       И все отданные на подшив костюмы ему возвращают обратно с краткой, достаточно понятной запиской — сшить новые много легче, чем отрегулировать прошлые. Сшить, или заказать, или купить, но вначале, конечно же, примерить. Смириться? Не будет этого. Ему нужен день, ещё один день и того будет достаточно, чтобы продолжить — Тору не приходится мыслить об этом в каждом новом утре, когда он просыпается в той постели, что принадлежит ему, вовсе не принадлежа, потому что эта мысль врастает в его тело. Она не обнадеживает. Она не работает так же, как и все остальное.       Но, к счастью, думать о чем-либо кроме Локи не получается.       Тор, правда, время от времени чувствует: если счастье выглядит именно так, ему явно стоит в каком-нибудь новом дне уже просто удавиться.       — Насколько я могу знать, Локи Лафейсон занимает главную должность в Regeneratio, сети реабилитационных центров для омег. Как вам кажется, может ли их с Тором размолвка быть связана с профилем его работы? Он в достаточной степени радикален.       — Профиль работы? Я бы не назвал это работой в действительности, то, чем занимается Локи. Это скорее талант. Либо же призвание.       Как будто бы кроме него омег не существует? Как будто бы не найдется тех, кто действительно будет Тору по вкусу, в отличие от этого высокомерного фанатика-переростка? Тот злой сон, после пробуждения от которого рассмеяться в полной мере ему так и не удается, приходит в гости к его сознанию лишь единожды. Фандрал же возвращается в его квартиру в каждом новом вечере, принося с собой имя Бальдра. Но Фандрал не пьет — Альферд не выходит, чтобы встретить его на пороге собственного дома. А Сенд — не уходит просто. И к счастью, к счастью, к счастью мыслить о чем-то, кроме как о Локи не получается.       В полной мере это не является правдой так же, как не является ложью. И Фандрал не возвращается к алкоголю, заменяя тот бессмысленной, бесплатной проституцией так же, как неожиданным навыком — произносить вслух страшные вещи, произносить вслух все те вещи, которые остальным хватает ума отмалчивать. Однажды, вот просто примера ради, говорит: Тор может не афишировать. Продать отдел, дать людям возможность получать зарплату под чужим руководством и иметь работу, иметь уверенность в каком-то там завтрашнем дне. Не давать котировкам компании возможности упасть. Не давать совету директоров возможности сбежать прочь вместе со своими деньгами. Не лишаться инвесторов.       Просто остаться при всем своем так же, как Локи остается ни с чем.       Тор Фандралу так и не отвечает, что ему нужен лишь день или два и что он собирается продолжить. Тор так и не произносит вслух: быть может, он и мудак, и ублюдок, и крайнее зло, но он определенно не является — трусом.       — Хахах, вы уходите от ответа, мистер Моартэ. Что вы знаете? Расскажите мне, расскажите моим читателям, мы все хотели бы знать.       — Ради того, чтобы выбрать, кого из них двоих ненавидеть? Или ради того, чтобы судить о них по слухам? Это отнюдь не вопрос интереса или его удовлетворения, и вы, и ваши читатели, все, чего вы желаете, так это устроить очередной общественный суд. Точно такой же, на котором оказался я сам восемь с половиной лет назад, когда скончался мой супруг. Ох, мне даже не упомнить, как много угроз я получал в те годы… Обещания убить меня за то, что я прикарманил себе альфье богатство, переписав под себя завещание, осуждение общественности, обвинения в убийстве. И вот все повторяется вновь…       Строчка за строчкой, реплика за репликой. Что-то удивительное случается в действительности? Ничто из того, что он делает, не работает так, как должно, потому что не работает просто. Февраль завершается, март подступает к собственному концу — в конце апреля OdinsonGroup нужно будет представить квартальный отчет. Рассказать об успехах? Рассказывать не придется, потому что цифры скажут все сами — они справляются не так, как справлялись раньше, они справляются много лучше. Несколько крупных клиентов из Штатов, продленный контракт с Румынией и Францией. Перевозки, поставки и ни одного случайно затонувшего где-то в Тихом океане судна с грузом. Вероятно, им стоит открыть пару филиалов в других странах в ближайший год, но, впрочем, у них множество планов, что в логистике, что в машиностроении, что в… Строить у него явно не получается, но на самом деле Тор вовсе не злится. Тор никого не винит. Очередной квартальный отчет выйдет и среди всех хороших, разросшихся вширь цифр никто не станет высматривать те мелочные и жалкие, что напишет созданный не столь давно отдел. Молодой. Маленький. Насколько большое влияние он имеет на всю стабильность OdinsonGroup?       Они занимают место в первой десятки мировых компаний, занимающихся логистикой, и отлично держатся в первых пятнадцати, что работают с машиностроением — они останутся там. Ничего не изменится. Что-то удивительное… Тор перестает ждать, что оно случится, пускай так и продолжает ждать, что однажды зима просто закончится. Он проснется по утру в своей постели. И подле него в его постели проснется омега. Его жизнь снова вернётся к собственной идеальности, только уже без любой демо-версии. Вся та его жизнь — вернётся к нему.       Тор перестает ждать этого, Тор же ждать продолжает, но определенно не допускает и единой мысли, что среди нового понедельника на первых строчках новостных городских сайтов найдет скандальное интервью с Хеллом Моартэ.       — Боюсь, я не понимаю, к чему вы ведете, мистер Моартэ…       — Не стоит бояться. И лгать не стоит. Вы ведь уже спросили у меня, могла ли работа Локи, его призвание и его талант быть символом омежьей свободы, навредить моему сводному брату? Вы спросили это только что. После вы спросите, мог ли мой сводный брат навредить самому Локи. У нас с Тором не настолько близкие отношения, чтобы я стал покрывать его жестокость или рассказывать байки о нем, однако, подпитывать ваш голод до ненависти я не стану. Мне не за что ненавидеть его.       Неприкрытая ложь, или очередная игра, или просто желание привлечь к себе внимание, воспользовавшись инфоповодом — что-то из этого. Ничто вовсе. Почему? Тор видит интервью ещё утром, как только приезжает в башню и включает ноутбук, но помня о несколько важных встреч и куче работы просто отказывается читать его совсем. Или на пару будущих часов. Или хотя бы на пять будущих минут? Ему удается продержаться почти до самого вечера, ему же удается лгать, что держаться вовсе не приходится, потому что очередная выходка Хелла совершенно точно не интересует его, а все же — Хелл является определенной, статусной знаменитостью среди высшего света, что Бухареста, что всей Румынии и пары соседних стран. Его слово имеет вес. Его настроение в отношении определенных вещей может разыскать для себя последователей.       Одних из тех, что могут навредить Тору — никто не посмеет рыпнуться. Никто не посмеет тронуть его. Только снежный ком, достаточно ожидаемый и оставляемый на откуп попустительства, успевает ничуть не удивительно разрастись за прошедшие полтора месяца. Тор приезжает на благотворительный вечер, Тор приезжает на очередной званный ужин, где вовсе не желает быть, Тор приезжает вновь и вновь — один. На самом деле его супруг приболел. На самом деле у его супруга много работы. На самом деле приглашение на сегодняшний вечер пришло так неожиданно…       На самом деле — у него больше нет супруга. И настоящего супруга никогда не было. Зато был брачный контракт, зато было что-то, что по итогу оказалось и настоящим, и хорошим, пускай Тор вовсе не старался или по крайней мере не старался так, как с Джейном. Быть лучше! Быть сильнее! Быть настоящим альфой и показывать себя во всей красе!       Кто они такие, а, эти эфемерные настоящие альфы? Кто-нибудь видел их? Они вообще существуют? Фандрал не начинает пить, вместо этого обретая привычку — теперь он произносит вслух страшные вещи почти так же часто, как имя Бальдра. Те самые вещи, которые всем остальным хватает ума отмалчивать. Та самые вещи, которые… Тор ведь действительно может и это вовсе не составит никакого труда для него. Перепродать отдел. Перепродать всех сотрудников, умных, образованный и подкованных в том, что касается отрасли строительства. Замять это дело, зарыть его, спрятать и просто не указывать в квартальном ответе ничего.       И когда спросят, ответить будто бы честно — OdinsonGroup наняли, чтобы найти сотрудников для другой фирмы. Нет, это не их профиль, но у них достаточно подкованные в различных областях менеджеры. Да, это была много больше дружеская услуга, чем настоящая бизнес-сделка.       Они никогда, никогда, никогда не собирались — заниматься строительством.       Ожидаемый снежный ком, слишком очевидные последствия и все те вопросы, которые умные, но злые люди отмалчивают, все же задавая их прямо ему в лицо. Этим вечером он без супруга? Но кольцо все ещё при нем и, пока оно при нем, для слухов не найдется места, чтобы сплясать и отпраздновать — новая падаль уже здесь и да начнётся жатва для злых языков. Тор предполагает, что это может произойти, а все же точно не ждёт, что разыщет на новостных сайтах в очередном понедельнике. Находит — не собирается читать. Занимается работой — просто лжет, что ему не приходится отвлекать себя и сдерживать от важного, важного, важного требования ответить на вопрос.       Как много угрозы и как много зла принесёт Локи очередная выходка Хелла? Тору не принесёт ничего, потому что никто не рыпнется. Но Локи — с легкостью окажется среди территорий общественного обвинения, потому что мир переполнен скучающими без инфоповодов долбоебами даже больше, чем переполнен злом.       — У вас с Тором общий отец, не так ли, мистер Моартэ? И ваш отец ушел от вас с папой, когда вам было около шести?       — Мне было четыре. И да, у нас с Тором один отец. Но ни это, ни что-либо иное не является хоть каким-то основанием для того, чтобы вы получили от меня пару выдумок. Я понимаю, что в этом ваша работа. Вы собираете выдумки или создаете их сами, чтобы печать ваших листовок, названных журналами, или публикация ваших постов в социальных сетях окупались за счет продаваемых рекламных мест, но, боюсь, я отказываюсь участвовать в этом пире во время чумы. Насколько я знаю из достоверных источников, у моего сводного брата Тора и его супруга Локи все в полном порядке. Но вам ведь не интересно счастье, не так ли? Я думаю, на этом наше интервью закончено, потому что у меня для вас не найдется ни маленького, ни большого, ни любого другого несчастья, которым вы могли бы поживиться.       Он пробегается взглядом по крайней строчке последнего абзаца от лица Хелла и даже успевает дочитать ее прежде чем произвольная ладонь вдавливает клавишу мышки до щелчка, закрывая вкладку полностью. Очередная выходка, очередная ложь, очередная погань… Вышедшее интервью определенно становится главной новостью этого дня и точно собирается остаться ею же на несколько последующих, Тор же только и может, что откинуться на спинку кресла, а после отодрать собственный взгляд от экрана чуть ли не насильственно. Все то, что, как он думает, он может, или все то, что он может в реальности, или — то, чего он может ожидать. Он отказывается читать интервью по утру по банальной причине всех встреч в этом дне и всей той работы, которую ему совершенно не хочется выполнять под руку с еле сдерживаемой злобой. Он же отказывается читать это интервью хоть когда-нибудь, но — те самые вещи все ещё существуют.       Те, что важнее спокойствия и продуктивности.       Те, что важнее чего-либо другого.       Хелл Моартэ дает интервью на тему их с Локи развода, и на самом деле вся эта затея, вся эта выходка является пакостью ещё до того, как Тор действительно начинает то интервью читать — оно не вызывает страха собственным заголовком так же, как не вызывает волнения. Признают ли его жестоким ублюдком, нарекут ли насильником или попусту отменят вряд ли общим, но точно общественным голосованием, это не повлияет на его работу так же, как почти не отразится на его жизни. Все уже заключенные контракты не будут расторгнуты. Новые инвесторы и клиенты будут продолжать приходить.       Никому не будет дела до того, что происходит в его постели, пока он продолжает стабильно приносить людям высокую прибыль и чётко отчитываться по исполненным обязательствам.       Но каждому будет дело — репутация Локи, «радикализм» Локи, риторика Regeneratio, находящегося под его контролем, сам Локи и все то, чего у него уже фактически не осталось. Вроде феромона? При том, насколько Локи поселяется в его мыслях после собственного ухода, Тор отворачивается всеми силами от каждого рассуждения о его запахе. Но отвернуться полностью, отвернуться, только бы не дразнить это слабое, беспомощное и искренне напуганное ощущение где-то среди грудной клетки — у него так и не получается сделать этого. И ощущение существует. И мысль настигает вновь и вновь тем вопросом, на который ему никто не ответит: его феромон вернётся к нему? Локи ведь будет, будет, будет в порядке?       Он не является единственным. Он не является последним собственного рода. Только его отсутствие, все то, что он приносит в жизнь Тора и даже тот резкий окрик, который достаётся печально поджимающему губы Фриггу — выбраться из беспомощности просто не получается. Включившаяся система торможения заедает, отказываясь выключаться. Тор остается.       Поверх креста в собственной гостиной.       На ступенях у недостроя на окраине Плоешти.       Посреди автомобильного салона и со взглядом, устремленным к подсвеченному экрану телефона — Локи звонит ему из горящего поместья Лафейсонов.       И Локи же бьет его по лицу, только вылетев прочь из недостроя на окраине Бухареста.       Локи, Локи, Локи — Тор не собирается читать интервью, потому что вся его жизнь хороша и механизирована теперь, потому что у него есть план, потому что он должен придерживаться определенной линии поведения и должен продолжить со дня на день. Делать то, что должно — делать то, что делают настоящие альфы. Кто-нибудь их вообще когда-нибудь видел? Тор видит вечерами и утрами двоих в своей квартире, Тор же не видит больше ни единой строчки сейчас, потому что закрывает вкладку, потому что уводит собственный взгляд прочь, в сторону панорамного окна.       Где-то за ним на Бухарест уже вскоре начнёт опускаться ночь.       Где-то за ним Локи остается в безопасности, потому что — никто не рыпнется.       Отнюдь не благодаря группам быстрого реагирования. Отнюдь не благодаря Огуну или самому Тору. Быть может, Брок? Будь он хоть трижды таким же умным, каким является уже, Хелл определенно — не продаётся. Со всем своим ядом. Со всеми своими словами или злыми убеждениями. Уговорить его, убедить его, пригрозить ему… С таким вряд ли могли бы справиться и все мертвые боги, а все же — Локи остается среди территории безопасности. Вряд ли намеренно. Вряд ли вообще в чем-то подобном участвует.       Почему?       Все, что Тор знает о Хелле, является фактом — он мудак. Лучший из всех ему подобных. Худший из всех ему подобных. Он ненавидит Альферда, он ненавидит их всех, но много вероятнее ненавидит всех вообще. И Локи входит в число его врагов тоже. Когда то успевает измениться? Молчаливый, но крайне реальный снежный ком слухов и сплетен разрастается постепенно, и высший свет придает ему что мощи, что скорости. Тор заявляется на благотворительный вечер без сопровождения — раз. Тор приходит на званный ужин один — два. И все задают вопросы, и все верят его лживым ответам, но, впрочем, о той вере просто с легкостью лгут, а после шепотом переносят новости, что никогда не являются правдой и никогда ею не будут. Что-то, что-то, что-то случилось… Разошлись, поругались, подрались, Тор виновен, Локи виновен… Молчаливый, разрастающийся снежный ком, что желает собрать вокруг себя истинную лавину, но скатиться со склона горы к подножию ему так и не удается.       Хелл дает интервью и Хелл высказывается — омерзительные, тошнотворные, поганые сплетни никогда не живут долго, но всегда являются настолько же паршивыми как и те, кто их приносит.       Вроде всего высшего света.       Вроде общественности.       Вроде того журнала для омег, что берет у него интервью — Хелл не отдает им ничего, вместо этого забирая себе весь урон, что может настигнуть Локи и вряд ли посмеет настричь Тора, и возвращаясь в звучное пространство чужих глаз. Он все ещё здесь. И его историю знает каждый бродячий пес. И он презирает всех тех, кто не сможет остаться спокойным под навесом этого презрения. Осознанная жертва или большой чек, который Хелл выписывает журналу, чтобы скандальное интервью вышло? Локи остается в безопасности. У Тора не было бы проблем и так. Хелл просто забирает себе все чужое внимание вместе со всем ущербом чужой ненависти, в трубке же его голос звучит чуть насмешливо, так и не произнося главного: ему не привыкать быть мишенью для пустых обвинений и пересуд.       — Надо же. Не стану спрашивать, откуда ты выкопал мой номер, но, пожалуй, я немного удивлен, — змеиная, чуть шипящая интонация вызывает у Тора желание скривиться и сбросить вызов сразу же, но непослушная рука лишь сжимает телефон в пальцах крепче. Зачем он делает это, почему звонит вообще — он буравит взглядом поверхность панорамного окна из минуты в минуту и не собирается. Он же не успевает заметить, как устремленный к тому окну взгляд возвращается к рабочему столу, как он разыскивает телефон, лежащий на столешнице среди бумаг, как он набирает номер… Благодаря альфам из групп быстрого реагирования, благодаря Огуну, благодаря ему самому — никто из них не делает ничего. Никто не прикладывает собственной руки. Никто не вмешивается. Тор же точно предчувствует тот снежный ком, что обернётся лавиной, но среди всей беспомощности ничто не работает, и двигаться живыми, не механизированными движениями не получается, и просто хочется…       Просто проснуться однажды по утру в своей постели и своей спальне. Почувствовать, как пахнет какао-бобами — много сильнее, чем вулканической взвесью. Почувствовать, как мелко и спокойно под боком сопит вулканическое жерло, и… Когда оно проснется, кому-то, или всем, или каждому придется ответить на не заданный вслух вопрос.       Только с Тора, правда, никто ничего как будто бы так и не спрашивает.       Тор спрашивает сам сейчас:       — Я видел твое интервью. Сколько ты заплатил им за публикацию? — говорит, произносит факты, задаёт вопрос и не предлагает вернуть все потраченные деньги, точно зная, что сделает именно это, потому что Хелл банально и просто не является тем, кто делает что угодно бесплатно. Язвит и оскорбляет — зарабатывая на сытный завтрак для своего змеиного самолюбия. Устраивает званные ужины и благотворительные вечера — зарабатывая очки морали в чужих глазах. Как много времени ему потребуется на то, чтобы стребовать с Локи оплату? Тор может заплатить сам. Это не составит сложности. Тот факт, что деньги потребуются, является очевидным.       Как и иной: не потворствуя той идеальной жизни, которой у него больше нет, он все же потворствует беспомощности, просто упуская миг, когда снежный ком приходит в движение и становится угрозой для того Локи, который уже никогда к нему не вернётся.       Хелл говорит:       — Я купил всю их паршивую редакцию. Все равно от них никакого толку нет в последние пару лет. В прошлом сезоне их стилисты заявили, что меховые жилеты являются трендом… — его голос сопровождает легкий шум автомобильной дороги, доносящийся снаружи салона, и слишком быстро становится привычным, чтобы Тор мелко, резко дернулся только заслышав чрезвычайно натурально озвученный блевотный звук, описывающий все отношение омеги к меховым жилетам. Или к тому журналу, который он покупает. Или к миру в общем и целом. Блевотный звук раздается натурально и неожиданно. Кто-то по ту сторону спрашивает негромким басом, все ли в порядке у мистера Моартэ. И вопрос, конечно же, является пустым — у мистера Моартэ все просто охренительно. В действительности? Он не платит за публикацию интервью вместо этого покупая весь журнал и точно зная, как сильно его стоимость упадёт в цене как только интервью будет напечатано или загружено на сайт. Дурная выходка, показательная порка себя самого, просто привлечение внимания. Тор не собирается ему звонить, но вещи, что много важнее любых других, существуют все ещё и будут существовать всегда, пока выкуп у Хелла омежьего журнала не является запланированным вовсе, но, впрочем — если это позволит Хеллу усидеть на месте и не переться с любыми требованиями к Локи, если Локи останется ещё в хоть какой-то безопасности, планы с легкостью можно поменять. Нужно ли? Отодвинув трубку от уха, Хелл откликается голосу на фоне, отвечая то самое, немного раздражающее прямо здесь и прямо сейчас: у него все отлично. Он — последняя последняя паскудная тварь, не понятно с чего разыскивающая в собственных руках подобное геройство и подобную щедрость, и у него все просто охренительно хорошо. У Тора же внутри зима, что ничуть не теплее той, что снаружи. Но Хелл говорит: — Если хочешь отплатить мне, то может не утруждаться. Эта растрата была в завещании Эдема, — омега произносит то имя, которое Тор не слышит годами. От него, от кого-либо иного, с кем не стремится Хелла обсуждать. Тот самый альфа. Тот самый ничуть не бывший супруг. Тот самый, что умирает больше восьми лет назад. Хелл вряд ли собирается тормозить собственное слово, но на имени спотыкается все равно, потому что время — является незначительным для него. И в это вовсе не сложно поверить, только сочувствовать ему не хочется. Против лица всей его шикарной жизни Тор чувствует себя слишком беспомощным идиотом, даже при том, что чувствует себя им теперь статично и постоянно. Кратко щелкнув кончиком языка о верхнее небо, Хелл добавляет десяток секунд спустя все так же спокойно: — Он выделил несколько десятков миллионов и сказал, что я буду должен потратить их на что-то важное. Когда придет время.       Что-то вроде обеспечения безопасности. Что-то вроде благотворительности. Что-то вроде геройства. За восемь с половиной лет не находится и единого повода, не так ли? В ту ночь, в ночь после благотворительного аукциона, сидя у него на коленях и выкуривая ландышевый смрад собственной вулканической взвесью, Локи говорит: он отчитал Хелла.       А ещё добавляет: похоже, теперь они настоящие враги.       И Тору это приносит важное чувство удовлетворения, необходимое, необходимое, необходимое и совершенно точно являющееся лишнем для настоящего альфы переживание — защищенности. Стоит ли теперь, два месяца спустя, вызванивать Локи и требовать с него ответа, почему он лжет тогда? Потому что он делает именно это. Потому что он всегда это делает. Входит в помещение, не признаваясь, что двери пред ним отпирает лавовая волна. Шествует меж людьми, не открывая тайны — его присутствие призывает к ответу той самой раскалённой магмой, что снимает и кожу, и мышцы, и обнажает нутро костям.       Разыскивает гниль не намеренно и сжигает ее к чертям.       Всегда или временами? Локи говорит «отчитывает», не произнося правды, а может и не понимая ее, не понимая собственного влияния, не понимая значимости Regeneratio, не понимая ничего вовсе и вряд ли зная — Тор больше не ждёт его возвращения, продолжая ждать. Тор знает, что он не вернётся. Сколь многие уйдут следом за ним? Фандрал учится не срываться бешеным псом в сторону алкоголя, а ещё учится жестокому навыку произносить вслух страшные вещи. Те, которые, как он думает, Тор действительно может сделать. Те, которые никогда не произойдут в реальности.       Перепродать строительный отдел. Позволить людям и дальше получать зарплату, позволить им продолжать работать, позволить им иметь какую-то уверенность… Не поднимать шумихи. Сделать все по-тихому. А после, когда возникнет вопрос, лживо улыбнуться и лживо сказать: просто дружеская просьба о помощи, вовсе не бизнес-сделка. И тогда никому не придется уходить. Тогда все директора в совете останутся на своих местах, сожрут ту ложь, которую Тор скормит им, не сбегут прочь и в те места, где есть большая стабильность. Или большее, более твердое и устремлённое зло? Сознание Тора маркирует эти вещи, произносимые Фандралом в качестве предложения, страшными, потому как факты трактуют реальность достаточно просто — Тор не будет опускаться до подобной, нелепой трусости. Он останется лицемером, он останется ублюдком, он останется последней мразью, а настоящим альфой станет вряд ли вообще когда-нибудь, но вот это — простой, ссыкливым побег с поджатым хвостом.       Он не будет осуществлен в любом случае.       Тору нужен лишь ещё один день и завтра утром… Он продолжит? Если один выйдет из совета директоров это можно будет пережить, но если уйдут двое, если уйдут больше — резонанса не избежать. Крупные инвесторы начнут задаваться вопросами. Крупные и мелкие клиенты начнут те вопросы задавать. Если котировки рухнут, если они лишатся слишком большой части денег на счету OdinsonGroup, им нечем будет выплачивать обязательства. Останется три этажа да два стула: банкротство или дефолт.       Дефолт или банкротство.       — Почему? — Хелл замолкает, не бросая трубку, а ещё успевая сказать — ему не нужны деньги Тора, безопасность Локи была оплачена самим омегой, безопасность Локи была оплачена Эдемом, безопасность Локи была оплачена тем его лавовым феромоном, что однажды выжег чужую гниль, а после, через время, умер и сам. Был ли Локи в порядке прямо сейчас? Порадовался пришедшей весне? Успел обзавестись какой-нибудь новой кружкой с дурной надписью? Как вообще у него были дела? Тор не собирался звонить Хеллу так же, как не собирался задавать бессмысленного вопроса. Был ли ответ очевиден, был ли сплетен из догадок — его рабочий день ещё не закончился и него явно были дела важнее этого разговора. Хелла же обвинять в том, что он так и не положил трубку, было бессмысленно.       На самом деле — Тор вообще никого не винил.       А после это просто случилось:       — Ох, брат… Я сделал это не ради тебя. Я сделал это ради него и ради всех нас, потому что, когда вы, ублюдки, подыхаете вместе со всеми своими привилегиями и бахвальством, вы устраиваете из этого трагедийный спектакль и упиваетесь чужим сочувствием, — насмешливо, чуть саркастично и с большим затаенным чувством обвинения. Для всех, для каждого, для определенной группы, отграниченной от остальных по половому признаку. Ненавидел ли их Хелл или просто презирал? Он определенно не собирался извиняться перед Тором за последнюю свою выходку или за все прошлые. Он вообще не собирался с Тором разговаривать. Но все же он сказал: — Но мы — всегда подыхаем незаметно и в тишине. И всегда от вашей руки.       Локи, которому двенадцать, забивается в темный угол и рыдает безутешно. Локи, которому двадцать пять, теряет феромон, набирает номер Огуна, отстреливает Брока, а ещё выжигает — территории. Сигюн же уходит в туалет, забывая запереться там, но все же оставаясь именно там и среди ужаса — некуда ехать, некуда возвращаться, вещи не забрать, потому что те вещи охраняет жестокое, кровожадное чудовище. И Натаниель забирает его себе, не расспрашивая — у Натаниеля в квартире толстая входная дверь с парой сотен замков и она является первой, что он покупает после того как обзаводится квартирой. Каждый из них, все они, кто-то из них или Сенд, который собирает вещи в коробку, оставляя поверх видимого пространства стола электрошокер, не потому что знает именно Тора, но потому что просто знает. Религия или общественные «традиции». Устои. Законы. Запреты на аборты, разница в оплате труда на одинаковых должностях, дискриминация, объективизация и вечно соседствующий смрад чужого липкого, омерзительного сексуального желания, а ещё — дикие и голодные до падали, будто коршуны, что пикируют вниз к земле, только заметив.       Слабина или возможность добить? Пища.       Тор прикрывает глаза, не имея возможности придумать ни единого слова для ответа. Не имея возможности смотреть. И желая — просто закрыть глаза на минуту времени. Это, конечно же, не помогает, потому что среди февральской тишины и среди недостроя на окраине Бухареста Локи зарабатывает вовсе не то, что заслуживает. Синяк на плече, гематома на другом, отбитые ребра и попустительство Тора, и все выломанные Торовы обязательства, и вечный, вечный, вечный ужас. Кто-нибудь покупает ему шапку, чтобы его голова не мерзла? Поместье Лафейсонов горит на удивление тихо и незаметно, даже при всем том черном дыме, что взвивается к ночному небу широким столбом.       Натаниель же остается в живых. Но каждая новая квартира, которую он будет покупать, в первую очередь будет получать толстую входную дверь с сотнями замков.       Тор говорит:       — Ты виделся с ним? — больше спрашивая и на самом деле желая закончить этот разговор ещё минуту назад, на самом деле не желая его начинать, на самом деле уже не ожидая… Локи не вернётся? Фригг рассказывает Тору историю, что является истинной, живой сказкой, которая не подтверждает ни существование любви, ни какую-то там истинность. Фригг ему просто рассказывает, Фригг ему просто говорит — Тор совсем, как отец. И среди всей реальной сказки именно это является ложью. Пускай даже не столь страшной, как новый навык и как предложение Фандрала.       Просто и молча перепродать строительный отдел? Просто не разводить шума, просто спрятаться, просто сохранить и весь свой мир, и совет директоров, и инвесторов, и клиентов?       Локи — лишается всего.       Тор — кем бы ни обратился, отказывается напрочь обращаться ещё и трусом.       Но Хелл смеётся. И Хелл говорит:       — Какой же ты жалкий… Не трогай его, ради всех мертвых богов. Все, что ты ещё можешь, это добить его окончательно, — и друзей из них не получится. Ни друзей, ни знакомых, ни добродушных собеседников. Тор звонит ему явно не за этим, Тор вообще теряет саму суть звонка, но… Безопасность для Локи оказывается куплена Хеллом, Эдемом и всей сутью той вулканической взвеси, что давно уже мертва. Тору не нужно вмешиваться. Тору не нужно платить за нее ещё, чтобы она была полноценной в этой точке пространства и в данной ситуации. Хорошо ли это? Хелл добавляет: — Если в тебе есть хоть немного чести, оставь его уже в покое.       А после сбрасывает звонок, только у самого Тора сбросить с плеча так и не получается: ни почти слышимой просьбы в последних его словах, ни беспомощности, ни важной и настойчивой мысли. На самом деле Альферду везет.       Ровно так, как не повезет ему самому, если он действительно в какой-то момент решит то ли отступиться, то ли потерять всё. ~~~       В Aequalitas на первом этаже его дома привычно пахнет кофе и свежей выпечкой, нашептывающей обо всем самом важном и самом недостижимом. Внимательный, напряженный много больше, чем обычно Рекс крутится за стойкой, притворяясь, будто протирает и так идеально чистые чайные ложки. Притворяясь, будто пересчитывает бумажные стаканчики. Притворяясь, будто — все в полном порядке и среди их стен в этом дне не появляется.       Войны.       Локи ведь не выдает Броку ни власти, ни статуса? Брок вряд ли является причастным к той шумихе, которая взрывает первые полосы газет и новостных сайтов несколько дней назад — не мягче и не нежнее, чем взрывается военный комплекс за окружной, к югу от четвертого сектора. Среди ночи с понедельника на вторник, среди начала настоящей недели, среди гнетущего молчания длинной почти в полтора месяца это случается, но его самого так и не будит. Важную, вызывающее лишь десяток вопросов новость Локи узнает по утру от того названного почтового голубя, которым становится Брок вопреки всему отсутствию в собственных руках и власти, и статуса, и достаточно высокой должности в Regeneratio. Это совершенно не мешает ему прислать Локи ссылку на интервью Хелла. Это совершенно не мешает ему действительно заехать за Локи во вторник полторы недели назад и отвезти его на работу.       Это совершенно не мешает — три дня назад Локи просыпается по утру, первым делом находя в собственном телефоне новое сообщение.       В военном комплексе к югу от четвертого сектора и за окружной произошел взрыв. Подробности не разглашаются. Количество жертв и пострадавших не разглашается. Возгорание успевают потушить до рассвета и военный комплекс остается, но военный комплекс нуждается — в реконструкции. Локи не просыпается среди ночи, потому что приход Хелла просто берет и просто возвращает его, но вряд ли к жизни. К таблетке снотворного перед сном, к таблетке успокоительного по пробуждению, к витаминам, к работе, к тому реагированию, на которое сил вовсе не прибавляется, но которое является необходимым. Что-то не в порядке? Определенно. Априори. Он продолжает терять вес, он продолжает бесполезные попытки заставить себя есть, Брок же просто возобновляет то ли насилие, то ли опеку.       Локи не позволяет себе назвать это так, Локи не позволяет себе назвать это заботой, но ото дня ко дню на рабочем столе в его кабинете разрастается целый яблочный сад. Или плантация какао-бобов в хрустких, пластиковых обертках. Или просто чужое присутствие? Они не обсуждают этого. Локи так и не спрашивает, говорил ли именно Брок с Хеллом, когда тот приехал, и, если да, то что успел ему сказать. Брок в свою очередь так и не задаёт вопроса — сколько из тех яблок, которые он оставляет на столе Локи бесшумно, уходят в мусорку, сколько из тех горьких шоколадок, которые он приносит, оказываются отданы персоналу главного центра.       Временами Локи их и правда ест. В те очередные ночи, когда засиживается допоздна, разгребая завалы документации, присылаемые ему Пеппером со скоростью то ли автоматической печатной машинки, то ли принтера. Вопросы по ремонтным работам, юридические договора по двум новым центрам, счета за рекламные акции, счета за медикаменты, сметы по зарплатам и десятки других вещей — к жизни вернуться не получается так же, как продаться за три миллиона, но все же Хелл приходит. И Хелл открывает дверь почти с ноги. И Хелл забирает его.       И Хелл говорит словами так же, как говорит без слов — если Локи не продолжит, все сгинет. Те крохи мира, что ещё есть у дальнего круга. Все те омеги, которым его работа необходима. Все те беты, что действительно нуждаюсь в безопасном месте. Все те…       — У тебя пять минут. И не советую рассчитывать на то, что эта встреча является твоей заслугой, Тюр, — скрестив руки на груди поверх плотной ткани лонгслива, Локи прищуривается внимательно и цепко. В который раз трогает взглядом чужие карие глаза и высокий ворот черной водолазки, отводя взгляд от напряженного много больше, чем обычно Рекса. Этот разговор, эта самая необходимость очистить Aequalitas от основного работающего персонала, случается между ним и Локи вчера днем по достаточно банальной, простой причине — никто не отдает Броку ни власти, ни статуса, ни должного.       Но альфья солидарность существует? Каждый факт, каждая ситуация, каждое новое действие и обстоятельство прошедших недель оказывается накрыто куполом оцифровки, обдумывания и осмысления. Что они делают, на что они способны, что они выбирают — среди собственных снов Локи больше не слышит полного боли и бешенства крика Бюлейста так же, как не видит приставленного к виску Бальдра пистолетного дула, потому что его снотворное качественное и имеет перед его лицом определенный гарант доверия. Много больший, чем мог бы получить, к примеру, Брок. Много больший, чем мог бы получить Фандрал? Снотворное работает, позволяя ему спать. Витамины приносят минимально необходимый запас сил, не изымая давящей, тяжелой усталости. Патрик — просто отказывается сдерживать все свои сомнительные обещания в виде трех примерных недель на ремонт того пошарпанного, одноэтажного здания, купленного Regeneratio.       Вместе со своими людьми справляется с внутренней отделкой меньше чем за две. И в прошедшем утре пишет ему требования, на которое кто-то вряд ли выдает ему права — приехать, посмотреть, внести коррективы или принять.       Смиренно и согласно?       Пошарпанное, незаметное здание на самой окраине города отлично подойдет тем, кому захочется спрятаться, Локи же обдумывает вновь, и вновь, и по новой, только именно это — осмыслять отказывается. Фандрал говорит однажды:       — …потому что ни эти блядские группы, ни любые другие, которые существуют сейчас, не помогают. Они только закапывают глубже и глубже, заставляя продолжать соревноваться с другими такими же сраными ублюдками, как ты сам, в том, чтобы стать ещё большим ублюдком, — и та новогодняя ночь, бесконечно страшная, по итогу оказывающаяся самой лучшей в жизни Локи, запоминается ему слишком сильно, чтобы ее можно было выкорчевать из памяти. Фандрал выглядит помятым, побитым и слишком хорошо понимающим: эта борьба бессмысленна. Это сражение, эта битва, эта тысячелетняя война, которую он влачиться собой, сменяя сторону однажды будто случайно — это не имеет смысла. Победить не получится. Общественный конструкт паршивых традиций подпирает небосвод много крепче любой верхушки Эвереста.       Он не будет разрушен никогда.       И у Фандрала никогда не хватит сил, чтобы разрушить его в одиночку.       Поэтому он приходит к Локи? Что-то определенно не в порядке последние полтора месяца, но прямо здесь и прямо сейчас не в порядке вообще все, что только может быть таковым. В Aequalitas, конечно же, пахнет кофе, но Рекс — находится за стойкой и его не должно здесь быть. До пяти часов сегодня вообще-то смена Мирта. А после пяти его должен бы сменить Кори, но он не приедет. Вместо него сегодня будет Рекс — так долго, как сможет быть, и если согласится остаться. После ухода Тюра или после того, как закончится перестрелка? Никто не выдает Броку ничего вовсе, но он определенно является тем человеком, который отлично делает две вещи.       Притягивает к себе дерьмовые проблемы.       И продолжает распоряжаться властью даже там, где ее не существует.       Но, впрочем — бывают ли такие места с действительности? Локи отказывается отвечать на этот вопрос даже мысленно, потому что от произнесения имени Тора ничего не изменится, но во вчерашнем дне приглашает Рекса к себе в квартиру, усаживает его в кухне и наливает ему чай прежде, чем говорит — ему нужно будет встретиться кое с кем в Aequalitas и, вероятно, это будет не самая мирная встреча. Сможет ли Кори, сможет ли Мирт, сможет ли Дейзи стоять за стойкой в этот момент? Рекс вызывается сам и, конечно же, спрашивает, какова вероятность, что ему придется вызывать полицию.       Локи не называет числа. Локи просто высказывает факт: за несколькими столиками будут сидеть альфы из групп быстрого реагирования Regeneratio. В гражданском, но с оружием. В поле видимости или на дистанции досягаемости? Брок не имеет власти, но до сегодняшней пятницы, и даже до прошедшего четверга, и даже до среды — он приходит к Локи в кабинет под ночь вторника, садится на стул справа от стола привычным, развязным движением и говорит:       — Тюр написал, что ему нужно встретиться с тобой, — а после добавляет: —И до того, как ты потянешь я к пистолету…       То, что он может знать, и то, к чему он может быть готов, является в полном собственном объеме бессмысленным, потому что наиболее важные приоритеты не меняются. Сон омег среди главного центра или все же сохранность их жизни? Локи тянется к пистолету, живущему днями в его набедренной кобуре, как только слышит паршивое имя. Локи вытаскивает тот пистолет до того, как Брок вряд ли просит. Дослушать или выслушать. Уделить внимание. Выказать уважение. Или быть благосклонным? Тот факт, что этот мешок с дерьмо умеет говорить спокойно с приставленным к голове дулом, является одним из тех, которые появляются в жизни Локи теперь. Подобно мохнатому Бальдру, которого не получается выгнать. Подобно крови мертвеца, которую он отказывается сливать.       Подобно — всей той войне, частью которой он никогда не желал становиться. Частью которой он стал и оставался до сих пор.       — Мне не хватит пяти минут, — Тюр смотрит ему в глаза в ответ без выражения и без единой, живой или человеческой, эмоции на лице. Тюр приходит две минуты назад без опоздания и ровно в полдень — сам Локи сидите кофейне с десяти утра. Наблюдает за Рексом, напряженно и с натянутой улыбкой гостеприимства обслуживающим клиентов. Наблюдает за тем, как посетители приходят и уходят, как некоторые из них остаются, занимая тот или иной столик. Джек заявляется в половине двенадцатого, Патрик, которого Брок берет, потому что слишком много мнит о себе, приезжает около одиннадцати. Родригес или Таузиг, кто-то ещё из групп быстрого реагирования, кто-то ещё из легиона защиты сохранности и жизни Regeneratio. Не все имена удается вспомнить, но Локи отмечает по лицам — первая пара, тройка, ещё двое… К настоящему моменты перевес является банальным: десяток лжецов в гражданском, десяток настоящих гражданских. Тюр же приходит один, Тюр просто желает видеть его и за то желание Броку приходится высидеть с дулом меж глаз двадцать семь минут — если он считает, что имеет право высказывать подобные вещи, он должен уметь отвечать за собственные слова, являющиеся надменным, паршивым пиздежом. О том, что Тюр вновь пишет ему, или о том, что Тюр рассчитывает на то, что Локи подпустит его к себе на расстояние удара кулаком? Когда среди позднего вечера вторника, среди кабинета Локи и перед лицом двух яблок и одной шоколадки, лежащих на его столе, речь Брока заходит о встрече, Локи просто достаётся пистолет, не доставая и единого слова. Он против? Он напуган? Он смирен и спокоен? Он готов — умирать. Он пишет завещание через двое суток после встречи с Хеллом. Он прикладывает достаточно сил, но скорее попустительства, чтобы позаботиться о двух зданиях будущих центров. И все те пули, что все ещё есть в магазине внутри рукояти, являются именными. На всех тех пулях лишь одно имя — но принадлежит ему ничуть не меньше, чем Тюру прямо сейчас соглашается принадлежать раздраженная, кусачая интонация, когда он говорит: — Я просил конфиденциальности, Брок.       И перебрасывает собственный взгляд к Броку, что сидит на двухместном диване рядом с окном. Справа, справа, справа от Локи? Брок не приезжает ни к десяти, ни к одиннадцати, ни к половине двенадцатого, позволяя Локи провести хоть немного времени без присущего ему вне времени и пространства нахального пиздежа. Но когда приезжает— привозит с собой Тюра. Без охраны, без сопровождения, с виднеющейся под распахнутыми полами чистенькой на опознавательные знаки форменной куртки заполненной кобурой. К тому моменту перевес является нулевым и количество лжецов в гражданском равняется с общим количеством гражданских, оставляя Aequalitas в территориях театральной сцены.       Ни Рекс, ни каждый знакомый Локи альфа из группы быстрого реагирования, ни все остальные — пистолета в кобуре на его бедре будто бы не существует. Как и перевеса. Как и правды.       Из всех, кто есть в границах стен Aequalitas, лишь Рекс остается единственным, кто не держит при себе пистолета.       Почему соглашается? Локи вряд ли является обязанным обсуждать с ним это вопрос вчера или в любой иной ситуации, но обсуждает все равно, вместе с ним отдавая понимание — если в Aequalitas случиться что-то, и Рекс, и Кори, и Мирт, и Дейзи могут потерять работу. Насовсем, на какое-то время ремонтных работ, на какое-то время реконструкции… Их разговор Рексу не нравится так же, как не нравится и предложенный ему Локи лист дарственной: в случае смерти Локи Aequalitas перейдет во владение Рекса вместе с квартирой на втором этаже при условии, что никто из нынешних сотрудников не будет насильно уволен в течение года. Локи ведь наливает Рексу чай? Успокаивающие свойства ромашки точно являются переоцененными, но по крайней мере отвлекают собственным запахом каждый новый тяжелый вздох и хрупкое, очень прозрачное волнение в чужих глазах.       Локи отдает ему столько информации, сколько может. Локи ничего не просит взамен. Рекс все равно говорит — ни Кори, ни Мирт, ни Дейзи. Он приедет на смену сам. Он знает, что Локи может поставить за стойку кого-нибудь из групп быстрого реагирования. Он знает, что в его присутствии нет необходимости. Но он говорит:       — Эта работа спасла мне жизнь однажды. Ты спас ее… Если я могу сделать это для тебя, позаботиться о тебе так же, как ты заботился о нас четверых все это время, я сделаю это.       Почему, почему, почему… Перевес определенно становится нулевым в какой-то момент, порождая десяток лжецов в гражданском против десятка гражданских внутри стен Aequalitas, но разница никуда не пропадает. Хелл, который открывает дверь его квартиры почти с ноги, или Джаспер, который прибегает к нему сразу же, как только получает сообщение от Джека о приезде Брока. Сенд, который звонит ему, чтобы узнать о его состоянии после того, как война, порождаемая Тором, задевает Локи ничуть не по касательной. Или каждый из тех омег среди реабилитационных центров, что задаёт очередной вопрос… Зачем пистолет, куда делись кольца, это связано, связано, связано с альфой и что случилось — они защищают друг друга.       Пока все те, кто возомнил себя верхним звеном пищевой цепочки, защищают лишь собственное превосходство и власть.       Разница — существует. Исключения — не существенны, но звучат именем Фандрала. Потому что ни эти блядские группы, ни любые другие… Оно просто не работает. Победить не получится. Фандрал сменяет сторону единожды и это не происходит случайно, Локи никогда не посмеет помыслить, что это происходит случайно, по нынешний миг так и оставаясь среди размышления: Фандрал знает, что победить не получится.       Фандрал продолжает не пить, быть может, до сих пор.       Брок просто говорит:       — Скажи спасибо, что тебе досталось это, а не хуй за щеку вместе с подстреленной жопой, — надменный, кусачий и на самом деле злой. Он приезжает уже таким, когда привозит Тюра вместе с собой. Он пытается сесть с краю двухместного дивана, пока Тюр усаживается напротив Локи, через стол, но по итогу садится у окна. Локи освобождает ему место, дает ему место и не приказывает ни единым словом — Брок будет сидеть здесь, потому что сам Локи не станет садиться между ним и окном. Не станет занимать эту клетку. Не станет соглашаться на любое ограничение свободы собственных передвижений.       Но на встречу с Тюром соглашается все равно.       — Если вы пришли мило попиздеть друг с другом, делать мне здесь нечего, — не поворачивая к Броку головы и видя, как Тюр кратко скрежещет зубами ему в ответ, Локи тянется в сторону края стола. А ещё говорит правду и вовсе не лжет. Ради жизни, ради жизни, ради — чего-то определенного? Тот факт, что под дулом пистолета Брок остается таким же куском дерьма, как и в обычных обстоятельствах, является совершенно неудивительным, но все же… Нет, определенно нет. Конечно же, Брок не пытается угрожать ему, вынося перед собой каждое размышление, каждое рассуждение и каждое слово о том, почему встреча с Тюром является оправданной, а ещё, конечно же, не пытается ставить ему любого ультиматума, но его предложение — оно является альфьим до самого основания.       Это необходимость.       Этот вопрос нужно решить раз и навсегда.       Брок обеспечит, обеспечит, обеспечит — безопасность?       Любой численный перевес обращается нулевым, потому что на каждого лжеца, переодетого в гражданское, внутри Aequalitas находится гражданских, и каждых из тех гражданских является лжецом тоже — ничуть не меньшим, чем Брок, пускай даже он и говорит достаточно чётко и кратко:       — Если он приведет с собой людей, мы будем готовы к этому.       Локи так и не задаёт ему вопроса: когда успевает переехать на Дикий запад? Когда это случается, а? Когда его жизнь наполняется, наполняется, наполняется… Кровь мертвеца не покрывает его ладоней, заселяя капилляры и вены. Кровь мертвеца оставляет ему ничуть не привилегии, и теперь Локи носит при себе кобуру с пистолетом, а ещё очевидно ждёт — того дня, в котором удостоится чести умереть и в котором лишить необходимости ехать к Питеру и все же узнавать. Что-то сломано. Что-то сломалось. Что-то не в порядке. Прямо там, у него внутри, что-то происходит, что-то мертво, что-то пострадало без возможности восстановить. Если Питеру заплатить, он ведь все равно не станет лгать ему, не так ли? Но если к Питеру не ехать — он просто не сможет взять анализы, он просто не сможет разыскать результат, у него просто не найдется фактов, чтобы подтвердить.       Что-то сломалось безвозвратно и это уже не починить.       Стоит ему двинуться, как Тюр тут же делает собственное движение, поднимает руку из-под стола и протягивает в его сторону, говоря:       — Подожди… — ломкий, словно бы испугавшийся голос и то самое движение, в чью сторону скашивают глаза пятеро за соседними столиками. Двое альфы из групп быстрого реагирования, двое лживо гражданских бет и один лживо гражданский альфа. Численный перевес? Брок говорит — «если»; не говоря «когда», потому что он лжец, потому что он недооценивает противника, потому что он просто идиот. Почему, почему, почему — Локи соглашается на эту встречу ровно по той же причине, по которой соглашается на последнюю встречу с Тором. Ни единое произнесенное размышление Брока не имеет значимости. Ни единый его аргумент, ни что-либо иное, ни вся его твердость и всего спокойствие перед лицом пистолетного дула, приставленного меж глаз — если альфа желает, он сделает все, чтобы это получить. Каждое «нет» будет значить «да». Каждое «хватит» окажется белым шумом. Биться и выказать смирение? Локи замирает на месте, опуская глаза к остановившейся над серединой стола ладони Тюра и та тут же возвращается назад к хозяину быстрым, почти хлестким движением. В карих глазах ему видится извинение, которого не может существовать. В поджатых губах слышится то, что почти беззвучно произносит Брок. Оглядывается? Вычесывает собственным взглядом все занятые столики Aequalitas против шерсти, прищуривается, поводы нижней челюстью.       — Ну ты и паршивец… — вот что он шепчет незаметно, но все же очевидно. Так же, как оказывается идиотом. Так же, как оказывается перед лицом штурма всей собственной альфьей солидарности. Говорит ли ему Тюр, что придет один — лжет. Они всегда лгут. И верить им себе дороже, но, впрочем, таких ценников просто не существует. На человеческую жизнь или на омежью? Локи соглашается, потому что неизбежность является фактом. Локи заходит в Aequalitas ровно в десять и заказывает себе горький черный кофе, усаживаясь за столиком у окна и наблюдая из часа в час. Приходит Патрик, приходит Джек, приходят другие альфы, приходят беты. Приходят, впрочем, и обычные посетители, но так и не остаются. Предчувствуют или Питер, наконец, обучается выполнять собственную работу? Просто театральная сценка, в которой Локи делает ровно то же, что Брок делает с ним самим из года в год — не выдает ему информацию. Она ведь Броку не нужна? Она ведь может его напугать? Тот самый нулевой перевес между людьми из Regeneratio и людьми из военного комплекса за окружной, к югу о четвертого сектора, Броку ведь вовсе не нужно о нем знать?       Это ему нужнее чего-либо в сегодняшнем дне.       И Локи — выбирает за него, пускай никто не выдает ему такого права.       Питер же действительно выполняет собственную работу идеально, рассылая по номерам тех, кого не должно здесь быть, сообщения-шутки. Ваш супруг попал в аварию. Ваших детей выгнали с уроков и вас вызываю к директору прямо сейчас. Что-то, что-то, что-то случилось и вам нужно — срочно бежать. Благодаря ему среди Aequalitas остаются лишь те, кто должен здесь быть. Сцена. Пустой зрительный зал. Актёры. И, наконец, кратка, еле слышная в гомоне чужих голосов вибрация телефона, доносящаяся из-за стойки баристы.       «Уходи на второй этаж сейчас же.»       Вряд ли оперный театр. Обыденный, классический Колизей. На соседних столиках вместо любого попкорна кофе и выпечка. За соседними столиками не публика, но гладиаторы. Пары, пары, пары и тройки с припрятанными под одеждой оружием, а все же и языком фактов — в какой момент Локи действительно переезжает в территории перестрелок Дикого запада? Здесь на самом деле не существует его чести или его договоренностей. Кто выстрелит первым — стрельба не начнётся одновременно; Брок же морщится, весь исходит кратким толчком собственного феромона, а ещё злится. Неудобно ему, бедненькому? Прижало где-то властью или натерло статусом? Не стоит быть гением, чтобы понимать насколько он, нуждающийся во всех собственных привилегиях, ненавидит любое ограничения возможности к контролю над пространством, но, впрочем — Локи заполнен кровью мертвеца до макушки.       Чего ему бояться теперь?       Тюр желает встречи или Тор желает вернуть книгу — они есть. Их желания существенны. Любое «нет» будет значить «да». Вот почему Локи соглашается, вот почему возвращается назад по той же траектории, по какой только что двинулся в сторону, и вот почему откидывается спиной на спинку дивана. К истинному, живому удивлению Тюру это не нравится вовсе. Он морщится кратко, отводит глаза в сторону Брока, но тут же опускает его в стол, потому что запах чувствует ничуть не хуже, чем видит взгляд. Вероятно, Брок докатывается до бешенства меньше чем за десяток секунд.       Локи мыслит лишь о том, что, если сдохнет сегодня, сможет по крайней мере повеселиться напоследок. Новой, очередной, бессмертной — местью?       Тюр говорит:       — В военном комплексе случилась авария, которая спровоцировала возгорание и взрыв. Все бумажные архивы сгорели. Все электронные носители данных повреждены, — он, конечно же, лжет, пускай вновь поднимает глаза к лицу Локи и смотрит, и вглядывается ничуть не внимательнее, чем тринадцать лет назад. В ту злую ночь холода подле папиной могилы? Среди его слов Локи слышит лишь требовательный, жестокий окрик вернуться в дом — грудина не вздрагивает. Ни она, ни объятое черным воротом лонгслива горло, ни столь податливые для мурашек плечи. Тюр приводит с собой своих людей не зависимо от того, запрещает ему это Брок или он сам обещает не делать этого — Тюр приходит воевать.       И лишь это среди всего происходящего является какой-о хлебной крошкой правды.       — Не пытайся лгать мне, что вы, ублюдки, настолько древние, что не умеете пользоваться облачным хранилищем, — качнув головой, Локи не пытается оскалить рта в улыбке и не отводит взгляда, но замечает все равно. Как по левую руку от него, и через весь заполненный лжецами зал Aequalitas, и за стойкой баристы — Рекс с десяток секунд пялится в экран собственного телефона, а после медленно, глубоко вдыхает. Он откладывает полотенце, которым протирал чайные ложки. Фартука не снимает. А после просто растворяется в подсобном помещении за стойкой.       Питер все ещё и наконец — выполняет собственную работу идеально.       Брок получает — по заслугам.       Тюр просто лжет, потому что Локи уже отнюдь не в том возрасте, чтобы с широким взором надежды рассматривать сладкие, невозможные сказки и впитывать, впитывать, впитывать… В его теле ещё есть место? Его тело обращается сосудом для крови мертвеца. Та кровь размывает границу. Та кровь стирает ее, заполняет отделяющий мир от войны ров, а после обращается почвой. Где же, где же, где же та граница теперь? Поджав губы напряженно и жестко, Тюр говорит:       — Слишком высокий уровень секретности, — но в тех местах, где он есть, краткость никогда не будет сестрой для любой смерти любого неугодного. Вначале будут эксперименты. Вначале будут пытки. Вначале будут испытания духа и тела, за которыми не последует никакого вознаграждения. Секретность? Это определено имеет смысл среди любой логики или рациональности, только верить этому ни единого смысла нет. Тюр выдерживает паузу все равно. За одним из соседних столиков негромко хохочет Родригес и чуть громче Таузиг отвечает ему: «это не смешно». Чем бы оно ни было. О чем бы ни шла речь. А Тюр все равно выдерживает паузу, будто ожидая, что Локи порадуется, или его взволнует не высказанное обещание, или он пожелает поблагодарить Тюра за всё-всё-всё… За насилие или за то, что ублюдок не дал Локи умереть тогда, тринадцать лет назад? Прямо здесь и прямо сейчас Локи не отдает ему даже краткого, многозначительного движения бровью. Качнув головой, Тюр говорит: — Все итоги экспериментов Лаувейя, все личные дела… Все кончено. Я буду подавать прошение на смену профиля, когда закончится реконструкция.       Лживая, сладкая сказка… И сотни вопросов, что не имеют смысла. Стоит Лаувейю умереть, как Тюр забирает себе власть. Стоит Локи выставить крайнюю и последнюю угрозу, как он сразу же складывает оружие. Язык фактов же остается хорош собой, но никогда не добьётся той популярности, которой обладает язык насилия. Принадлежащий кому-то определенному? Брок позволяет себе нахальный, почти паршивый смешок и точно пихает Тюра носком берца где-то под столом, уже говоря:       — Кто ж тебе такие пляски разрешит, а? — на самом деле это требование. На самом деле это провокация. А ещё сарказм, но, впрочем, временами, пускай и редко, есть действительно нечто прекрасное в наблюдении за тем, как пиздеж Брока бьется о чужие туши, разнося из в стороны, будто кегли. Временами это действительно может приносит удовольствие. Сейчас же приносит ещё что-то? Присутствие Брока является важным, потому что он получает по заслугам, присутствие Брока является важным, потому что он есть инструмент и он умеет выполнять свою работу, а ещё точно бесит Тюра, но по крайней мере Локи не приходится наблюдать за тем, как они обмениваются пинками под столом, потому что Тюр так и не реагирует. Брок говорит все равно: — Если они знают, что результаты у работы этого подонка были, они не будут спускать это на тормозах.       Все та информация, которую он может из Тюра вытянуть, чего она стоит в действительности? Локи знает ее всю и сам. И Тюр лжет ему. И Тюр подбирается все ближе и ближе, чтобы скормить ему новую, переписанную версию сказки. Военный комплекс за окружной и к югу от четвертого сектора нуждается в реконструкции и будет менять профиль — Тюр предложит ему сотрудничество. Согласие. Смирение. Тюр скажет о важности исследований. Тюр приплетет здоровье людей и омег в особенности, потому что хорош в том, чтобы давить на болевые точки. Именно сейчас? Он был таким всегда и вся та странность, с которой он подписывает запрет на приближение первым, является блажью.       Но рассмеяться ему в ответ злобным хохотом хочется все равно — Тюр опаздывает на две недели. Тюр опаздывает к столу и для него на том столе больше не остается ни смирения, ни согласия, пускай даже он говорит:       — Закрытое правительственное совещание должно было быть собрано в июне. Лаувей собирался представить на нем все результаты исследований последних лет и… — «что-то ещё». «Что-то важное». Что-то сломанное? Надменный и гордый, хвалебный, переполненный восхищением и самовосхвалением — ничего удивительного в том, что Лаувей допускает ошибку власти, не существует. Однажды это ведь случается со всеми ними. Правление туманит взгляд похотью и бесконечными ночными полициями среди снов о том, как города и страны пылают у их ног, исходя криками сжигаемых заживо. Это благодатный огонь! Это огонь очищения! И каждый город — великий! И каждый город все выдержит, а после — переродится! Лаувей умирает, потому что банально объебывается во всех собственных просчетах. Ему так хочется создать самое сильное оружие, что он создает оружие сильнее себя. Вот кем Локи рождается. Вот кем отказывается становиться. И вот кем — становится по итогу. Тюр же смотрит ему в глаза, Тюр же говорит ему прямо в лицо об ошибке, ошибке, ошибке власти, в которую оказывается так легко поверить, но на новом слове спотыкается. Почему вообще говорит? Это театральная сцена. Будет — перестрелка. Кто-то ранится, кого-то убьет, Локи же просто хочется верить, что ему не придется доезжать до Питера, чтобы узнать. Уровень лейкоцитов? Гормоны? Он просто сходит с ума? Что-то не в порядке. Оно существенное. Оно ощутимое. Оно не болит, но он продолжает, и продолжает, и продолжает терять вес, а ещё видит — что-то уже сломано безвозвратно. И скулы заостряются сами собой, обращаясь остриями бритв. И запястья истончаются по окружности, становясь теми веревками, на которых Питера пытаются повесить однажды. И правда вешают. И добить вовсе не забывают — просто допускают ошибку. И Тюр говорит: — И тебя.       Как сильно болит? Как сильно болит по десятибалльной шкале? Никто никогда не называет крайнее число, что является единственным таковым, среди всех предложенных цифр, он же вовсе не вздрагивает. Кусок мяса. Красивая запонка. Заколка для галстука, но, впрочем, такие, как Лаувей, галстуки не носят. Значит кобура для пистолета — в этом слишком много комплимента. Вероятнее просто грязь прилипшая к подошвам берц. Обязательно целебная, будто то самое, очищающее пламя. Благодатный огонь! Величайшее оружие!       Инструмент, но, впрочем, Брок, даже будучи таким же, стоит на порядок выше его. Сейчас позволяет себе смешок, Локи же к нему так и не оборачивается. Все смотрит, и смотрит, и смотрит пустым, прямым взглядом Тюру прямо в глаза. Теперь ему уже не ударить. Руки не занести, не схватиться волосы, а ещё не стоять и не смотреть — как Видар вжимает Локи в стену, обещая проклятым, хриплым шепотом хищника, что всегда вначале трахает убитую падаль, а после жрет ее. Нет-нет-нет, больше этого не будет, Брок же остается — Локи его не уволит и оставит эту привилегию Джеку. Локи его подле себя оставит и будет смотреть, как Брок пытается сделать то же, о чем уже нашептывает напряженным, мятущийся глаз Тюра.       Отмолить — не получится.       — Паршивая ты псина… — это звучит по-настоящему восхищенно и с истинным, ядерным омерзением. Брок, вероятно, хочет блевать, но скорее уж — очень хочет выстрелить Тюру меж глаз. Ничего. Временами такое случается. Они бьются друг с другом. Они бьются с другими. Сражаются, и воюют, и завоевывают — никаких иных смыслов для них не существует. Но прямо сейчас Локи все же отмалчивается, позволяя себе смотреть прямо в лицо зла и позволяя тому злу смотреть на него. Чего оно желает? Сотрудничество. Важность исследований. Главное не забыть приплести — важность для омег. Это ведь болевая и если надавить, если ударить по ней, если в нее стрельнуть, то согласие последует мгновенно, жаль, есть проблема: Брок не получается пулю меж глаз среди позднего вечера вторника не потому что Локи не желает будить омег в главном центре отзвуком выстрела. Брок не получает ее не потому что его пиздеж доводов хорош и рационален. Брок говорит сейчас: — Из года в год, блять, из года в год, и че по итогу, а? — он точно злится, но страх перед злостью альфы является наименьшей из проблем. Перевес является нулевым. Ни о каком применении феромона самого Локи не идет больше речи. Тот ведь возвращается? Брок, Брок, Брок говорит именно так, потому что чувствует кожей. Никто больше — не говорит, потому что Локи не забывает пить подавители. Бесполезные, а, впрочем, винит и его Стивен? На прошедшей в среду сессии они вновь говорят о Лаувейе, но расплакаться в этот раз не получается. Плакать не получается больше вовсе. Что-то не в порядке — к примеру, все. Потому что война настигает, при том даже, что он не бежит от нее, что он остается и сопротивляется. Потому что Лаувей умирает, оставляя в его капиллярах и венах собственную кровь. Брок же дергает головой, выдыхает с рыком и указывает на Тюра резвым, жестким движением напряженного пальца. Почти шипит, только бы не заорать: — Ничему вы, нахуй, не учитесь. Говоришь вам, говоришь, блять, одно и то же, а вы, как болванчики… Стучи, не стучи, изнутри никто не откроет.       Тюр реагирует тут же. Вырывает собственный взгляд из территорий власти Локи. Поворачивает голову. И тоже опускает интонацию, придавливая ее жестокой ладонью. Перед кем они играют, а? И что за игру задумал Тюр? Завещание с единственным пунктом о Regeneratio уже написано. Дарственная на дом и кофейню — уже заверена. Ему нужно всего лишь слить кровь, но ему все же чрезвычайно хочется посмотреть: в каком бешенстве будет Фандрал. Как его переклинит, как он кинется наперерез любому вмешательству и любому, не существующему посягательству на собственное бесполезное сражение… Потому что группы не работают? Ничто не работает, Локи же просто отказывается обдумывать именно это, делает автоматические, механизированные действия. Найти психотерапевта для групповой терапии, закупить минимальное количество мебели, купить пару бутылок с водой, стол и бумажные стаканчики, но сладости — не покупать. Ни их, ни выпечки.       Дать им помощь, не отдавать им надежды, чтобы не расслаблялись.       — У меня были причины и не тебе заикаться об обвинения, Брок, — Тюр скалится почти истинным зверем и тянется в сторону Брока, но через стол не перегибается. Точно прикладывает усилие, чтобы удержаться и не ударить Брока по руке. Точно прикладывает, прикладывает, прикладывает… На его счету смерть Видара и сотен других, но Видар имеет большую значимость, пускай даже Локи вовсе не интересен ответ на пространный, пустой вопрос — почему. Тюр говорит: — Или хочешь, чтобы тебя ещё раз пинком под зад вышвырнули, а? Ты же не рассказывал ему про Алжир, не так ли?       И Брок дергается, но Локи остается недвижим. Лишь смотрит Тюру в глаза. Лишь всматривается, не пытаясь разглядеть ничего и не пытаясь выискать ответов. Тюр же растягивает губы в широкой, кровожадной усмешке — долгого века ее жизни хватает на те три секунды, на исходе которых он перебрасывает собственный взгляд к Локи. Сразу видит, что провокация не удается. Сразу же гаснет, будто лишившийся огня фитиль. И правда считает, что Локи будет устраивать дополнительную сцену среди той театральной, которая есть у них уже? Брок может выдержать пытки ни чуть не хуже, чем может принести их другим в собственных руках и Патрик является тому подтверждением. Брок может продолжать говорить с дулом меж глаз, а ещё точно помнит — понятность, прозрачность, мораль. Ни единый омега во всех реабилитационных центрах на пересчет не тащится по нему, но все точно знают: безопасная территория.       Можно прийти с жалобой — априори поверят.       Можно прийти с просьбой — априори выполнят.       Яблоко или горькая шоколадка? Ни единый альфа из тех, кого омеги, находящиеся на реабилитации, просят перевести в другой центр для собственного спокойствия, никуда не переводится — его увольняют через две минуты после того, как просьба оказывается произнесена. Больше они не возвращаются. Брок же никогда не разменивается, потому что знает досконально.       Травма всегда чувствует угрозу много лучше, чем любое пустое место.       Брок же говорит:       — Ох, вот теперь я тебя узнаю… Только ты смотри, ниче ж не изменилось, — и руку убирает сам, н оскал убирает вряд ли. На спинку дивана не откидывается. Трястись в приступе ужаса за потерю всей своей власти и всего своего статуса — не начинает. У них тут и театральная сцена, и будущая перестрелка, и война, а на войне трястись не положено. Но когда она завершится… Локи просто выждет так же, как ждет новой чужой реплики и сейчас. Локи просто выждет и посмотрит, что Брок будет делать со своим сраным Алжиром и как будет расшаркиваться, чтобы никто не писал Питеру требование разыскать информацию. Только бы дерьмишко не всплыло? Дёрнувшись вперёд, Брок перегибается через стол первым, приподнимается с места и опускает поверх столешницы ладонь, рыча: — Рыпнешься в мою сторону, псина паскудная, ухом уже не отделаешься, понял? В этот раз отгрызу еблище.       Тот самый неожиданный и новый шрам, появления которого Локи не замечает. Тот самый кусок хряща, что, вероятно, гниет на одной из свалок уже несколько лет. Инструмент или все же бешеный, бешеный, бешеный пес, которого не посадить на цепь? Тюр стискивает зубы ему в ответ, но ближе не подаётся. Жилы на его шее напрягаются. Вся фигура медленно сдвигается назад. Отнюдь не поэтому Локи говорит:       — Вы двое, закончили? — холодно, сухо и кратко. На самом деле ему не интересно, но клининг в Aequalitas он вызывать не собирается. Чтобы кто-то оттирал паршивую альфью кровь. Чтобы кто-то собирал ее тряпками. И марал в ней руки? Было пролито уже предостаточно — что бы он ни сказал, будет пролито ещё слишком много. Но Брок все же отстраняется. Вряд ли послушный, скорее уж слишком наглый, чтобы быть идиотом повсеместно, он откидывается на спинку дивана. Ладонь правда оставляет.       Где-то у края стола.       — Ещё нет… — без тяжелого выдоха, без любого тяжелого движения. Кто он и кем он является? Локи отказывается закапываться в размышления об этом так же, как отказывается обсуждать со Стивеном взрыв в военном комплексе за окружной, к югу от четвертого сектора, в прошедшую среду. Стивен, впрочем, и не спрашивает. Локи тоже отмалчивает — тот самый вопрос. И вина, вина, вина, что течет в его венах, ото дня ко дню обращая его войной. Месть Броку, месть всем и каждому, покупка нового будущего реабилитационного центра в присутствии выставленного в упор продавцу дула пистолета, снова Брок, только теперь с дулом меж глаз — дважды. Что-то сломано уже. Что-то ещё — не в порядке.       И все умирает снова, и снова, и бесконечно, Тюр же отстраняется от стола, нуждаясь в расстоянии, а после тянет ладонь меж полами расстегнутой форменной куртки.       И весь мир озаряется благодатным огнём перестрелки?       Брок реагирует мгновенно, не собираясь ни разбираться, ни задавать нового, пиздливого вопроса. Что-то меняется? Кто-то остается все тем же ублюдком? Брок есть инструмент, что хуево работает даже в умелых руках, временами отстреливая владельцу ноги, но всегда — стреляя врагу в упор. Брок есть инструмент и, пожалуй, если бы Локи был богат на подобные вещи, он бы даже сказал, что для спокойствия каждого из омег в реабилитационных центрах Брок сделал столько же, сколько все существование Regeneratio.       Жаль, Локи был беден.       Но Брок — был тоже. Сдернув руку со стола резким движением, он видит ту ось, по пути которой направляется рука Тюра, и выхватывает пистолет из нагрудной кобуры первым. Не перезаряжает и не снимает с предохранителя. Задать вопроса о том, успел ли сделать это ещё до того, как зашел в Aequalitas, не позволяет. Тюр вздрагивает крупно и одновременно с той секундой, в которой весь нулевой перевес показывается на глаза. Единое движение Брока. Отсутствие приказа. Существенность — войны. Со скрежетом и стуком десятки стульев отодвигаются прочь под аккомпанемент взведенных курков и выставленных прицелов.       Гражданские? Локи соглашается на встречу, определяя место и отказываясь ехать куда-то в те места, которые Тюр мог бы предложить ему сам, потому что, если здесь что-то случится, если что-то произойдет посреди частного жилого сектора Бухареста, и уже не удастся скрыть это. Или спрятать. Или перебить любым другим инфоповодом.       И придется отвечать, потому что к ответу — их призовут.       Тюр успевает вздрогнуть, потому что вовсе не ожидает подобной прыти от Брока, потому что вовсе не ожидает, что его заподозрят в зле, потому что на самом деле — не несёт зла больше? Локи остается недвижим, потому что самым важным является единое: Рекс уже ушел наверх. Он сыграл свою роль. Он позволил им расставить декорации. Он позволил актерам заступить на сцену и дал им повод притворяться — никто не лжец и все гражданские. Ни у кого нет оружия. Никто не причастен? Тюр успевает вздрогнуть, цепляясь взглядом за поверхность лица Локи и так и оставаясь на десяток секунд то ли оцепенения, то ли непонимания.       Он явно ожидает чего-то другого.       Он же забывается — ни Локи, ни единый иной омега существует не ради того, чтобы его ожидания оправдывать.       И все замирает. Негромкое жужжание голосов. Отпиваемый из кружек и стаканчиков чай. Запах, запах, запах — горечь кофе, слишком похожая на горечь како-бобов, или все же теплая сладость выпечки? Запах остается. В гнетущем, резко замершем молчании, что не содержит в себе страха. У Тюра в глазах его нет. У Локи в глазах — только смерти и мертвые никогда не боятся. Им бояться уже просто нечего.       Ни перестрелки, ни новой смерти, ни растекающейся по кровотокам войны.       Медленно, без удивления, но с запершей где-то в поджатых губах просьбой, Тюр вытаскивает из-под куртки бумажную папку цвета охры. Спокойно укладывает ее поверх стола. Подле нее опускает обе руки. Но по левую от Локи, спереди него, сзади него — рослые, вооруженные фигуры так и высятся. На вытянутых руках держат пистолеты, метя себя цели в лицах тех, кто априори не является «своим» и никогда им не будет.       Ровно как и Тюр? Брок точно видит, что именно альфа вытаскивает, но не произносит ни единого слова, напрочь отказываясь — отзывать «своих» и отправлять их на убой. Тюр же просто замирает. Смотрит на Локи в упор. И ждёт его слова, не пытаясь ни отмолить, ни выпросить, ни уговорить. Теперь они, мрази, отдают ему власть — чтобы после не быть ответственными. И ничего не меняется. Только Фандрал… Сморщившись в отвращении, Локи медленно, глубоко вдыхает и расплетает руки, прикрывая лицо ладонями. Бормочет с душной, осточертевшей ему уже усталостью:       — Боже, блять… — никто с места, конечно же, не сдвигается. Гнетущая, вязкая от ещё не пролитой крови тишина пытается набиться ему в уши, почти даже огорошивая после всего жужжания чужих голосов — напугать его у нее не получается. Ей просто не хватает сил. У нее оказывается недостаточно практики. Медленно, с колким, тошнотворным раздражением Локи трет собственное лицо, качает головой. Нахуй все же соглашается? Да потому что не существует у него ни жизни, ни покоя, ни ебанной, блять, безопасности! Тюр желает — придет в любом случае, потому что его желания является желанием альфы, а все, что альфе принадлежит, является законом. Так было. Так есть. Тот мир, в котором так же будет, очень хочется сжечь. Но пока что Локи лишь соглашается. Пусть будет так. Пусть они встретятся, пусть Тюр схватить шальную пулю и получит крайнюю угрозу. После Локи позвонит Огуну? От Огуна в его жизни остаются лишь письма на электронной почте, что оповещают: три свадьбы в этом месяце, две конференции, нужно заменить сантехнику в нескольких номерах, а ещё он взял пару новых уборщиков. Он есть обыденный помощник управляющего отелем. Он не является киллером. Он никак не связан, не связан, не связан… Опустив руки резким движением, Локи говорит достаточно громко: — Вышли вон. Все, — не произнося, как сильно хочется сблевать. Когда им нужна власть над ним, они берут ее сами. Когда им нужен козел отпущения, они выбирают его. Сейчас же просто передают ему ответственность, не воздавая должного — оба. Рослые, мощные, несущие войну ублюдки, которые знают лишь единый язык насилия. Как, блять, ну вот как им удается выжить? Ответ неизвестен. Многие не выживают. Но много больше — убивают мимоходом тех, кого помечают клеймом слабости и трусости. Мазнув по напряженному, молчащему Тюру взглядом, Локи медленно поворачивает голову влево и стискивает зубы почти до боли. Никто не сдвигается с места. Никто не опускает оружия, кроме того Брока, что с тихим шорохом рукава форменной куртки отводит прицел в сторону от Тюра. А все же — головы к Локи никто не поворачивает. Скривившись резко, остервенело, Локи рявкает настолько громко, насколько вообще может: — Я сказал вышли, блять, вон сейчас же!       Новое слово срабатывает вряд ли. Вместо него — срабатывает резкая, ударная волна феромона, бьющая по пространству произвольным, неконтролируемым движением.       И каждый, кто находится внутри Aequalitas, вздрагивает. Кроме самого Локи. И того мешка с дерьмом, которого именуют Броком и который с кратким металлическим стуком откладывает пистолет на поверхность стола.       Но дуло оставляет — развернутым к замершему, напряженному Тюру. ~~~       — Как дела у OdinsonGroup? — с удобством устроившись в своем кожаном, черном кресле, Альфёрд укладывает кисти поверх живота и ленивым движением поводит головой. Колючие свитера он ненавидит столько, сколько Тор его помнит, но тот, что на альфе сейчас, подобным вовсе не выглядит. Светло-коричневый, лишь немного пушистый и с высокими, полным горлом — его явно выбирал Фригг. Быть может, в подарок на прошедший Новый год. Быть может, в подарок на один из прошлых отцовских дней рождений. Из кашемира?       Тор усаживается в одно из двух кресел напротив широкого, дубового стола Альферда первым и даже не пытается соврать о собственном напряжении, о всей колкой, режущей злости, что подкатывает, подкатывает, подкатывает к глотке все последние дни, но скорее уже две недели. Не полных. Не таких, как этот мягкий, немного пушистый и светло-коричневый ворот отцовского свитера… Его ведь покупает ему Фригг? Тор впивается в него взглядом, не желая смотреть отцу в глаза и где-то внутри искренне веря — отец вряд ли сможет выдержать, потому что просто не станет выдерживать и терпеть.       Отец осадит его.       Или все же осадит всю грызливую, лающую злость? Та разрастается изнутри медленно, что снежный ком холода — он явно подходит зиме по стилю и форме то ли рукавов, то ли юбки. Он нарастает. Он двигается, двигается, двигается, вчера просто срываясь со склона горы где-то посреди вечера. Тор не собирается делать этого так же, как в понедельник на прошлой неделе не собирается звонить Хеллу. Тор не собирается делать этого так же, как не собирается делать сотен других вещей, но все равно подхватывает в ладонь телефон, не откликается на вопрос Фандрала, сделать ли ему чай, и не оборачивается от обеденного стола к плите.       Он находит номер. И он пишет сообщение.       Он заедет, заедете, заедет в полдень. Он зайдёт, зайдёт, зайдёт с черного входа, если Фригг будет в особняке. Он потребует, потребует, потребует справедливости. Вся суть в везении? Вот почему Альферд получает всё. Вот почему его работа, его жизнь, его любовь и даже этот чертов вовсе не колючий свитер, что сидит на нем хорошо и тепло — ничто из того, что принадлежит ему, не рушится. Ничто не разваливается.       На самом деле — Тор охренительно зол последние сутки, последние две недели, последние полтора месяца. Он ненавидит Локи, успевая к столу этого переживания миг в миг, когда этот блядский омега бьет его по лицу на территории недостроя на окраине Бухареста. Он ненавидит Фандрала, притворяясь будто бы нет, пока весь бесконечный пиздеж с именем Бальдра все продолжает, и продолжает, и продолжает литься — если не перекрыть кран в ближайшие дни, эта херь затопит собой все этажи его жилой башни, пускай его квартиру успевает затопить по самые потолки ещё дни назад. Он ненавидит Сенда за папки с исследованиями ООН. Он ненавидит Ричарда, которого вовсе не получается больше звать Ричи и который мнит себя лучше любых других, притворяясь, что ему чуждо высокомерие или зло. Он ненавидит Нила за каждую мягкую, лгущую улыбку, которую тот позволяет себе, когда они встречаются в холле жилой башни — притворяться, будто ничего не случилось тогда, полтора месяца назад, у Нила получается просто охренительно.       Папа ведь рассказывает Тору их с отцом историю, чтобы чему-то его научить? Ему двадцать восемь, но они продолжают делать это, только никакого смысла в том, что они делают, не существует. Альферду просто везет. Альферд лжет Фриггу, что заканчивает с делами. Альферд продолжает вести дела ещё какое-то время. Или завершает их, а после — Фригг просто прощает его. За какие такие заслуги, а?! Локи самого Тора никогда не простит, в то время как каждая мысль о его прощении, каждая мечта и каждое мысленное воссоздание подобной ситуации… Это выглядит омерзительнее бухого вдрызг и блюющего Фандрала, даже при том, что Тор буквально знает, насколько ужасно это может выглядеть в реальности.       Но это прощение все равно — много хуже.       Локи ведь уже не вернётся? Тор точно убьет кого-то, если Локи действительно придет, если Локи принесёт ему свое прощение, потому что хуже уже не будет, хуже просто не получится и потому что прощать его — совершенно не за что. Альферду же просто везет. То ли на Фригга, то ли на обстоятельство, на что угодно иное, отличное или случайное.       Именно так, как Тору не повезет уже никогда.       — Я открыл строительный отдел, взял заказ, не собирался платить бригаде рабочих, но по итогу заплатил все равно, потому что они выкрали Локи, — кусачий темп слов, жесткий ритм интонацию и плевок за плевком, вот что вырывается из его рта на самом деле вместо любой той вежливости и любого такта, для которых просто не остается места. На самом деле он злится, на самом деле он винит, на самом деле — Альферду просто везет. И эта мысль появляется, замирая в статичном состоянии существования. И эта же мысль взрывается внутри его головы где-то во вчерашнем вечере. Просто так. Без единого повода. Пробуждение, плотный завтрак с именем Бальдра, душ, работа с перерывом на обед, ужин с именем Бальдра, отход ко сну. Изо дня в день. Снова и снова. Опять и опять. Только теперь — Локи под защитой. Потому что Хелл проявляется инициативу. Потому что, проезжая вчера вечером мимо главного центра Regeneratio, Тор видит Брока и тот стоит по ту сторону ворот, тот стоит и курит на внутренней территории, с мелкой, насмешливой улыбкой разговаривая с кем-то по телефону. Тор отвлекается на него так сильно, что чуть не выезжает на перекресток на красный. И мысль… Без повода, без повода, без повода сменяет собственное статичное состояние на резкий, неожиданный взрыв, но, впрочем, по единой причине — везение. Простая удача. Фортуна. Тюхе. Тысячи иных божественных имен из тысяч других конфессий. И ни единая из них не поворачивается к нему лицом, Тор же определенно тех лиц не желает видеть и Тор же срывается, отписывая отцу сообщение. Он заедет. Он зайдёт в черного входа. Он потребует — тот снежный ком, что соскальзывает со склона горы, рождается малым, а взрослеет медленно, только разрастается быстро. Тор же на самом деле… Он в бешенстве. Он отказывается от чая вчера вечером, еле удерживаясь, чтобы не послать Фандрала нахуй за каждое его слово о том, что он случайно пересекся утром с Бальдром на какой-то очередной выставке в национальном музее современного искусства и Бальдр как будто бы даже улыбнулся ему, и Бальдр не поругался с ним, не выгнал его, а ещё… Тор отказывается от чая, запираясь в той спальне, что принадлежит ему, не принадлежа вовсе, и ходит по ней из угла в угол в молчании до момента, пока ночь не поглощает весь дневной свет. Фандрал остается в живых. Ублюдочный, паршивый Брок возвращает себе работу даже после выстрела в упор. И Альферду — везет. Всем им, каждому из них, будет ли удивительным, если окажется, что тот же Патрик или кто угодно иной из ублюдков, успевших навредить Локи, теперь тоже работает с ним? Самым удивительным в этом будет то, что Патрик вообще жив, но отнюдь не то, что Локи принимает его. Вот чего стоят все его омежьи ценности! Вот чего стоит он весь! И вся та злоба, жестокая, могучая, что вырывает из Тора лишь на миг подле Фригга, что успевает солгать о собственном отсутствии, возвращается троекратно, оставляя его среди территорий… По крайней мере Альферду не придется выдерживать ее, потому что терпеть он не станет. И Тор, не желая нарываться настолько же, насколько желая этого больше всего, выплевывает крайнее, в добавок: — Это было в начале февраля. Он ушел от меня. И через две недели мы расторгли брачный контракт.       Возмездие. Наказание. Что угодно. Хоть что-нибудь. Локи остается без защиты и без ничего? Тор чувствует, как дикое, животное бешенство пульсирует у него внутри, но даже оно не позволяет ему посметь, не позволяет ему помыслить — у Локи все теперь просто охренительно. Без этой мысли, правда, погано ничуть не меньше, чем было бы с нею, потому что вот ведь, вот это происходит прямо у него на глазах. Хелл показывается из тени зла, освещая себе путь то ли геройством, то ли надменным благословением, и забирает весь удар общественности на себя. Проходит почти две полные недели, но ему все ещё перемывают кости в сети.       Проходит уже полтора месяца и из Брока, вероятно, уже успевают вытащить пулю.       Лучше бы, конечно, нет. Пусть лучше она останется там, пусть лучше ему будет и хуево, и больно, а Фандрал лучше все же сорвётся и начнёт бухать, потому что — везение. Удача. Фортуна. Пока ему самому в глаза смотрит лишь Фемида, и она определенно честнее, она не смеет даже произносить тех страшных слов, до которых опускается Фандрал. Просто продать отдел? Просто не поднимать шумихи? Спрятать сор под ковер поглубже, притоптать сверху, по периметру приклеить к полу на суперклей? Отвратительное, омерзительное и трусливое действо, которое является не столько непозволительным, сколько просто не сможет оказаться осуществленным — Тора стошнит раньше, чем он начнёт.       Альферд же мягко, вовсе не трудно вздыхает, стоит ему закончить. Альферд говорит:       — Что ж… — и Тор ждёт, и Тор замирает в том ожидании, наконец, получить и остаться среди покоя и мира. Без мыслей. Без размышлений. У него есть работа — он продолжит. День, два, ни единое будущее не станет благоволить, но вероятнее неделя, ещё одна неделя, ещё две… Альфёрд вздыхает и смотрит на него отнюдь не тем взглядом, которого Тор ждёт. Альферд смотрит на него без ответной злобы, без скептичности и без любого иного переживания, кроме — спокойной и твёрдой отцовской любви. Выдержав паузу, говорит: — Вероятно, Фригг рассказал тебе ту часть нашей с ним истории, которую мы не афишировали ранее.       Существует ли хотя бы единый повод для ненависти к нему — Тор может перечислить пару сотен вслух прямо сейчас, но каждая из них будет лишь одним паршивым словом. Везение. Или удача. Или Фортуна. Альферд не реагирует на его тон так же, как не реагирует на всю позу скрещённых на груди рук и на весь подрагивающий, лязгающий сталью в окружающем пространстве феромон. Ради требования или ради возмездия, ради наказания, ради воздаяния по заслугам, ради чего угодно… Он отписывает сообщение о том, что придет, вчера вечером и он приходит.       Альферд встречает его на пороге особняка пять минут назад с тем же спокойствием и почти ощутимым радушием, с которым смотрит в ответ сейчас, пускай сам Тор почти рявкает:       — Афишировали? Так ты это называешь, отец? — все то, что его отец получает, является тем, что сам Тор не получит уже никогда. Каждый шаг, любое движение, мелочный вдох — все то, что, как он думает, он может, и все то, что он может в действительности, приводит его в эту точку невозможности сделать ещё хоть что-нибудь. Приводит его в эту точку беспомощности. Приводит, притаскивает его почти силком, потому что злоба взрывается вчера вечером и потому что Тор на самом деле никогда не позволит себе произнести вслух — лучше бы Фандрал уже сорвался нахуй и прекратил, блять, пиздеть о сраном Бальдре, прекратил, блять, рассказывать о том, что они виделись на выставке, они пересеклись взглядами, и, кажется, Бальдр даже улыбнулся ему… Тор не позволит себе произнести этого никогда, плевать даже на то, что вовсе не мыслит именно так, вовсе не мыслит никак иначе. Фандрал тоскует, у Фандрала болит, и Тор его очень любит — Тор ненавидит его ровно так же, как ненавидит Локи, Брока, Хелла, собственного отца и кого угодно иного за это жестокое, бесконечное везение, за эту сраную удачу… Заслуживают ли они ее? Мыслить об этом не получается так же, как не получается остановиться себя от ничуть не первой и вовсе не единственной ошибки. Тор говорит: — Ты делал ровно то, что я делаю прямо сейчас, и не удосужился даже рассказать мне о том, к чему это может… — концовка фразы блокируется тем резким движением, которым Альферд мягко и без удивления вскидывает бровь, в котором Тор щелкает зубами, закрывая рот и чуть ли не давясь всеми звуками. Та самая граница между всем рациональным и всем тем, что дерёт ему грудь из недели в неделю? Беспомощность или вина. Эта жестокая злоба, та самая жестокая злоба, по вине которой он оказывается подле дома Локи в середине февраля, любая, любая, любая иная жестокая злоба.       Вещи, которые он знает. И вещи, которые он чувствует. Вещи, которые, как он думает, он может. Вещи, которые он может в реальности. Вещи, которые дороги ему. Вещи, которые ему омерзительны. Сотни тысяч изодранных в клочья картонных коробок и громадная жестокая мусора, изнутри которой звучит скрежещущая, жестокая музыкальная дрожь — если из совета директоров уйдёт один, с этим можно будет жить.       Но если сбегут все, OdinsonGroup окажется под угрозой банкротства быстрее, чем в реальности поднимется шумиха и упадут котировки акций.       Кто-то попытается сместить его? Кто-то из совета, какая-то сплоченная группа директоров… OdinsonGroup останется в семье Одинсонов даже если от нее останутся лишь руины. Но, впрочем, этого никогда не случится. Потому что Тор продолжит. Потому что Фандрал действительно думает, что навык произношения страшных вещей реально может пригодиться ему в жизни. Потому что это чертово, омерзительное, поганое везение… Потому что Тор приезжает, потому что Тор проходит в особняк и поднимается к отцу в кабинет, а ещё потому что не желает ни грубить, ни быть бестактным, но желает слишком сильно — дополучить. Изъять. Забрать.       Всё то, что Локи ему так и не отдает в полной мере, просто оставляя его, просто оставляя ему всё.       Альферд не отдает ему ничего, просто говоря:       — Альфа не должен вести дела, если его омега не может спать спокойно, Тор, — и мелкая, почти незаметная улыбка тут же вздрагивает в уголках его губ. Она слишком подходит всему этому светло-коричневому свитеру. Она слишком подходит его шерстяным графитным брюкам. И мимическим морщинкам благородной старости. Вовсе не гордым, но все ещё крепким и полным сил. Ничуть не жестокими. В его глазах, голубых, пускай и успевших растерять часть собственного яркого цвета за все годы жизни, Тору видится лишь бессмертная, безусловная любовь, что журит его интонацией уже и вовсе не собирается — отвечать агрессией. Почему? Почему, почему, почему все обращается именно таким, почему Фригг, что никогда не был склонен к подобной безжалостности, выбирает его сторону ровно так же, как Альферд делает это прямо сейчас.       Как будто бы все то, что теряет Локи ничего не стоит? Как будто бы то, что Тор делает с ним, является пустым звуком?! Попустительство обращающееся насилием и великая потеря, что заставляет его бродить по квартире в ночной тишине, будто ему и правда удастся найти путь, будто ему действительно удастся разыскать — тот самый запах. Вулканическая взвесь и безапелляционная твердость идеалов. Дурная, больная твердость, что не может быть названа жертвенностью — это будет оскорблением. Этого никогда, никогда, никогда не случится, только иное случается вновь, и вновь, и опять.       Локи входит в помещение, то ли с ложью собственного шага о том, что не лавовая волна открывает пред ним двери, то ли с непониманием — то, что он делает, то, кем является… Оно требует ответа с каждого, кому попадается на глаза. И Шмидт умирает, потому что его ответ является войной. И Джейн умирает тоже. Лаувей, Видар, десятки и сотни тех, чьи тела магма вылизывает до выбеленной кости, а после сжирает ее, похрустывая, только ведь без удовольствия.       Тор — просто остается жив. И это является унижением. И это является уничижительной милостыней. Не собираясь приезжать, он все же делает именно это. Не собираясь грубить, он все же говорит:       — Тебе просто повезло, — скорее уж выплевывает провокацией и требованием. Пусть это свершится, пусть это произойдет раньше, чем он произнесет в лицо Фандралу свой собственный, лживый и страшный ответ, пусть это настигнет его, пока он не причинил ещё больше вреда других, и тогда, уже после, Тор сможет… Искупление или наказание? Мольба или требование? Альферду не придется выдерживать, потому что он никогда не станет терпеть подобных вещей — вот чего ради Тор приносит ему всю собственную злобу много в большей степени, чем приносит себя. В ответ не получает ничего, кроме мягкой, еле заметной улыбки. Отец приветствует ею его нечестную работу, отец приветствует ею его самого и все то большое, жестокое зло, которое сам Тор приносит в жизнь Локи. Будто омеге не хватает и того, что есть уже? Альферд просто пожимает плечами. И Тор еле удерживается, чтобы не скривиться уродливо и в бешенстве. Но говорит — все равно. Говорит, говорит, говорит, на самом деле требуя, чтобы кто-то, чтобы хоть кто-нибудь уже сделал это, добил его до конца, забрал все, признал и произнёс вслух: это заслужено. Никто ничего не делает. Сам Тор говорит: — Вы с папой, вся эта сказка… Я очень рад за вас, но это бессмысленно, потому что мой омега мог спать спокойно, потому что мой омега спал спокойно и, если бы я не упустил момента, когда должен был нанять ему телохранителя, то…       Как долго на самом деле может жить ложь и что ее питает? Ни единое философское размышление не является корректным или необходимым. Строительный отдел простаивает. OdinsonGroup зарабатывает деньги, но все же — теряет их. Ни о каких пяти годах для спокойной работы больше не идет и речи. Вся его жизнь превращается в кавардак, но та лавовая волна, что стремится к нему, просто обтекает его, не касаясь. Она движется дальше — Локи уходит.       Почему? Почему, почему, почему…       — По-твоему, все дело именно в этом? — Альферд перебивает его легко и необременительно. Вновь приподнимает бровь, только удивленным совершенно не выглядит. Он не осуждает — он должен. Он не реагирует на всю злобу Тора, на весь волнующийся в пространстве стальной феромон, на каждой новое обвинительное слово — он обязан. Тор приходит к нему именно за этим. Яростный, бурлящий всей злобой изнутри и беспомощный, он приходит, только интонация его пасует, обрывая слова тут же, как только его отец приоткрывает рот. Тор не желает нападать. Тор тоскует по той самой пуле, что так и не досталась ему — она должна была тоже. Она ему задолжала ничуть не меньше, чем Локи. Качнув головой, Альферд говорит: — Ох, Тор…       Без разочарования. Все с той же улыбкой, обращенной будто к дурашливому ребёнку, который ещё не знает многого, но ещё всему научится. Все с той же улыбкой безусловной, бессмертной любви. Тор заслуживает ее? Тор заслуживает ещё хоть что-то теперь? Но, впрочем — если бы Локи выстрелили в него, получилось бы у Тора вернуться, получилось бы вернуть себе всю ту идеальную жизнь, что стала таковой лишь по одной-единственной причине.       Локи был у него.       Локи был в его квартире, Локи спал по утрам в его постели, пока Тор собирался на работу, Локи ужинал вместе с ним вечерами, Локи проводил с ним выходные и… То самое мерило — он не был Джейном. И по миру точно были другие, похожие на него, только разыскать их было невозможно так же, как и поверить: они действительно существуют. Такие, как он. Не омеги, не с его именем, не владельцы реабилитационных центров и не хранители то ли коллекции из десятков кружек, то ли оружия — именно такие, как он.       Призывающие к ответу, но самом деле немыслимо, невероятно и невообразимо безопасные. Приносящие вместе с собой жестокую лавовую волну, а ещё — покой. Для сердца. Для того самого нутра, что должно быть истинно, по-настоящему альфьим и всегда должно обеспечивать, но никогда не должно стремиться к защищенности… Тор никогда не просил ее у него, Тор же по итогу получил все. В ту ночь после благотворительного аукциона. В тот миг, когда сорвался и все же сказал Фриггу то, чего говорить никогда не собирался — ему двадцать восемь и они с отцом ну просто охренеть как сильно его заебали. Со своими разговорами о детям, со своими нравоучениями и даже с этой тупой сказкой собственных отношений. Чему она должна была научить его, а? Локи научил его говорить за себя и отстаивать себя, переступая через любое обязательное уважение. Вряд ли старался. Тор же вряд ли учился.       Но итог — уже пришел и уже был таков.       — Это твои слова, отец, не мои. Ты говорил мне это из года в год, снова, и снова, и снова. И что по итогу? — бессмертная, безусловная родительская любовь или вечная, вечная, вечная ложь… Она пахнет беспомощностью сейчас. Она пахнет ею последние полтора месяца. И ничего не работает. И каждое новое действие, даже если приносит результат, оказывается пустым. Да, Фандрал не пьет. Да, Сигюн в безопасности, а у Сенда все ещё есть работа, но Тор — остается просто, остается поверх креста на полу в собственной гостиной, остается со всем своим, остается все таким же неуязвимым и истинно, по-настоящему альфьим. Просто крошится изнутри. Просто наблюдает, как единый снежный ком собирается следом за каждым прошлым и все они срываются со склона горы — он жаждет быть погребенным под лавиной и ему не достаётся ничего. Снег, ком из него или его лавина это иллюзия. А ему не достаётся ни смерти, ни освобождения, ни возвращения к тому прошлому, где ему и правда было с кем — то ли ехать в Альпы, то ли валяться в снегу перед особняком Одинсонов. Только беспомощность. И однажды приходящая страшным словом Фандрала мысль — он может просто и без шумихи перепродать отдел и солгать. Он никогда нахуй не согласиться на подобную омерзительную трусость! Он продолжит… Если уйдёт один из совета директоров, с этим можно будет жить. Если уйдут несколько или все, если сотрудники других отделов начнут увольняться, если инвесторы и клиенты начнут расторгать договора, если котировки просядут в половину стоимости… Дефолт или банкротство? Крайний снежный ком, который принесёт конец света вместо лавины. Альферд же улыбается ему мягкой, журящей улыбкой, и Тор вовсе не помнит, когда ненавидел бы его так сильно, как прямо здесь и прямо сейчас. Чуть ли не скрипя зубами, он выплевывает: — Он ушел. И он не вернётся. И он не остался бы, даже если бы я нанял ему хоть десять, хоть сто телохранителей, — смертность лжи является прямым путем к ясности, но бурелом разочарования является рубиконом, который преодолеть не получается. Бурелом разочарования путает ему следы, путает его и оставляет умирать среди темной чащи, но совершенно не так — как Тор действительно заслуживает. Не так, как поистине нуждается. Чего Локи стоит-то, а? Это так сложно? Это было так охренительно сложно просто стрельнуть в него? Ударить его? Убить его?! Шмидт умирает, потому что военный комплекс за окружной, к югу от четвертого сектора, не имеет при себе моральных ценностей, но потому что знает, как держать власть и как охранять ценные экземпляры дорогой крови. Джейн умирает просто потому что он злобный идиот. И Видар, и Лаувей… Понимает ли Локи, или догадывается, или не видит вовсе — на самом деле, когда говорит, что отчитал Хелла, просто лжет. Хелла сжигает лавовой волной до костей и смрад копченной, жженной человеческой плоти закручивается подле него не саваном мертвеца, но коконом остывшей магмы. В том коконе он остается на день, неделю, месяц и миллиарды лет до момента, пока не соглашается все же дать ответ. Кто он есть? Кем он является? Локи не добивает. Локи не стремится убить. Локи вряд ли вообще понимает, что делает, но Тору все же оставляет всё, так и не отдавая ни лавовой волны, ни выжигающей глаза, кожу и мышцы магмы, ничего вовсе. Локи бросает его таким. Локи просто бросает его. — Я же теперь должен разгребать весь этот пиздец сам. И у меня нет ни единого права на ошибку, потому что настоящие альфы не ошибаются, — рык прорывается в его интонацию сам собой, и Тор дергается ему вслед, только вовсе не ради того, чтобы извиниться, сокрыть или спрятать. Пусть будет так. Пусть будет рычание, пусть в какой-то миг он сорвётся на крик и пускай уже, наконец, вся эта проклятая безусловная любовь в чужих глазах обратится разочарованием, обратится презрением, обратится чем угодно иным и воздаст ему — все заслуженное. Дернув головой, Тор прищуривается, впивается взглядом то ли в лицо отца, то ли в полный ворот его ничуть не колючего свитера. Он приходит, чтобы потребовать, потому что Альферд является тем, кто не станет ни нянчиться с ним, ни утешать его так, как утешал Фригг. Альферд будет жестче Фандрала. Альферд будет непреклоннее Сенда. Альферд не позволит ему разрушить все то, что выстраивал сам, все то, что выстраивал дочинено его отец, все то, что Тор… Просто продать без шумихи и привлечения внимания? Потянувшись вперёд грудью, Тор расплетает руки и вскидывает одну, указывая на Альферда движением, что содержит в себе не меньше рыка, чем новые его слова: — Я не стал говорить этого папе, но тебе все же скажу: если ваш план был в том, чтобы ваша история научила меня чему-то нереальному и дала какое-то сакральное знание, то план этот провалился, — вечные, вечные, вечные нравоучения или вечная, вечная, вечная ложь, которой сам Тор потворствует, которую он будто не кормит, но для которой накрывает один стол за другим и которую взращивает. Локи просто больной на голову фанатик и таких, как он, сотни. Самому Тору нужен лишь день, или два, или неделя… Бурелом, рубикон, чужая удача, снежные комья и лавовые волны, набранный к сошедшей в реальности зиме вес и та зима, что осталась где-то среди нутра и в мозге костей — всем, что было нужно ему на самом деле, был выстрел в упор. Дернув рукой, будто желая вдавить Альферда в кресло, будто желая ударить его и получить, наконец, ответный удар троекратной силы, Тор бросает обвинительное и уничижительное: — Тебе просто повезло.       Что из этого является правдой, а, впрочем, Альферд даже не дергается. Плечами, правда, вновь тоже не пожимает. Он смотрит в ответ задумчиво, молчит какое-то время. Минуту, две или десять секунд? Тор откидывается назад на спинку кресла, скрещивает руки на груди, чувствуя, как резинка рукава черной толстовки выглаживает ему запястье. Еле-еле, спокойно и нежно, что те же прикосновения чужих неспешных пальцев… Тор теряет их, не замечая, как сильно успевает в них влюбиться. Тор остается при всем своем.       Тор же приходит — отнюдь не за паршивым милосердием, отнюдь не за вонючим прощением и вовсе не за сраной безусловной любовью. Но ровно там, где Альферд обязан разочарованно скривить губы, он лишь вздыхает. А после произносит:       — Когда я говорил тебе о том, что альфа не должен вести дела, если его омега не может спать спокойно, я имел в виду, что у альфы просто не должно быть дел. Подпольного бизнеса, подпольных сделок, махинаций… — тот самый голос, с которым Тор знаком всю свою жизнь. Та самая твердость, что заявляет без стыда о собственном влиянии или силе, но все же не пользуется ею до момента востребования. Она существует во имя охраны. Альферд, вероятно, тоже является Защитником. Но та самая мутационная триада, все то, что раскалывает Тору то ли весь мир, то ли череп собственным существование, на самом деле является незначительным настолько же, настолько сам конструкт «на самом деле» бесит, и злит, и подзуживает все внутреннее бешенство. Та самая правда — Тор знает ее и сам, но посмотреть ей в глаза не получается. Обратить собственный взгляд к мечу Фемиды, тронуть вниманием ее весы. Или все же удивиться хотя бы ради приличия? То знание, что Альферд скармливает ему из года в год, оказывается отнюдь не тем, которое Тор учит. То самое знание, что сживается с его телом — оно не связано ни с верховенством, ни с поднебесьями, ни с чем угодно иным и присущим любой битве. Оно же нашептывает о мире. Только Альферд ничуть не меняется в лице. Его лицо является лицом безусловной любви. Его лицо является ненавистным Тору прямо сейчас. — Присутствие телохранителя, или охраны, или электронный замок на входной двери дома… Исторически сложилось так, что у нас больше власти, и как бы странно это ни звучало, мы уже давно потеряли над той властью контроль. Наш мир, их мир, они не являются единым целым, пускай и вряд ли чем-то разительно отличаются. Кроме — власти, — не согласиться с ним или просто послать его нахуй. Быть может, уйти и хлопнуть дверью. Быть может, остаться и все же дождаться того, чего уже явно не случится. Альферд не станет ведь его добивать? Он мог бы. Он обязан был. Он должен сделать это прямо сейчас, потому что дальше — будет только хуже. До того, как Фандрал съедет назад к себе, потому что его жизнь наладится, или после того, как расскажет Тору о том, что Бальдр согласился встретиться с ним? Лучше бы он уже спился нахуй, просто сорвался, и спился, и не мельтешил перед его, Тора, глазами со всеми своими стараниями, со всем тем, что точно было и у Брока тоже, у того Брока, которому позволили вернуться, которого приняли назад — это было лишь удачей. Это было везением. Это было нежными, мягкими руками Фортуны, что принесла самому Тору идеальную жизнь, а после со смехом жестокого, оставляющего среди беспомощности зла забрала ее прочь. И призналась — она никогда не была на его стороне и она же всегда была Фемидой. С мечом, что существует, но отказывается рубить его дурную голову. С весами, что кривят в единую сторону и костенеют в том положении на века. Качнув головой, будто все то, что он говорит, является очевидным, Альферд добавляет: — Та власть, которая есть у тебя, всегда будет влиять на твоего омегу, в то время как та власть, что есть у твоего омеги, вероятно, не коснется тебя ни единожды. И в зависимости от того, как ты распоряжаешься своей властью, твой омега либо будет спать спокойно, либо по итогу будет мертв, Тор. Здесь нет исключений или дополнительных опций.       Тор хочет ответить ему многое, Тор желает призвать его к ответу за все везение, но лишь морщится и поджимает губы. Фригг выбирает его сторону, оставляя Локи гнить и прозябать. Альферд выбирает его сторону, отказываясь придавать собственной интонации злобы или жесткости. Если безусловная любовь выглядит так… Она не греет. Она не лечит и не помогает. Лишь смеётся Тому прямо в лицо, срывая маску Фортуны и признавая то, что знакомо уже слишком хорошо — сколько бы он ни сделал, кем бы он ни был, что бы ни случилось, его смерть не будет стоить им всем ничего. Он лишится феромона. Он лишится прав или несбыточной мечты. Он останется среди ужаса и он же будет среди него умирать, но никто не расплатиться за это.       А Тор — будет прощен по велению безусловной любви. Тор здесь и он все ещё дорогой сердцу ребенок. Он здесь и ему хочется блевать, ему хочется подорваться с места и швырнуть кресло в стену, а после метнуться налитым кровью взглядом к лицу отца и потребовать ором признать: он недостоин ничего из этого и все это является гнилью, жестокой, омерзительной гнилью, а Локи просто дохнет, просто умирает от его руки ровно после того, как Тор понимает и соглашается.       Его жизнь, все, что в нем есть, все то, что наполняет его — является важным и стоит дорого. И Тор будет оберегать это чуть больше, чем нужно по обязательством брачного контракта. И Тор будет защищать это, потому что для него самого это имеет ничуть не меньшую важность.       Кого по итогу предаёт на самом деле? Скорее уж продаёт.       Альферд говорит:       — И мне интересно узнать, о каких таких альфах, настоящих альфах, ты говоришь? — в его голосе прячется мелкий, совершенно беззлобный и ничуть не удивленный смешок, что растворяется в тиши его кабинета. У Тора внутри звучит барабанный бой. Густой, крепкий и требующий, требующий, требующий сжечь — весь этот проклятый бурелом вместе с ним. Уничтожить. Растоптать. Воздать то самое должное, что является заслуженным. Альферд просто говорит и просто пожимает плечами: — Это лишь конструкт. Закостенелый, названный традиционным и априори переживший себя, но тем не менее… — и даже будучи без классического костюма среди этой субботы, Тор чувствует, как белый накрахмаленный воротник вгрызается в его располневшее горло. Он придушивает. Он, сидевший всегда, будто влитой, то ли желает скрутить ему шею, то ли требует — расстегнуть. Снять и сбросить, будто отжившую, оплавленную магмой кожу, но на самом деле содрать живьем. Или просто и по-тихому продать? Без шумихи, без падения котировок, без потерь, без оплаты… Трусливо и омерзительно притвориться, что зла никогда не было, что зло никогда не оказывалось тем, что выбрали рассудительно и рационально. Великое-великое зло. — Настоящих альф не существует, Тор. Но возможность быть им наделяет любого альфу гордыней. Она наделяет его необходимостью достигать больших успехов, наращивать денежные обороты и подпитывать вездесущий капитализм собственными налогами. Часть из них в некоторых странах действительно идет на благо. Часть из них уходит на оплату военных проектов или в безымянные кошельки тех, кто сидит слишком высоко, — все то, что принадлежит ему, не является таковым и никогда не будет. Все то, что он заработает, накормит сотни голодных и подарит новые запонки Givenchy тысячам тех, кто не знает голода. Золотые или инкрустированные ювелирными камнями? Будто винтик в большом механизме с выученными собачьими привычками — если он будет лучше других псов, если он будет зарабатывать больше, если он будет выглядеть мощнее и величественнее, это принесёт свои плоды и те плоды дадут ему силу, чтобы биться дальше, больше и лучше. На самом деле — Альферд говорит и Тор почти скрежещет зубами, глядя ему прямо в глаза без возможности обозвать его, что старым остолопом, что бездумным ублюдком. Его правота является очевидной. А Фандрал учится произносить вслух страшные вещи, только произносить правду так и не разлучается — те двери, в которые входит Тор, прежде всегда открываются его лицемерием. Вчера, завтра, прямо сейчас. Альферд же улыбается ему вновь, чуть ярче и все с той же любовью, все с той же отцовской заботой. А ещё спрашивает негромко, пока сам Тор ждёт от него, пока сам Тор жаждет требовательного, обличающего окрика, и обвинения, и разочарования, и возмездия: — Кто такой настоящий альфа, скажи мне, Тор? Я понимаю твои чувства, не думай, что я желаю осудить тебя. Я был точно таким же, — вот что он говорит, и он лжет, и они оба, являясь родными по крови, никогда не будут одинаковыми, потому что Альферду просто везет. И от его слов Тор дергается. Крупно, резко дергается всем телом, скрещивая руки на груди крепче. Чтобы не сорваться? У Альферда не найдется того, что Тору нужно, и больше искать ему не у кого. Только если идти к Локи. Прийти к нему, принести ему пистолет и показать — он жалкий, он ублюдочный кусок дерьма, но он заслуживает этого наказания, он не желает умереть без него среди бурелома беспомощности, он просто… Он никогда не сделает подобного, потому что Локи оставляет ему все и Локи ему ничего больше не отдаст. Альферд говорит: — Ты говоришь, что мне повезло, но это везение было выбором. Однажды, почти через год после того, как мы с Фриггом заключили брачный контракт, я получил сообщение о том, что мой папа скончался. Я не желал тревожить этим Фригга и тем более не собирался терять весь свой статус и всю власть в его глазах. Сам съездил на похороны, сам все устроил. Ни слова ему не сказал, — Тор этого не помнит и Тора там не было. Тор просто не мог там быть. Отношения родителей, их брачный контракт, сама суть всего того, что осмыслить в полной степени так и не удается — Тор циклится на везении, Тор вгрызается зубами в очередное ненавистное нравоучение, не оборачиваясь в банальной истине. Не по любви. Вот как это было. Вот как это началось. Вот как это продолжалось. Четкие бизнес-отношения с определенными обязательствами и запретами. Понятность и прозрачность сделки. А после что-то просто случается? Хелл не становится первым, кто поганит все до самого основания, потому что первыми становятся Тюр с Бюлейстом, потому что первым становится Лаувей, Тор же не получает Локи на руки сломанным, будто вещь, но знакомится с ним и его особенностями. С гнилой поверхностью плода, что прячет под собой сочный и свежий слой, а в самой глубине скрывает обещание — остывшая магма обломит и клыки, и дух, и все, что обломать будет необходимо, если кто-то посмеет на нее покуситься. Хелл же вовсе не становится первым, что угрожает брачному контракту разрывом, но Альферд говорит про себя и Тор мыслит — он ждал в той ночи возвращения Локи, очень веря, что тот не вернётся и не будет добивать. А Локи вернулся. И Альферд произнёс: — А вернувшись после похорон, просто заперся в этом кабинете. Как я, зареванный и опухший, должен был смотреть ему в глаза? Как я должен был оставаться в его глазах настоящим альфой? Я не мог этого тогда, но твой папа никогда не был согласен на полумеры, ты знаешь… Он определенно был терпелив. Его терпения хватило часов на шесть, прежде чем около полуночи он начал стучаться ко мне в кабинет, а после начал и ломиться, точно услышав что-то в моем голосе, когда я попросил его уйти, — смотреть ему в глаза и признаваться в непомерной тяжести, пока за его спиной стоит весь мир и смотрит, и вглядывается, и ждёт. Единая ошибка. Единое обличенное слабое место. Секундное промедление, секундный страх, или печаль, или, да содрогнутся в ужасе мертвые боги, слеза. Та самая, что порождает омегу? На самом деле они ненавидят их. Они презирают любые альфьи слезы, им тошно и омерзительно от единой мысли об альфьей слабости. Потому что настоящие альфы не плачут! Кто-нибудь видел их? Когда в последний раз кто-нибудь действительно видел их? Если бы Фандрал мог рыдать, крича на Тора о том, как ему осточертело все это, как ему осточертел весь этот проклятый мир альф, для альф созданный, он бы рыдал. Если бы Тор мог… На самом деле — они не умеют. А Джейн сетует, глядя ему прямо в глаза, как же Тор может быть таким слабаком, но Джейн все же очень любит его, Джейн приносит ему градусник, приносит ему жаропонижающее и все равно сетует — настоящий альфа не болеет. Настоящий альфа не плачет. Настоящий альфа всегда крепок, спокоен, тверд и с бешеной пеной у пасти убивает своих врагов, если те решают позариться на его власть или территории. Если не желают — убивает все равно. И настоящий альфа остается настоящим даже тогда, когда порог переступает смерть, когда переступает страдание или жестокий, возвращающий в бессмертное и больное прошлое ландышевый феромон… У Тора не получается. Тор верит, что Локи не вернётся уже никогда, потому что знает, что не выдержит ни его возвращения, ни всего того, что Локи приносит ему в собственных руках. Локи просто приходит и просто говорит: у него в стране и по миру десятки реабилитационных центров для омег, но он не идиот и он все прекрасно видит. Он знает, что происходит. Он знает все те истории, которые омеги рассказывают о собственной жестокости. Истории, которые беты рассказывают о том, что делают. Истории, которые альфы… Не рассказывают. Настоящие? Кто-нибудь видел их? Они вообще когда-нибудь существовали? Вздохнув, Альферд говорит: — Я пытался не пустить его. Хеймдалл пытался отвлечь его. И, когда он понял, что ему не дадут того, что ему нужно, он сказал, что будет крушить весь особняк до момента, пока ему не откроют чертову дверь и не объяснят, что происходит.       И поверить ему, действительно поверить ему становится сложнее с каждой секундой, потому что Фригг — не такой. Он добродушный. Он определенно гордый и он может быть величественным с той же легкостью, с какой может быть всепрощающим. Но вся его злость, она никогда не бывает буйной. Она жесткая и принципиальная, она несгибаемая.       Она никогда не кричит.       Альферду просто везет. Альферд просто начинает лгать Тору, чтобы опять и вновь — чему-то его научить.       — Он не сделал бы этого… — сморщившись от ощущения омерзения, Тор качает головой и пресекает. Очередную сказку. Очередную дурь. Она поможет ему? Ему не поможет уже ничто, отец же бросает его так же, как его бросает папа, так же, как его на самом деле бросает Фандрал, потому что так и не бьет его по лицу в ответ на все молчание — Тор не станет ничего никуда перепродавать под шумок, потому что Тор продолжит. Через день или два. Ему нужна ещё неделя.       Проходит полтора месяца. То самое, заслуженное, где он, а? Его не существует так же, как и справедливости. Локи теряет всё. У Тора всё остаётся. Мягко, негромко рассмеявшись, Альферд жмурит глаза и в его лице отражается теплая, будто его светло-коричневый свитер, лишь немного пушистая любовь. А после он поднимает одну из ладоней с живота и, медленно загибая пальцы, произносит:       — Десять дорогих сервизных наборов. Содранные гардины в гостиной. Перевернутый книжный стеллаж, — его голос звучит голосом великой, великой, великой любви и улыбка никуда не теряется. Он явно получает искреннее, невероятное удовольствие, но вовсе не от вытягивающегося лица Тора — этого так и не происходит. Тор лишь стискивает зубы, дергает головой ему в ответ, отказываясь. Признавать, принимать, впитывать любую новую информацию, что уже подводит его к произнесенному Альфердом вслух — это не было везением. Просто Альферд выбрал. Просто Тор был не способен сделать нечто подобное. Концепция, или конструкт, или ложь о правде — «на самом деле». Тору нужен был день, или два, а лучше бы выстрел в упор, но Локи не был и никогда бы не стал настолько милосердным. Или просто не стал бы таковым для него? Правда была в том, что он мог забрать, он мог изъять, он мог разрушить, но он просто ушел и это было самым большим — он забрал себя. И Тору нечего было поделать с этим. Тор не мог ничего больше, Хелл же был прав: оставить Локи в покое, вот что было по чести, только и оно, жестокое и больное, уничтожающе беспомощное, не было тем, что действительно могло бы быть заслужено. Не было тем, что привнесло бы и равновесия и справедливости. Разрушенный мир и потерянный феромон против всего его цельного поднебесья? Опустив руку назад к животу, Альферд сплетает пальцы спокойным, легким движением, ерзает в кресле расслабленно. Со смеющейся, полной любви улыбкой говорит: — К моменту, когда он собирался выбить стулом окно, Хеймдалл не выдержал и согласился. Тебе не довелось видеть этого, но на самом деле… Фригг действительно может быть страшен в гневе, если знает, что это необходимо. Может быть страшен в нем настолько же, насколько может быть бережным и заботливым, — поверить ему сейчас значит согласиться с ним, но согласиться с ним значит признать — наказания не будет. Полновесного. Необходимого. И обязательного. Ничего больше не произойдет. И Альферд будет все так же считать его своим любимым ребенком, и Фригг будет все так же его любить, и Фандрал будет временами смотреть на него грустными глазами в ожидании тех слов, которые Тор не будет произносить, потому что не собирается признаваться — он умирает здесь. От этой беспомощности. От этой двойственности, что множится в его голове лживыми и честным лицами Фемиды. От этой боли и всего этого предательства. Как смеет он, на что ещё имеет права, поле того, как мыслит, что Локи не должен пострадать, и после того, убивает его сам?! Пожав плечами, будто все то было случайностью, Альферд говорит: — У меня не получилось остаться одним из тех несуществующих настоящих альф, когда он вошел в этот кабинет под утро нового дня и нашел меня зареванным на полу. У меня не получилось стать им же вновь на следующий день… Я не помню, как долго я плакал у него на коленях. Но я же никогда не забуду, как он плакал вместе со мной. Наплевав на мой статус, мою власть и все то остальное, что может быть присуще любому альфе, — Альферд больше не улыбается. Все его спокойствие, вся его статная, благородная старость. Он покачивает головой без лишней задумчивости, оглядывает Тора без презрения. Безусловная, безусловная, безусловная любовь — она смотрит прямо на него, желающего то ли зарыдать, то ли заорать, сорваться с места и крушить все подряд, все, что под руку попадется, только бы вытребовать, наконец. Равновесия. Справедливости. Наказания. Всего того заслуженного… Оно не приходит к нему. Оно к нему не придет. Оно никогда уже к нему не вернётся. Альферд говорит: — Ты считаешь, что мне повезло, и ты волен считать так, но когда Фригг ушел от меня, я просто выбрал не возвращаться в тот мир, которому очень нужно как можно больше моих налогов, моя работоспособность, моя ярость, моя власть над теми, над кем я могу ее учинить, и все остальное, но не моя жизнь и не мое счастье. Благодаря Фриггу этот мир просто перестал быть привлекательным для меня.       Просто содрать придушивающий белый, накрахмаленный воротник. Просто снять с себя кожу. Просто? Тор выдыхает без желания действительно дышать и закрывает глаза, все же не выдерживая первым — того взгляда, которым отец так и смотрит на него. Взгляд принятия. Взгляд понимания. Взгляд отказа приносить наказание. Взгляд отказа спасать? Они занимают его сторону и они же помнятся Тору моральными, они помнятся Тору добрыми и сердечными, только вот незадача — они принимают его сторону. Сторону зла, сторону жестокости, сторону этого непомерного, раздутого лицемерия и ту самую сторону, среди территорий которой Локи отшатывается, раскрывая глаза в первозданном, хрупком и разбивающемся вдребезги ужасе, когда Питер произносит: он не пахнет. Больше, именно в тот момент или никогда уже? Альферд все ещё любит Тора так же, как любит и Фригг, и Тор не чувствует того мгновения, в котором утихает злоба, ощущая совершенно иное.       Кровожадная, жестокая и безвыходная беспомощность пожирает ту злобу. Откусывает ему пару рёбер. Отдирает дикими клыками нижний край правого легочного мешка. Перегрызает кишки и связывает их концы вместе, будто бы никто не заметит. Та самая беспомощность… Любой отзвук нестабильности OdinsonGroup разойдется эхом по поверхности, по пространству и вылижет небо до идеального-белого цвета пушистых облаков. Любое движение, любое слово, любая — слабость. Фандрал предлагает ему страшное, быть может, пытаясь оставаться хорошим другом, но вряд ли понимая: там, где он может позволить себе отказать миру альф, созданному для альф, в любых оплатах по счету, Тор не имеет права уйти из ресторана. У Тора нет этой возможности. От него зависят сотни сотрудников в Bucharest Tower Centre. От него зависит ещё больше тех, кто работает не в офисе, а на своих рабочих местах на производствах. Они открыли новый отдел, они вышли в новую отрасль и они не справились? Значит отдел планирования не работает. Значит отдел аналитики не работает. Значит иные отделы, иные отрасли, все остальное и все вместе — стабильность этого оказывается под вопросом мгновенно. Адекватность Тора, все его способности, всё его умение распоряжаться властью, кадрами, средствами, временем и тем путем, по которому лучше всего вести компанию в большим денежным оборотам и расширению… Дефолт или банкротство?       Тор должен оплатить счет.       Фандрал просто выпивает свою бесплатную воду и уходит, потому что может уйти.       Фандрал просто предлагает ему — по-тихому. Без шума. Без лишних телодвижений. Побег, что не является спасением, или спасение через трусость? Фандрал вслух предлагает ему спасти собственный мир, безмолвно предлагая просто признать: это является тем, что Тор действительно может. Это является тем, на что он ещё способен. И это спасет его мир, его власть, его компанию… Сам он ведь все равно сдохнет среди этого бурелома, не так ли? Или среди лицемерия. Или среди иллюзорного запаха чужого лавового феромона, что будет преследовать его так же долго, как долго Локи будет вдали и будет отказываться возвращаться, то есть — всегда. Или среди невозможного, немыслимого по степени агонии переживания: он продал то, что согласился защищать, и никто не спросил с него за весь полученный доход.       Спрашивать с него просто отказались. Его просто признали, приняли и отмолчались.       — Ты все ещё гордишься… — его взгляд ускользает прочь, цепляясь за единую точку среди пространства отцовского кабинета. Заполняющиеся беспомощностью вновь руки расслабляются. Разглаживается печальная линия плеч. Тор не собирается — делать многое; Тор же спрашивает то, что договорить ему не удается. Если Альферд ответит согласием, это ранит — ничего не воздаст. Если Альферд ответит отказом, произойдет ровно то же самое. Тор прикрывает глаза, морщится вновь, в который только раз, и бесшумно, тяжело выдыхает. Не слышать, не присутствовать, уйти прочь или забрать назад уже произнесённые слова… Все рушится — не так, как должно. Все разваливается — не так, как обязано. Все то, что он не собирается делать, он делает все равно, не успевая удержать под расшатанным контролем каждое первое устремление. И мысль глаголет где-то внутри: если из совета директоров уйдёт один, с этим можно будет жить.       Если уйдут все, Тор похоронит все то, что было дорого ему всю его жизнь, все то, что было дорого его отцу и отцу его отца.       Но в любом случае и на самом деле — по крайней мере ему не придется вновь хоронить Локи, потому что Локи мертв уже.       Медленно, тяжело вздохнув, Альферд поскрипывает кожей кресла, когда тянется телом вперед или когда встает с него. Тор, конечно же, не видит. Тор не будет смотреть, Тор не желает слышать и Тор не может позволить себе — трусость или похороны? Ничто из этого. Ничто вовсе. А после звучит:       — Я воспитывал тебя. Я растил тебя. И, передавая тебе свое дело, передавая тебе дело всей нашей семьи, я никогда не сомневался, что ты сможешь справиться с ним. Что ты продолжишь его и сделаешь много больше, чем смог сделать я или мой отец, — Альферд произносит слова медленно, вдумчиво и спокойно, и каждое из тех слов звучит обещанием, которому Тор не верит. Глаза открывает все равно. И голову поворачивает. И видит: Альферд действительно подаётся вперёд, укладывает локти на поверхность своего стола — в лице все равно не меняется. Пока каждое его слово подводит к главной, важнейшей, но недостаточной реплике о разочаровании, в уголках губ мелькает нежная, сердечная улыбка. Тор не верит. Ни ему. Ни в него. Ни в себя. Ни в то, что действительно сможет жить ещё хоть сколько-нибудь… День или два? Локи оставляет ему все то сломанное, что Тор ломает сам. Локи уходит и оставляет его, обходя по окружности собственной лавовой волной. Милосердие? Жестокость, что остается безнаказанной. Жестокость, которой потворствуют и Фригг, и Альферд, и даже Фандрал. Продать, продать, продать отдел — без огласки и под шумок. Любить, любить, любить Тора — бросить Локи гнить и подыхать. Пожав плечами, будто то вовсе не сложно, будто то совершенно не обременительно, Альферд говорит: — Я буду гордиться тобой всегда, Тор, пока ты сам будешь гордиться собой. Тем, что ты делаешь. И тем, как именно ты это делаешь.       Гордится ли Альферд собой сам? Он приносит Тору безусловную любовь, которой Тор не заслуживает. Он приносит ему нежность и заботу. А ещё, конечно же, тупые, тупые, тупые сказки, которые не могут ничему научить, потому что являются — сказками. И глядя отцу прямо в глаза, Тор кривится в очевидном, почти тошнотном омерзении беспомощности, а после поднимается с кресла и уходит прочь, не собираясь прощаться. Не собираясь отдавать ни грамма уважения. Не собираясь отдавать никаких почестей.       То самое возмездие, за которым он приходит, то самое наказание, та самая справедливость — она не просто звучит, она дышит и живет словами Локи о том, что ее не существует. Ее просто нет. И Фригг потворствует. И Фандрал потворствует. И Сенд потворствует тоже, потому что точно знает, что Тор не прочел ни единого из тех трех обосраных исследований ООН. А Альфред говорит: будет гордиться в любом случае, если Тор будет горд.       Что бы Тор ни делал? Если Тор продолжит? Омерзительные, презренные и лживые, но с поганой, безусловной любовью в вытянутых вперёд ладонях — они спускают ему с рук это, они спустят ему с рук что угодно, и справедливость не возродиться, та самая справедливость, которая обязана существовать, благодаря им останется мифическим зверем.       Но, впрочем: у Тора все ещё есть его работа, у Тора все еще есть его власть, его поднебесье, его статус и определено предостаточно денег, чтобы купить себе какой-нибудь задрипанный бестиарий.       Тот самый, что сможет привести справедливость в мир. Тот самый, что установит вновь первый, статичный закон — равновесия и равенства. ~~~