Не нуждаясь в любви

~~~       Громадный букет ярко-алых, почти вызывающих роз, который показывается ему на глаза, как только Тони вытаскивает его с пассажирского сиденья собственного автомобиля, злит ничуть не меньше, чем все происходящее. Свежие, будто бы только срезанные цветы дорогого сорта. Стойкий и сладкий цветочный запах. Для общей картины не хватает разве что Тора, чтобы кто-то блевал от этого смрада, стоя на фоне, но Брок более-менее справляется за него.       — Пиздец… В этот раз я, пожалуй, пропущу похоронную церемонию, — вот что он говорит сейчас, разве что высунув голову из-за приоткрытой водительской двери G-Wagen’а и тут же спрятавшись назад в лучших традициях всех напуганных до усрачки улиток. Ему в ответ Локи лишь губы кривит, многозначительно и презрительно, мысленно же помечает как-нибудь дописать ещё один пункт после последней строчки альфьего бестиария.       «Как вид, охренительно боятся, что декоративные цветы отгрызут им яйца.»       Может ли быть что-то подобное в реальности? Именно в ней прямо сейчас они с Тони приезжают к воротам поместья Лафейсонов почти одновременно. Именно в ней вчера и среди полудня всем и каждому становится более чем достаточно второго предупреждения. Все равенство и весь нулевой перевес ублюдков в гражданском и с оружием вываливаются прочь за дверь Aequalitas, разбавляя гнетущее, сгустившееся в кофейне молчание долгим, почти надрывным перезвоном колокольчика на входе. К общему счастью и общей живости никто не допускает мысли о том, чтобы оторвать его.       Родригес, проходя через дверь, конечно же, порывается — Джек дает ему подзатыльник такой силы, что становится удивительным, как этот идиот не пропахивает каменные ступени носом. Но все же не пропахивает. Спотыкается разве что под аккомпанемент тяжелого вздоха Брока. Сидящий спиной ко входу Тюр всего этого даже не замечает.       Сидящий спиной ко входу Тюр остается в живых отнюдь не потому что говорит:       — Здесь документ о передаче всех твоих прав тебе, я подписал по праву старшего. И так же здесь… — та самая папка, что наводит слишком много шума. Та самая папка, что обнажает какую-то паршивую правду, опускаясь на поверхность стола. Стоит ли Локи действительно злиться на себя за то, что, помимо Тюра, он остается единственным, кто не тянется к пистолету? Злиться на себя не получается вовсе. После всех прошедших недель. После всех прошедших лет. Но весь этот цирк, все это представление, на которое он даже не покупает билеты… Это злит вчера в течение того часа, который он просвещает разговору с Рексом, помогая тому успокоиться и убеждая его фактами, фактами, фактами, что ничего подобного больше не случится и вопрос решен. Это злит вчера весь оставшийся день, и до самого вечера, и среди ночи злит тоже. От этой злости мохнатому Бальдру отвлечь его не удается даже когда тот приносит всех своих игрушечных мышей в его постель, выкладывает их перед ним и очень внимательно, молча смотрит.       Требует поиграть с ним? Локи играет. Локи отказывается говорить с Броком, после ухода Тюра. Локи тратит час на то, чтобы успокоить Рекса. Локи отписывает Тони краткое сообщение с фактом — в новом дне они едут навестить Фарбаути. Обсуждается ли это? Ему самому эта поездка не нужна. Не после той лжи, что папа оставляет ему, боясь вряд ли за него, но точно боясь его реакции. Не после всех лживых какой-то собственной частью писем. Десятки изнасилований, годы взаперти и четыре нежеланных ребенка — в глазах Фарбаути, который честно и искренне любит его где-то в далеком прошлом, Локи все же оказывается достаточным идиотом, чтобы не понять всего чужого желания убежать.       В реальности отлично его понимает. Настолько же, насколько не нуждается в отдаче любых почестей или в разговоре с Тюром, но довести тот то ли до ума, то ли до абсурдного безумства во вчерашнем дне все же приходится. Тюр ведь расщедривается аж на то, чтобы вернуть ему его права на законодательном уровне? Тюр является кретином. Тюр является ублюдком и мразью долгие-долгие годы и остается им, даже когда добавляет:       — Это единственный и последний экземпляр твоего личного дела. Вся информация о тебе, что была у Лаувейя, — взгляд глаза в глаза, спокойная твердость интонации и та самая папка цвета охры, которую он подвигает к Локи по столу. Слишком далеко руку не протягивает, потому что у него все ещё есть оба глаза и потому что он прекрасно видит: собственной ладони с рукояти пистолета Брок не убирает. И ему, в отличие от Локи, не составит труда выстрелить. Так же, как в прошлом он успевает отгрызть Тюру ухо? Бешеный пес то ли с сомнительной моралью, то ли без нее вовсе, он пытается выпросить у Локи минуту на разговор о своем возлюбленном Алжире вчера, после ухода Тюра, он же точно попытается сделать это вновь сегодня. И вопрос о том, за какие, ну, за какие такие сраные заслуги Локи его все ещё терпит, злит ничуть не меньше, чем все происходящее.       Вонючее милосердие Тюра и отданные на законодательном уровне права или очевидно подстроенный взрыв в военном комплексе к югу от четвертого сектора? Все сгоревшие личные дела? Все меняется, но что-то остается неизменным — Локи отказывается верить. Локи отказывается вляпываться в эту херь вновь, чтобы после огребать. Тюр желает встретиться и они встречаются, потому что желание альфы в мире, для того альфы созданном, является законом, но ещё Тюр желает отдать… Локи еле хватает выдержки, чтобы не кинуться на него через стол. После всех лет? После всех побоев? Брок определенно является почти такой же мразью, как и Тюр, но по крайней мере произносит то, что Локи сдерживает, только бы просто не сорваться: стучи, не стучи, изнутри никто не откроет.       Тюр же отдает ему все. Право голоса, право на перемещения за пределы страны, право на принятие решения о прерывании беременности, право на открытие собственного дела и даже право на получение образовательной степени выше бакалавра… Эти, все остальные, все существующие права и каждое из тех, которые Тони подделывает для него ещё годы назад, выплачивая вряд ли мелкую сумму, чтобы Локи внесли в базу, как обособленную и самостоятельную единицу. Как так случается, что Лаувей позволяет ему это? Ту самую конфету иллюзии настоящей жизни, что он отдает Локи, он же выставляет на таймер, отмеряя время — когда нужно будет ее забрать. Когда яд свободы подействует. Или, быть может, когда внимание будет усыплено достаточно.       Так или иначе — итог. В том итоге, в том сухом остатке внимательных, точно безмолвно умоляющих о чем-то глаз самого Тюра, он отдает Локи его права, он отдает Локи безвозмездно и взрыв, и сгорающие архивы, он отдает ему опаленные, мертвые диски с гигабайтами данных, он отдает ему всё. Локи спрашивает, не касаясь папки и единым пальцем:       — Что ты хочешь взамен? — потому что у всего того, что не является омежьей жизнью или жизнью беты, всегда есть высокая цена. Потому что та цена должна быть уплачена. Сотрудничество или договоренности? Тюр сжигает военным комплекс, Тюр сжигает архивы и данные, а ещё будет подавать прошение о смене профиля, но так и не говорит, куда пропадают все те, кто сидел в клетке и кого таскали на опыты. Их он, вероятно, сжигает тоже, Локи же притворяется не заинтересованным вчера, Локи же ни вчера, ни сегодня вовсе не пытается притвориться, что ничто из происходящего его не злит. Вот так просто? Вот с этой омерзительной легкостью? Он ждёт из недели в неделю, что они придут, он ждёт их прихода полтора месяца, пока Тюр берет Бюлейста на поводок и пока разгребает те завалы, что оставляет после себя Лаувей. Для чего в действительности делает это, чего ждёт взамен, за что хочет продать… Истинная, настоящая свобода? Локи не верит ни ей, ни ему вовсе, даже когда Тюр отвечает:       — Ничего, — сидя прямо напротив него посреди Aequalitas и со спокойным, твердым, с тем самым, будто бы вовсе не умоляющим взглядом, Тюр отвечает ему. Не добавляет ничего. Прекрасно видит, что Брок так и не убирает ладони с рукояти пистолета, лежащего на столе. Локи всматривается в его глаза тогда ничуть не пристальнее, чем всматривается в фигуру Бюлейста, замершую на пороге главного входа в поместье, прямо сейчас. Будто метафоричной издевкой, тот вход и та открытая дверь разделяет весь дом на две половины: обгоревшую, черную от копоти, изувеченную и ту, другую, что является все такой же целой, как и прежде.       Целой, но все же пошарпанной и старой даже на вид.       — Я приеду завтра в полдень в поместье. Вместе с Тони. К папе на могилу, — вот что Локи говорит с минуту спустя вчера днем, глядя Тюру прямо в глаза, и это становится очередной вещью, которую он делает вовсе не для себя. И это же злит. И это выбешивает до сжимающихся зубов. Только отказаться так и не получается. Хотя бы потому что он не должен Тюру ничего, но Тюр должен ему? Тюру хватает ума не произносить ни единого слова о Бюлейсте. Тюру хватает ума не выпячивать вперёд прячущуюся под полой форменной куртки кобуру с пистолетом. На удивление, он приходит не угрожать, Локи же вовсе не интересует — ни весь его взгляд, будто бы и правда умоляющий, будто бы и правда просящий, ни все то спокойствие, с которым Тюр отвечает ему. В отсутствие той надменности, которая не звучит, поверить не удается так же, как и во все происходящее.       — Хорошо, — краткое слово, краткий кивок, отсутствие тяжелого вздоха. Тюр выдерживает ещё десяток секунд в молчании вчера, Тюр, разодетый в гражданское, выдерживает две минуты сейчас. Остается стоять у основания мраморных, чуть запекшихся перил, ведущих ступенями на внешнюю террасу. Остается ждать. Что они подойдут к нему? Локи не желает подходить и к Тони, но идти порознь на достаточно далеком друг от друга расстоянии является опасной, опасной, опасной глупостью.       Как много времени Тюру потребуется, чтобы вызнать, что у Локи никого не осталось? Оно вряд ли требовалось ему когда-либо. Он точно знает все уже и так. На условия единого посещения соглашается — то посещение является необходимым для Тони. То самое посещение, та самая поездка, в которой Локи совершенно не нуждается.       Приезжает сейчас, чтобы проконтролировать, но с минуту назад губы все равно кривит Броку в ответ так же, как и вчера, когда Тюр поднимается из-за стола, когда Тюр уходит, забирая от входа в Aequalitas всех своих, и когда Брок поворачивается к самому Локи. Сказать что-либо не успевает. Только рот открывает, напряженный, все так и держащий ладонь поверх рукояти пистолета — Локи кривит губы в отвращении ему в ответ и просто уходит прочь, к себе в квартиру и к Рексу. Папку, конечно же, забирает, чтобы среди ночи сжечь ее на заднем дворе, не читая. Всю и полностью.       И вместе с подписанным высокомерной подписью власти листком об отданных правах.       Запахнув пальто покрепче, чтобы было не так холодно среди всего достаточно погожего и нежного дня конца марта, он поводит носом, ещё один, крайний раз прочесывает взглядом территорию поместья. Они под руку то ли с Тони, то ли с тем громадным букетом, который альфа несёт, переступают границу калитки ещё с пять шагов назад, но с того момента ничего не меняется. Облачное небо молчит. Алые розы смердят. Самодовольный Брок самодовольно сидит в машине, радуясь, что ему удалось избежать вонючей похоронной процессии. Тюр — просто поджимает губы, успевая обернуться к Бюлейсту на миг.       О чем они говорят? Бюлейст скалится ему в ответ, дергаясь на пороге поместья так, будто вот-вот перескочит его и кинется на Тюра с кулаками. Ответных слов не отдает. И молчит. Ровно так же, как облачное небо? Локи втягивает голову в плечи по ходу и без лишней болтовни указывает в сторону пролеска, находящегося за поместьем — не говорить с Тони, на Тони не смотреть, не позволять Тони подумать о том, что что-то изменилось. Вроде какой-то части, вроде всего или ничего вовсе. Тони пишет ему вчера единственный вопрос: что Локи сделал? И этот вопрос остается без ответа. И этот же вопрос не содержит в себе любой чужой благодарности.       И он же — просто охренительно злит.       Все ведь оказывается разрешено столь просто? В это не верится. Это является и ложью, и злом, и опасной, слишком сладкой сказкой, на которую Локи не станет соглашаться. Как много личных дел Тюр забирает из архива до того, как сжигает тот. Куда деваются все те, кто пролеживал сутки напролет на кушетке для опытов. И Бюлейст — все ещё сидит на поводке, но что случится, когда тот поводок будет выпущен? Подняв воротник черного пальто, он пересекает территорию поместья на значительном расстоянии от главного входа и отказывается ошибаться в любом собственном домысле — Тюр ждёт, что он подойдет. Тюр ждёт от него, немыслимо и устремленно ждёт чего-то определенного, пускай даже его глаза во вчерашнем дне лгут, что не ищут ни удовлетворения мольбы, ни прощения.       Посмеет ли потребовать всего этого звучно и вслух? На самом деле ветер конца марта оказывается не таким холодным, как говорит Брок. На самом деле нынешний день выдается очень даже теплым, как говорит Брок. На самом деле — Локи стоит его уволить, но Локи же оставляет его, именно к этой мысли возвращаясь снова, и снова, и снова в каждом из прошедших дней. К ней же возвращается и полтора часа назад, когда Брок заезжает за ним и быстро, но многозначительно осматривает выглядывающее из-под ворота толстовки горло водолазки вместе с надетым шерстяным пальто.       Брок точно ждёт, что Локи успеет запариться в салоне автомобиля за время их поездки.       Локи просто отказывается произносить вслух — ему нужно к Питеру. Что-то сломалось. Что-то сломано. Что-то, что-то, что-то никогда уже не получится починить? На самом деле Тюр врет, на самом деле все происходящее является диверсией, на самом деле сам Локи просыпается под утро в ознобе, потому что успевает простудиться, а ещё забывает померить температуру. Или не находит термометр. Или его отвлекает мохнатый Бальдр. Или — что угодно иное. Эмоциональное состояние, что является очень валидным в соотношении с пережитым стрессом. Вероятная, простуда. Проблемы со сном, общая тревога и, между прочим, его феромон по итогу возвращается.       Ничто из этого не является странным.       Только мысль остается все равно: что-то сломано. Что-то определенно точно не в порядке.       Тони так и не спрашивает у него ничего. Лишь кивает, ещё там, за ограждением поместья. Лишь смотрит слишком долго и в упор, не пытаясь спрятать воспаленных то ли с ночи, то ли с утра глаз. Алый цвет роз ведь очень идет им, всем этим полопавшимся капиллярам? Самое главное — Тони не пытается пиздеть, Тони идет следом за ним, Тони не останавливается и не задаёт любых тупых вопросов. Как так вышло, что они здесь делают, как надолго они могут остаться или… Вот так просто? С такой охренительной легкостью? Из года в год, из года в года, из года в год — Брок говорит это, Брок выдает тот контекст, о котором его никто не просит, и Брок на самом деле не лжет, Локи же просто охуеть как сильно плевать. Алжир или Патрик? Пока дуло остается развернутым в сторону Тюра, пока из-за его спины раздается многозначительных и нарочно громкий хлопок водительской дверью — Брок остается в машине, но Брок же выходит из нее, создавая ничуть не обманчивую видимость присутствия.       Вовсе не собственного.       Точно припрятанной на втором дне багажника снайперки.       Знает ли о ней Тюр? Локи не подходит к нему, Локи проходит мимо, оставаясь на достаточном расстоянии, и все равно совершенно не удивляется, когда слышит, как Тони кратко, с весомым отвращением хмыкает. Потому что Тюр сдвигается с места, Тюр нагоняет их обоих быстрым, бесшумно-тяжелым шагом и равняется с Локи плечом плечу, когда тот заходит за угол поместья. Хватит ли ему такта, хватит ли ему выдержки, хватит ли ему хоть чего-то, чтобы смолчать весь тот пиздеж, что плещется в его глазах — желание альфы фактически является законом. Оно должно быть исполнено и поэтому Локи приезжает на вчерашнюю встречу.       И поэтому же выбивает Тони разрешение на единоразовое посещение мертвеца.       Что из этого является милосердием, что из этого случается во имя спасения — сделать больше четырех шагов дальше за угол у него не получится. Могила Фарбаути уже виднеется впереди, каменным надгробием меж лысых стволов деревьев, ещё не покрывшихся листвой. Другой листвы, опавшей ещё по осени и тоже мертвой, подле нее, правда, нет, но, впрочем — Фарбаути все равно мертв. И Фарбаути уже давно плевать. Как и самому Локи, только Фарбаути — намного меньше зло. И жестоко. И бешено. И гневно намного меньше тоже. За все происходящее сейчас. За все произошедшее вчера и в каждом из прошедших дней всех лет всей его жизни.       Из года в год… Из года в год… Тюр является подонком в абсолютной степени, но даже им является много меньше, чем трусом. Когда он знакомится с Броком, в каком году Брок дает ему выбор и в каком году Тюр лишается части хряща в собственном ухе? Из года в год и даже тогда, когда малейшее понимание ситуации приходит к нему — чтобы пуля спела требуется дождаться пока все не станет абсурдным до крайности и пока Видар не попытается укусить Локи вновь.       Но зато теперь Тюр отдает ему все права! Но зато теперь Тюр взрывает военный комплекс, Тюр сжигает бумажные и электронные архивы, Тюр, блять, заботится и будет подавать прошение о смене профиля всего военного комплекса! Локи же вовсе не собирается ни приезжать, ни отдавать Тони всего этого крайнего милосердия, ни тем более говорить хоть что-нибудь, только злое, злое, злое и жестокое зудит изнутри ничуть не менее яростно, чем весь окутывающий его озноб. Он ведь может быть связан с недоеданием? Больше четырех шагов сделать у Локи так и не получается. Он останавливается. Он чувствует много лучше, чем видит, как Тюр останавливается вместе с ним. Тони же вздрагивает крупно на новом же шаге — он продолжает идти вперёд, по направлению к могиле.       Теперь — он действительно идет. Только Фарбаути уже мертв. Когда-то у Фарбаути была жизнь, когда-то у него были мечты, и планы, и цели были тоже. Когда-то в нем было живо желание изменить, преобразить, улучшить. Принести в реальности больше мира! Всем, что Лаувей заставил принести его по итогу, оказалась лишь очередная война. Тюр с Бюлейстом. Или сам Локи. Но все же и пожалуй — не Бальдр. Прекрасный малыш-Баль. Чудный малыш-Баль. Болезный, болезный, болезный в собственном сердечном выборе малыш-Баль.       — Ну, здравствуй, мой дорогой… Мы давно с тобой не виделись, — Тони доходит до могилы слишком быстро, а ещё говорит слишком громко, и Локи отворачивается тут же почти рывком. Не видит, как огромный, алой крови букет опускается подле надгробия. Слышит, как Тони валится перед ним на колени с хрипящим, еле сдерживаемым рыданием. Но замечает все равно — вряд ли свежую, но бугрящуюся над травой землю где-то у ограды. Будто шрам на плоти планеты, который никто не станет шлифовать и которому никто не принесёт цветов. Будто бы след, что оказывается засыпан, закопан под валяющейся тут и там жухлой листвой прошлого года.       Вероятно, бедняжки Тюр с Бюлейстом успевают знатно умаяться в феврале, пока копают своему ублюдку-отцу могилу в мерзлой земле? Они слишком гордые для подобного. Они точно нанимают людей. Они точно платят им много меньше, чем успевают за всю жизнь Локи заплатить ему самому насилием. Жаль, не сжигают маразматика напалмом или не взрывают пластидом. Вероятно, Локи стоит предложить им, чтобы только посмотреть, как трупные черви разлетаются в стороны фонтаном… Он разворачивается резко и отшатывается прочь, тут же отступая на несколько шагов. Покрытая ознобом ладонь сама собой тянется к карману пальто за сигаретной пачкой и зажигалкой. В поле видимости вновь попадает и территория перед поместьем, и стоящий у черного G-Wagen’а Брок.       Он курит.       А Тюр — молчит и молча следует за Локи, будто привязанный.       Теперь он, конечно же, самый верный пес. Теперь он и тапки принесёт, и права все отдаст, и ничего не попросит взамен, а ещё будет притворяться до крайнего — ему не о чем молить и нечего вымаливать. Лжет ли на самом деле или то является правдой? Локи не собирается, не собирается, не собирается приезжать, но приезжает все равно, все равно сам назначает эту сегодняшнюю встречу, все равно делает это ради Тони. Сейчас же подкуривает, заглушая щелчками колесика зажигалки те сдавленные, больные рыдания, что с каждым новым шагом остаются все дальше у него за спиной.       Трусость Тони не получает награды. Никто не получает ее. Все остаются ни с чем. Из года в год… Из года в год… Так невероятно сложно было прекратить все это раньше, а?! Это не изменило бы ничего, но в этом был весь смысл — это изменило бы всё. И Локи не пришлось бы жить в ужасе. И Локи не пришлось бы видеть белого, выбеленного от ужаса Бальдра с дулом у виска. И не пришлось бы слышать, как пуля пробивает себе путь в лобной кости Видара. И не пришлось бы… Заключать брачный контракт или знакомиться с Тором? Узнавать его? Смотреть на него и видеть именно его? Лучше бы было так, потому что Тор со всем своим больным и воюющим дальним кругом определенно не стоил того, чтобы ради него проходит через подобное хотя бы единый раз.       Тот самый Тор, что выбрал свою войну — вот где он был сейчас, пока Локи пытался покрытыми ознобом губами не выронить на землю сигарету и пока пытался убедить собственные ноги двигаться быстрее. Свалить отсюда. Уйти прочь. Никогда, никогда, никогда не возвращаться. Ему стоило проследить за Тони? В этом дне у него было ещё единое паршивое дело, в этом дне его ждал тот реабилитационный центр на окраине, что уже фактически был почти готов к открытию. Им ещё нужно было, конечно, закупиться мебелью для палат, им нужно было добрать персонал, добрать альф в группы быстрого реагирования и охрану, но фактически… Пустой широкий зал, несколько стульев в круге и стол с пустыми стаканчиками и бутылками с водой. Новый групповой психотерапевт в штате. Четкое, четкое, четкое время.       На самом деле — очередное паршивое дело, которое ему делать не хочется и с которым он не согласен, но которое является таким же блядски, просто охренительно правильным, как и то посещение мертвеца, которое Локи организует для Тони. Вот что ведет его. Вот что движет им. Понятность, прозрачность, мораль, Тюр же ступает подле его плеча шаг в шаг и даже не морщится, слишком хорошо слыша, как Тони скручивает где-то у могилы Фарбаути.       Тот самый призрак, от которого он бежит из года в год, все же приводит его к себе, но ничего уже не требует, не спрашивает платы и смерть его остается бесплатной сейчас так же, как была таковой и вчера. И смерть его будет таковой вечно.       Локи говорит:       — Почему? — не желает. Не хочет. Не собирается. Что бы Тюр ни сказал, это не будет правдой. Какую бы информацию Тюр ни дал, какой бы пиздеж ни выпустил из собственного рта… Пусть тот станет позволением для Локи сорваться на него? Это является хорошим оправданием. Это оказывается выбрано. Тюр же является многим, но остается — странным, странным, странным. Убивает Видара, подписывает запрет первым, взрывает тот ад, что существует к югу от четвертого сектора, за окружной.       А ещё врет, будто не желает умолять — о прощении.       Локи не собирается задавать вопроса. Локи просто в бешенстве. От всего сразу. От всего по отдельности. И от смрада алых роз в частности — всей этой уродливой картине явно не хватает блюющего на фоне Тора, но Локи его не зовёт. Локи ему не звонит и не пишет. Ничего подобного больше не случится. Привычка уйдёт? Тюр вздыхает тяжело и медленно, отступает от него на шаг вряд ли случайно, но от летящего в его сторону табачного дыма нос не воротит. Брок говорит, что сегодня очень погожий для конца марта день. Брок говорит, что сегодня почти не ветрено.       Локи просто втягивает голову в плечи, потому что не собирается отвечать ему так же, как не собирается — ехать к Питеру. До того, как Тюр все же приходит — чтобы не узнавать, что он здоров и в полном порядке, чтобы не ждать Тюра, Бюлейста и всех остальных, кто ещё может прийти, в ещё большем ужасе. Или же чтобы не узнавать, что он умирает и так? Чтобы не узнавать этого теперь. Чтобы просто не знать, чтобы просто не получать на руки контекст так же, как Тюр отдает ему его дело и его права уже.       Папка цвета охры с сухим мягким картоном пустой обложки и безликими, но заполненными листками внутри.       Заполненными не его историей, не его сердцем или духом. Заполненными не всеми его мечтами, не всеми его желаниями. Лишь приговор диагноза — он не собирается делать этого, даже в присутствии уже написанного завещания.       И Тюр говорит:       — Тогда это казалось правильным, — и вот он, его ответ. И вот она, вся суть. Насилие или жестокость? Это просто казалось ему правильным, а после, вероятно… — А потом правильным оказалось другое, — Тюр добавляет именно то, что Локи ожидает услышать от него, но расхохотаться вместе с собственной злобой просто не получается. Тони давится, давится, давится рыданием, захлебываясь смрадом алых роз и призрачным духом того феромона, которого никогда больше не будет существовать, пускай даже Локи забирает себе оба тех, что принадлежали когда-то Фарбаути. В иной форме, конечно же. В ином, мутационном виде. Но оба его — принадлежат ему. А Тюр покачивает головой, и морщится неожиданно, будто болезненно, будто его тошнит, или ломает, или — Локи охренительно плевать. От Тюра пахнет вулканическими испарениями папы и побелкой отца. От Тюра пахнет, потому что он жив, потому что его феромон при нем, потому что у него есть привилегии. И все же пахнет — наполовину тем самыми Фарбаути, над чьими костями Тони притворяется вовсе не рыдающим. Скулит все равно. Передернув плечами и не сморщив носа от нового табачного облачка, Тюр пихает ладони в передний карман толстовки. Тюр говорит: — Я не знаю, как объяснить тебе это. Он натаскивал нас, дрессировал, как собак, а мы были… Мы были слишком малы, чтобы сделать с этим что-то. И он был Защитником, — что-то, что является оправданием. Что-то, что является ложью. Впервые в его, Локи, жизни на Тюре что-то помимо форменной куртки. Быть может, подобное случалось и раньше. Быть может, но явно слишком давно, чтобы это можно было хотеть помнить или хотеть вспоминать. Они были друг другу братьями? Их не было. У Тюра остались сотни вещей, потому что Локи не желал смотреть иначе ни на него, ни на его жизнь. У Локи не осталось ничего, потому что второго или третьего взгляда на все происходящее сейчас просто не было. Медленно, с замершим на губах ознобом и табачным привкусом, повернув голову вправо, Локи позволяет себе — все же посмотреть. Не скривиться тут же, конечно же, не получается, но в лицо ему Тюр не смотрит. Поводит нижней челюстью, поводит головой… Он ведь отвечает на вопрос? Локи хочется кинуться на него и ударить по лицу — где-то с момента собственного рождения. Локи хочется схватить его за плечи, Локи хочется ударить его, убить его феромоном, а ещё вовсе не хочется задавать бездарного вопроса, и все же он задаёт его, много большее желая найти хоть какой-то фундамент всей чужой беспрестанной суете, чем действительно желая дать себе повод для реагирования или дать себя спровоцировать. Сморщившись и качнув головой опять, Тюр вдыхает поглубже и договаривает: — У нас никогда не было достаточно сил, чтобы противостоять его феромону или его влиянию, но теперь… — голову он поднимает в процессе. На новом слове затыкается, потому что находит и самого Локи, и выражение его лица, и его взгляд. Жестокий или насильственный? Тюр убивает Видара, Тюр подписывает запрет на приближение первым… Если бы Локи не согласился на встречу с ним — он пришел бы все равно. Если бы Локи отказал, ему было бы плевать и на закон, и на что угодно иное. Это было базовой причиной, почему Локи согласился. Но отнюдь не это было базовой причиной того, почему ему пришлось напрячь и бедра, и живот, и все собственное тело, когда прозвучало: — Локи… Прости меня. Я не хотел, чтобы все обернулось так, я… — больной карий взгляд с жестоким выражением лица Бюлейста, находящегося где-то на фоне. Или просто на рубеже между давно пошарпаным и уже сожженным? Бюлейст смотрит ему прямо в глаза издалека сейчас, Бюлейст смотрит именно на него, точно поворачивая голову ему вслед, пока Локи пересекает территорию поместья — он все ещё желает ему смерти. Это не закончится. Это не завершится, не пропадёт и не отболит.       Ровно так же, как Тюр, глядящий на него с точно воющей беспомощностью, всегда получит все, но не то — чего желает прямо сейчас.       — Простить тебя? Ты, блять, не хотел, а?! — он напрягается весь и полностью, но все равно дергается Тюру навстречу, тут же чувствую, как горящая сигарета ломается в пальцах. Тот рыжий табачный кончик, что все ещё жив, опадает, попутно обжигая ему пальцы, и Локи отшатывается так же резко, как подается вперёд. Его рот скалится широко, верхняя губа натягивается, показывая не клычки — клыки. Настоящие. Истинно альфьи, потому что жестокие. Потому что полнятся ненавистью и чуть ли не истекают слюной, будто ядом. Тюр ведь желает? Отшвырнув прочь оставшийся в ладони обломок табачной скрутки, Локи не смотрит себе под ноги и не желает даже знать, успеет ли, сможет ли там что-то загореться. Все — уже проклято. Все — уже сломано. Все — не в порядке. Он может спать под таблетками последние две недели, он не может согреться сегодня, он не может, не может, не может просто перестать отвлекаться от внешнего на то внутреннее, что звучит: что-то сломано. Но Тюр ведь желает, верно? Вскинув руку, Локи указывает на него подрагивающим от озноба пальцем и почти рычит: — С удовольствием. Давай вот как договоримся: в следующий раз, когда ты увидишь, что я собираюсь подохнуть. Просто. Оставь. Меня. Умирать, — та самая подпись поверх документа запрета на приближение. Тот самый выстрел, что остается у Видара меж глаз. А ещё — вся та жестокость, которую Лаувей записывает на видео, которую Лаувей оцифровывает, которую Лаувей сохраняет для будущих поколений. Вот чем Тюр является. Вот какими глазами смотрит на него, пока Локи чеканит каждое собственное слово, выплевывая их почти устрашающим, точно бешеным шепотом. Чтобы только не пробудить мертвых? Чтобы просто не мешать Тони рыдать на фоне. Чтобы просто не мешать Бюлейсту стоять и смотреть в упор на фоне. Чтобы просто не мешать Броку курить на фоне. Стал бы Тор блевать? Локи хочется помыслить о том, что они забирают у него даже его, но это является ложью — Тор отказывается оставаться сам. Тор же гонит его. Тор выбирает войну, и пускай даже Локи никогда не желал быть выбран против кого-то другого, пускай даже никогда не собирался устраивать какие-то бездарные соревнования, чужой выбор все равно — убивает то ли его, то ли какую-то его часть. Оскорбительный. Жестокий. Обнажающий всю ложь. Дернув головой в попытке вытрясти прочь каждую из этих мыслей, Локи сдергивает и руку вниз, тут же стискивая ее в кулак. Тут же — обрубая крайней, первой и последней, единственной собственной клятвой: — И после этого я тебя с охренительно огромной радостью прощу.       В тот следующий раз, который точно случится. В тот следующий раз, который обозначится именем Бюлейста, или именем лжи о последнем личном деле, или любым иным именем — это произойдет. Локи же не желает знать ответа, не желает задавать вопрос, но нужда, злая и жестокая нужда потребовать за тот самый миг, случившийся тринадцать лет назад, оказывается больше его самого. Обвинить, осудить и призвать к ответу. Потребовать оплатить то, что оплатить уже не получится — потому что Тюр отворачивается резко, не выдерживая его взгляда. Его лицо искажается, на самом деле просто каменея. Пустая, спокойная, выхолощенная маска военного. Он ничего не чувствует. У него не болит. Но правда на самом деле много грязнее.       Он есть альфа; Локи же никогда не посмеет мыслить с большой буквы. Все их привилегии — дерьмо. Вся их власть — пуста. Но вся их вина очевидна, и у них не получится от нее отмыться, и Тони будет рыдать у могилы Фарбаути ещё пять минут, ещё полчаса, ещё час или больше, и у Локи не получится тоже. Сбежать просто или сбежать от того разговора, который Брок в себе не удержит?       У Локи не получится ничего больше. У Локи не получится уйти от этого никогда.       И мыслить о всей жизни Тюра так же, как о степени ее изувеченности, он не собирается — пока альфье будет стоять, и будет довлеть, и будет властвовать над всем остальным. Омежьим или принадлежащее бетам? Вероятно, через час-полтора времени у Локи будет сломан нос. Вероятно, через час-полтора у Брока в магазине станет на один патрон меньше, но все же выстрелить в упор он не посмеет. Вероятно — потому что мир альф, созданный для альф, устроен именно так.       Кричит ли Бюлейст посреди конференц-зала воем боли и агонии? Просит ли Тюр прощения, глядя на него с болью и агонией? Если потребуется, все это забудется мгновенно, если потребуется, на каждое действие, на каждое слово и на каждое лицо будет надета точно такая же выхолощенная маска, как и та, что появляется на лице Тюра сейчас. Он ничего не чувствует. У него не болит.       И он — отворачивается.       Но Локи, не имея ни привилегий, ни тепла, ни уверенности не то что в завтрашнем дне, в будущем часе времени, смотрит на него в упор. Поджимает губы. Стискивает зубы, выдыхая с рычанием. А после бросает почти лающей интонацией:       — Я поехал по делам. Но Тони — останется здесь так долго, как ему будет нужно. И выйдет отсюда живым и невредимым. Я понятно выразился, Тюр? — он желает быть кратким и не собирается — делать сотен тысяч вещей, но вся его суть, не омежья, не имеющая с омежьим ничего общего, она вынуждает и требует. То самое, что является правильным? Тони выбирает бежать, закапываясь в том выборе, и другого не предполагает — он есть альфа. Он есть самовозведенная на пьедестал вершина пищевой цепи. Он забирает, но никогда не просит. Локи — просто дает.       Но отданное сегодня является той же милостыней, которую он оставляет Тору.       И которой Тюру не отдаст никогда, потому что это выше, больше и это не может существовать. Просто не сможет родиться. Просто не будет к тому рождению допущено так же, как Локи оказывается не допущен к смерти.       Не имея возможности перевести к нему взгляд, Тюр отвечает краткое:       — Да… — с булькающим, жестоким хрипом. С увлажняющимися глазами. Брок ведь говорит, что сегодня не так уж ветрено? Брок просто пиздун. А Тюр не ревет или по крайней мере не начинает до момента, пока Локи не разворачивается на пятках и не направляется в сторону калитки на границе территории Лафейсонов. Кого? Кого-то определенного? У них четверых не было ничего и никогдаю кроме этой поганой общей фамилии. У них ничего не осталось. Четыре сироты с разными ролями, с разными историями и всё равно все — мертвые. Тюр отвечает ему и этот раз становится первым из тех, в которых Локи ему действительно верит.       Чрезвычайно надеется, что других не случится.       Локи отказывается прикладывать к этому собственную руку. Бальдр ведь остается жив? И его секрет остается при нем. Но все они остаются просто. Мертвый папа. Мертвый отец. Тогда это кажется правильным, не так ли? Потому что Локи убивает, убивает, убивает Фарбаути, но на самом деле потому что Фарбаути является лжецом, потому что Фарбаути сбегает, потому что Фарбаути не выказывает уважения — об этом Лаувей никому не рассказывает. А тому, что рассказывает, все верят. Но кроме той поганой, паршивой веры, у них нет ничего или по крайней мере не было. Появится ли теперь? Он оставляет взвывающего резко и жестоко Тони прямо у могилы того призрака, что никогда на самом деле его уже не оставит. Он оставляет Тюру клятву простить при едином, определенном условии, а ещё оставляет разломанный надвое и упавший в жухлую, мертвую траву бычок, но все же оставляет — и его тоже. Видит, как Бюлейст отшатывается прочь от порога, прячась в своей клетке дикого, жестокого зверя, скрываясь за ее порогом и хлопая дверью с оглушительным грохотом.       Тот самый ветер, которого сегодня будто бы вовсе и нет, пытается унести этот грохот так же, как вой Тони, но у него не получается.       Локи просто уходит, делая то, что обещал тысячи раз — никогда, никогда, никогда сюда не возвращаться.       Что-то меняется? Тюр больше ничего не сделает, сам Локи не доедет до Питера. Что-то сломано уже. Что-то доламываете с каждым новым днем. Его феромон возвращается к нему — его бьет озноб с полтора часа назад, когда он выходит из дома, его бьет озноб сейчас, когда он садится в машину Брока. Захлопывает дверь, не поворачивая головы к альфе, что уже ждёт его на водительском месте. Одергивает завернувшийся край пальто, скрещивая руки на груди и не пытаясь притвориться, что не закутывается в него. Не пытаясь солгать вовсе — озноб выжирает его нутро с самого пробуждения и вряд ли когда-нибудь закончится.       Он умирает? Острые скулы, чуть запавшие глаза, истончившиеся запястья. И ярко-голубые вены той крови, что на самом деле не содержит в себе никаких привилегий. Брок отъезжает от места, на котором паркуется пять минут назад и на котором парковаться вряд ли можно, сразу же. Брок выкручивает обогреватель сидений на максимальную мощность. Брок же говорит:       — То, что он сказал, про Алжир вчера… — тот самый пиздеж, что может долго притворяться мертвым, но никогда таковым не останется. Локи не собирается делать многое и делает все равно, и все равно продолжает, пускай даже видит: это не несёт мира. То было самозащитой? Он продал все, чтобы Бальдра не тронули. И та цена оказалась непосильна. И Бальдр остался жив.       И все выгорело, но Тим — собирался оставаться избранным, выбранным, помеченным привилегиями до самой смерти Баля. В том, что она должна была случиться первой, никаких сомнений не было.       Как и в том, что через час-полтора его собственный нос, вероятно, будет сломан? Брок говорит, но так и не договаривает, потому что Локи взрывается тем самым хохотом, злым и безжалостным, которого вовсе не успевает предугадать. Локи запрокидывает голову, забывая о ремне безопасности, забывая об всем и всех. Беспрестанный, бесконечный, бессмертный пиздеж… В нем нет ничего веселого, только градус абсурда не снижается. Теперь Брок трусится за каждую херню, которая всплывает, потому что, когда Локи говорит ему рассказывать все, он рассказывает — ровно столько.       Потому что Локи не спрашивает его о прошлом. Потому что Локи насрать на все, что его не касается. И ровно по этой же причине Брок трусится, и трясется теперь и точно знает — выстрела не будет, но в следующий раз никто не примет его назад. Милосердия, или милостыни, или пожертвования, ничего и этого больше не случится. Все это случается не потому что он хорош собой и не потому что он действительно является одним из этих, поганых, одним из альф, но потому что он классный торгаш. И его пиздеж бесконечен. И его пиздеж бессмертен.       И он, конечно же, может всё объяснить — к настоящему моменту Локи знает всё необходимое уже и так. Повернув к нему голову резким движением, щелкает зубами, отгрызает голову собственному смеху и почти даже не рычит:       — Скажи мне, пожалуйста, вот, от одного до десяти, насколько большим идиотом ты меня считаешь, а, Брок? — то, что случилось с Патриком, и то, что потребовало от Патрика времени на восстановление. То, что лишило Тюра хряща уха, и то, что ещё могло лишить его большего. Все то, что было Броком — дикий, бешеный, ничуть не ручной. Вежливый и уважительный с омегами в центрах. С твердой рукой власти, не предполагающей полумер. Единая омежья просьба значит увольнение — никого и никогда не переводят в другой центр. Все, что предполагается как угроза, оказывается вычищено под корень. Но правда в том, что он сам — является ею тоже. И Локи ненавидит его за это так же, как и других его рода, так же, как и других в камуфляже, в форме и с заполненной, сытой, но голодной до крови кобурой. И Локи же выщелкивает слова, впиваясь взглядом в его напряженную, стиснутую нижнюю челюсть: — Я не знаю, что там было. Но я знаю, почему ты здесь и что ты здесь делаешь, потому что ты ровно такой же, как и вы все, пытающиеся отмолить добром ту херню, которую, нахуй, не нужно было делать и в которую нахуй не нужно было ввязываться. Ты точно такой же, как и все остальные.       Вот что он говорит. Вот в кого он превращается. С кем якшается теперь, о чем мыслит, что сломанное носит внутри. Самого важного, конечно же, не добавляет, отворачиваясь в окну рывком и стискивая ткань пальто на боках в пальцах.       «Как и все мы…»       Ничего больше Брок не отвечает. Не дергает его. Не донимает. Надевает — маску с лицом Джека, отказываясь присаживаться ему на уши с любым дополнительным пиздежом, в котором Локи совершенно точно не нуждается. Усидеть долго без движения самому Локи, правда, не удается. Остро мелькнувшая в голове мысль напоминает о втором деле сегодняшнего дня, требуя дотянуться рукой до кармана пальто, требуя вытащить телефон и требуя, требуя, требуя выбрать тот самый контакт. Краткого сообщения будет достаточно?       «Ты нужен мне. Сейчас.»       Одного не хватает. Вторым высылается метка геолокации. Телефон уходит в спящий, заблокированный и вырубленный нахуй для любых звонков режим. Пусть это будет, будет, будет — сюрприз. Только в любом случае он останется ложью. Той самой, которую он отдает Питеру, не обещая Тору проблем, не обещая ничего вовсе и лишь кратко требуя телефонный номер? Той самой, которую скармливает себе? Все происходящее, все, что было вчера, и все то, что будет злить его невероятно, неистово и жестоко, но глубинная, остервенелая необходимость заявляется собственные права.       Он хотел этого — пусть теперь подавится. А Локи посмотрит. Локи будет смотреть прямо в его лицо, когда то исказится гневом, и бешенством, и требованием не лезть не в свое дело. То самое дело, в котором его помощи просят месяцы назад? Высланное на лишний в его телефонной книге номер сообщение является, конечно же, ложью тоже, как и многие иные вещи теперь. Его, к примеру, не знобит. Если он не выпьет снотворное, он сможет уснуть. И ничего, ничего, ничего — не сломано.       На самом деле ничто из этого Локи не нужно. И высланное на чужой номер сообщение лжет. И озноб пробивается сквозь слои одежды, озноб пробивает всю оборону подогрева сидений. Дело не в том, что Броку хватает ума смолчать — дело в том, что Брок умеет взвешивать. Урон или сопутствующий ущерб. Риски. Вероятности выигрыша. Они доезжают до городской черты меньше чем за час времени. Они же тратят ещё полчаса на то, чтобы добраться до выплюнутого на окраину здания, которое не будет открыто официально до момента, пока Локи не согласится с самим собой — это будет оправдано. Это будет стоить того.       Это принесёт ему благо?       Личное благо — пасует против общего; а он совершенно точно не просит, не спрашивает и не предлагает, но десяток минут они все равно тратят на остановку на заправке. Брок не покупает бензин. Брок покупает ему высокий стакан чая, берет себе кофе и не просит благодарностей. Так же, как за все яблоки. Так же, как за все горькие шоколадки. Будет ли Стивен спрашивать Локи на новой сессии о том, о чем спрашивал уже? Был ли, был ли, был ли в том чае, который принёс Тор в конце октября, какой-то яд… О Торе они больше не говорят. Тора больше не существует. Здесь и сейчас. Или в прошедшем вчера. Только среди всего нынешнего озноба, или среди всей прошлой беспомощности, или среди всех прошедших полутора месяцев все равно слишком сильно хочется — вернуться в тот миг новогодней ночи, что обещает, и лжет, и обманывает.       Будет безопасно. Ничего больше не случится. Будет просто спокойно и просто хорошо.       Не будет. Они доезжают до городской черты в молчании. Они доезжают до неформально и без огласки открытого реабилитационного центра. На парковке, за ограждением закрытого забора, их ждёт половина десятка чужих автомобилей. Внутри и за стеклом двери входа мелькает чья-то рослая тень у стойки регистрации. Она, что угодно иное, все происходящее — злит ничуть не меньше, чем два черных, бронированных G-Wagen’а и пара альф из групп быстрого реагирования, что курят неподалеку от здания.       Все, что есть. Все, что было. Все, что ещё только случится. Если он кинется, первым делом будет бить по лицу — во что-то иное Локи просто не верит, потому что вся хрупкая альфья суть иного не приемлет. Они могут проигрывать и выстраивать вокруг собственного проигрыша театральное представление во имя привлечения внимания. Они не способны — на реальное движение. Он ведь может не делать этого? Как будто бы ему больше нечем заняться? Купленный Броком на заправке чай на удивление унимает часть озноба, заселяя нутро горячим, обжигающим теплом и привкусом малины. Сам Брок паркует автомобиль сбоку от закрытых ворот и выходит вместе с ним.       Никто не умрет в этот раз, но если кто-то словит пулю — Локи не станет нести за это ответственность.       Питер же так и не спрашивает среди вчерашнего вечера ни о том, для чего Локи чужой номер, ни о том, когда Локи все же приедет. И сдаст кровь. И обнажит… Что-то сломано? Безвозвратно. Это ощущается уже. Это видится ему, чувствует им где-то в сердцевине собственного тела. Сменится ли озноб жаром. Скинет ли он ещё десяток килограмм и обратится истинным ходячим мертвецом. Брок никогда не прекратит таскать ему яблоки и шоколадки тем подножным кормом, который не играет собственной роли в общем положении дел — по крайней мере Брок учится тому, чтобы хоть в чем-то держаться на расстоянии? Пусть работает до первой ошибки. Пусть пиздит. Пусть выебывается.       Что бы ни делал он, что бы ни делали другие, что бы ещё ни произошло — сладкий запах ещё теплой выпечки останется привычкой и останется потерян на будущие века. Ничто не обратится вспять. Все решения являются принятыми уже. Вся война оказывается жива.       Черный, вычищенный до блеска BMW? Его не удается узнать, потому что они незнакомы. Его марку не удается определить, потому что много важнее тот погожий, по словам Брока, день конца марта, потому что много важнее сигарета в его, Локи, пальцах, потому что много важнее — те два с половиной десятка непринятых вызовов от одного контакта, которые Локи найдет в своем телефоне, как только включит его вновь. Или все же сломанный нос? Фандрал тормозит с острым звуком скрипа шин об асфальтированную поверхность дороги перед воротами центра и вываливается с водительского сиденья, не тратя лишней секунды на то, чтобы заглушить мотор. Он выглядит взъерошенным, малость потрепанным и, вероятно, заспанным.       Скептично хмыкающему Броку он явно не нравится, но, впрочем — Брок дохуя кому не нравится и сам. Локи же не нравится вообще все происходящее. Все то, что было вчера. Все то, что происходит сейчас. Что из сказанного Тюром является ложью и в чем его план, что будет дальше, что ещё грядет… Изнутри что-то сломано, но его кровь, мерзлая, мерзлая, мерзлая, все ещё как будто бы дорога, а значит верить во все эти байки с отданными правами и взрывом за окружной, к югу от четвертого сектора, не имеет смысла.       Но сама суть их живости, сама суть рождения новый злых и приторных сказок — главным упущением явно является то, что он так и не бьет Тюра по лицу.       — Что случилось? Ты в порядке? — он хлопает дверью резко, требует же много громче. И выглядит взволнованным. Вместе со своей светлой копной волос, вместе со своей бородкой и всей собственной, острой и поджарой фигурой. Под распахнутыми полами длинной, явно зимней куртки виднеется капюшон толстовки. Вместо классических брюк — спортивные штаны плотной, теплой ткани. Черные, черные, черные… Фандрал мерзнет тоже? Между ними нет ничего общего. Между ними никогда подобного не найдется. И ответа на появляющийся в мыслях вопрос Локи искать не станет. Почему Фандрал приезжает в действительности? Какой-то собственной частью Локи надеется, что этого не случится. Локи верит этому, Локи верит в это, в Фандрала же прекращает верить, как только переживание заявляет права на то, чтобы стать мыслью и целью — никто ему этого не позволяет. Локи отказывает обдумывать. Локи отказывается разбираться. И лишь мягко, в попытке успокоить то ли себя, то ли собственную злобу, перекатывается с пяток на носки, замерев у закрытых ворот. В покрытых ознобом пальцах дрожит сигарета. Перед глазами — Фандрал запахивает куртку, не застегивая ее, оглядывается быстро и требовательно. Он ожидает большего зла, он ожидает чего-то иного и он же становится растерянным раньше, чем успевает дойти до Локи, раньше, чем даже спрашивает: — Что…происходит?       Иногда это случается. Везение, или удача, или благословение мертвых богов, но, впрочем — ни то, ни другое, ни третье. И сам Локи вряд ли имеет прямую причастность. Иногда это просто случается — это является правильным. Ему же хочется заорать, и закричать, и потребовать больше. Унижений или просьб? Из года в год, из года в года… Зато теперь блядский Тюр возвращает ему права! Как, нахуй, просто! Как у них, нахуй, все легко, а!       Фандрал есть и Фандрал является — лучшим возможным вариантом, который никогда не будет выбран против лица Тима. Но Фандрал есть, Фандрал существует… Любить его? Уважать его? Доверять ему? Он всирает все под ноль, Локи отказывается платить за то, что громко звенит и является пустым внутри. Локи вообще платить не собирается. Или связываться с ним. Или сдруживаться с ним. Только весь тот мир, что должен и обязан шириться, шириться, шириться — у него тоже есть власть.       Та самая, которой Фандралу не хватает — как он говорит. Та самая, в которой Фандрал нуждается — как он говорит. И что на поверку? Он выглядит растерянным и подступает к Локи, останавливаясь за три шага до него. Порывается встать за два до, но сам же отступает назад. Любимчик Тора, юрист Тора, лучший друг Тора… Вот кем он является и он достаточно умен, чтобы догадаться быстро. Вот кем он является и в его же глазах кратко, надрывно мелькает страх, оставаясь там даже тогда, когда Локи выдыхает табачный смог в сторону и говорит:       — Группа для анонимных алкоголиков собирается через десять минут. У тебя есть время на покурить и на то, чтобы отменить все встречи на будущие два часа, — его голос звучит с сухим металлическим звоном, не предлагающим ни альтернатив, ни полумер, ни выбора. Фандрал желает — Фандрал соглашается. Фандрал сомневается — Фандрал идет нахуй. Здесь и сейчас. Без любой понятности и без любых ответов, которые Локи не станет, блять, ему отдавать. Почему передумывает? Чтобы передумать, нужно осмыслить, нужно окучить рассуждение и обмозговать — он не делает ничего из этого. Он все ещё делает то, что является правильным, или предполагается таковым, или просто может прижечь высокомерное альфье очко собственным существованием. Он говорит: — Каждую неделю по субботам в это время. На входе заполнишь договор о конфиденциальности, — его голос, его слова и вся их звенящая угрозой подача. Фандрал не отшатывается, но крупно вздрагивает и переступает с ноги на ногу. Его рот приоткрывается, закрываясь почти сразу, но все же медленно, медленно, медленно… Он понял все уже, но до него не доходит. Локи сказал бы ему, что такое бывает, но его собственные подобные примеры вряд ли смогут встать в один ряд с тем, что происходит сейчас. Патрик, который рассказывает ему о делах Тора? Или тот самый Бюлейст, что среди поместья Лафейсонов замечает его пробуждение первым? Везение, или удача, или благословение мертвых богов — деньги, и власть, и то самое, что является или правильным, или существующим для того, чтобы поднять вокруг себя резонанс. У Фандрала дергается голова, но глаза не сбегают прочь даже тогда, когда откуда-то справа от Локи, с территории центра, звучит оклик, принадлежащий Патрику. Он, вероятно, замечает, что они приехали, из окна. Он выходит, чтобы встретить их, потому что теперь он, и все ему подобные, и все они — охренительно шелковые, блять. Послушные до омерзение. Носят тапки, не кусают, не ссут на ковер. Локи просто не произносит вслух и единого слова — о том, как среди всего языка насилия, тоскует по языку фактов. Или по Тору? Всего лишь полтора месяца, а значит ещё один или два — эта привычка сойдёт. Ему просто наскучит тосковать. И постепенно детали начнут размываться среди памяти. Те самые, удивительно красивые руки. Те самые цветы. Запах второго, фонового феромона забыть не получится, но все остальное… У памяти есть прекрасно свойство — забывать. Его собственная, правда, работает подобным образом через раз. Но, к счастью, Тор определенно точно не является исключительным. И к боли — Фандрал приоткрывает рот вновь, а после тянет резким движением ладонь к лицу. Затыкается себя, не закрывая пальцами глаз и давая увидеть, как в тех его глазах радужка приобретает породу помеси — агонии и благодарности. Облегчение и неверия. Беспомощности, беспомощности, беспомощности… Локи добавляет лишь единое крайнее: — Распиздишь кому-либо до того, как я сделаю официальное заявление, я похороню тебя заживо.       И резким движением покрытых ознобом пальцев стряхивает с кончика окурка горящий табак, а после отворачивается не милосердием, но милостыней — позволяя Фандралу иллюзию о том, что никто не видит.       Как он, тяжело пошатнувшись, оседает на корточки и закрывает лицо ладонями. ~~~       У Тора все хорошо. Вся его жизнь в порядке. Вся его жизнь в реальности — действительно возвращается к значительной восьмерке качества из всей десятки идеальности. Для лжи больше не остается места, потому что в лжи не остается потребности. Он возвращается в тренировочный зал единожды в начале прошедшей недели, он же приходит в него в среду вечером, но лишь после того, как Фандрал заканчивает тренировку. Те новые группы, которые он находит и о которых ничего не рассказывает, делают его заметно тише в стенах квартиры, в которой теперь они будто бы даже живут вдвоем. Те новые группы, делают его же много большим балагуром меж арматурами каркаса Bucharest Tower Centre.       Тор определенно замечает — отмалчивается, потому что не имеет навыка произносить вслух страшные вещи и не собирается его в себе воспитывать. У него все хорошо. И вся его жизнь, наконец, выравнивается. Давящая, давящая, давящая беспомощность сходит, что те же зимние снега. Весь запасенный во имя спасения от холода жир сходить так просто, конечно же, отказывается, но нужды в нем больше нет. Нужды в чем-либо ещё — тем более. Наказание, или спасение, или искупление. Что из всего этого он находит в действительности?       Решение оказывается принято за единый шаг до выхода из того отцовского кабинета, в который Тор больше не возвращается и мыслить о возвращении в который просто отказывается.       Но все же среди этой чудной, погожей пятницы начала апреля находит — Натаниель ждёт его в Savart за одним из укрытых белой скатертью столиков, около окна. Знакомое, тонкое лицо, знакомый зеленоглазый взгляд и мягкие кудри рыжих волос. Как давно они виделись в последний раз? Вспомнить этого не удается, но Нат улыбается, как только замечает его, случайно подняв глаза от экрана телефона. Он выглядит мягким и привычным то ли благодаря своему мягкому же, оранжевому свитеру, то ли благодаря мелким журящим морщинкам в уголках собственных глаз. И говоря ему о том, что он выглядит прекрасно сегодня, Тор вовсе не лжет.       Так же, как не лжет никому больше. Его жизнь возвращается к полному, удивительно спокойному порядку. Его жизнь отмечается значительной восьмеркой качества из всей десятки идеальности.       — …а в остальном… Все как обычно, хах. Ты же знаешь, Тор, у меня удивительно скучная жизнь, — качнув зажатой в пальцах вилкой, Нат, конечно же, лукавит, и не заметить за всю половину обеда у Тора вовсе не получается. Тот мерный, мягкий и будто бы реальный свет, что исходит от омеги, или того самого, явно агрессивного альфу, что сидит вместе со своим омегой справа, через один ряд столиков от них? Натаниель выглядит много спокойнее, чем раньше. Натаниель выглядит много спокойнее, чем когда-либо. Лишь косится с мимолетным напряжением в сторону того самого столика, того самого альфы или того самого шипения, что пытается быть тихим, но все равно оказывается достаточно громким:       — Будь добр, держи свои аппетиты в узде, ты понял меня, Энн? Я уже извинился перед тобой и я не стану расшаркиваться ещё больше, ясно? — не острая, но скрежещущая, будто наждачкой, интонация протискивает меж его сжатых зубов — Тору не приходиться поворачивать головы последний десяток минут, последние два десятка минут или все последние полчаса, начиная с того момента, как альфа входит в кафе и как ждущий его за одним из столиков омега случайно роняет стакан с водой. Ещё Тору не приходится лгать. Ещё Тору теперь вообще не приходится делать многое, Натаниель же выглядит удивительно мирным. И тот самый свет… Помыслить о том, что он успевает случайно влюбиться, у Тора не получается совершенно, пускай это и является как будто чем-то достаточно очевидным.       Вроде того же проверяемого каждые пять минут телефона или просьбы дать ему секунду, чтобы ответить на сообщение? Те просьбы звучат каждый десяток минут. И следом за ними появляется безмолвная, крошечная улыбка на лице омеги. Будто невиданный Тором ранее зверь, она выглядит несвойственной всему образу, всей сути Натаниеля настолько же, насколько идет ему.       — Как дела у Фандрала? — вернув к нему мелькнувший напряжением взгляд вновь, Натаниель накалывает на зубчики вилки кусочек заранее порезанного стейка и еле заметно поигрывает бровями, будто бы намекая… На что-то определенное? На их общего на двоих дурня-Фандрала? На десятки других вещей? Весь тот почти настоящий, почти реальный свет или каждая из его улыбок — Тору не приходится даже выискивать за ними провалов то ли увиливания, то ли неискренности, что видеть их и так. Нат лжет ему. Нат глядит ему прямо в глаза и рассказывает о работе, рассказывает о том тренажерном зале, в который начал ходить, а ещё рассказывает о тренере-омеге, с которых занимается. Нат смотрит на него, не отрываясь, и не упоминает ни единожды ни Локи, ни интервью Хелла, ни тот факт, что они с Тором не виделись больше месяца, или больше двух, или больше трех… Ничего этого как будто бы не существует. Того Сигюна, что якобы является Тору другом, того Сигюна, чью историю Тор Нату так и не рассказывает — его не существует тоже.       Или интереса омеги о делах самого Тора?       — Прости, — тот самый омега за тем самым столиком через один ряд от них — его зовут Энн. Две каштановые косы спускаются по его плечам, тонкие, тонкие, тонкие плечи прячутся под тканью классического пиджака без подплечников, но все же двигают руками, переворачивая лист меню ресторана и убирая с глаз прочь страницу с десертами. Тор вовсе не смотрит? Омега нервничает до прихода этого черноволосого ублюдка, омега случайно роняет стакан с водой и тот разбивается в дребезги, когда ублюдок приходит. Глаза же тупит в стол на протяжение всей сухой и краткой минуты чужих извинений — абстрактных, холодных и выплевываемых сквозь стиснутые зубы.       Все то, что происходит в чужом доме, никого не касается и это закон. Когда поместье Лафейсонов загорается, пожарных вызывает Брок — не соседи.       Но когда Локи получает уведомление в приложении Regeneratio о том, что необходима помощь — он достает пистолет.       — Много лучше, чем пару месяцев назад. Сказал в конце прошлой недели, что нашел себе новые группы для анонимных алкоголиков, — пожав плечами, Тор ленивым движением отсутствия любого напряжения откладывает вилку на почти полностью пустую тарелку и подхватывает бумажную салфетку из стойки на краю стола. Рестораном в полной мере Savart назвать не получается, но, когда он звонит Натаниелю в утре этого дня и предлагает пообедать, Нат говорит об этом месте. Говорит, что здесь вкусно. Лжет — что не удивляет его звонку.       Лжет, что все ещё помнит ничуть не хуже Тора, когда они виделись в последний раз, или когда созванивались, или когда вообще общались.       Стоило ли объясняться перед ним? Ему был интересен Фандрал, а до этого он потратил кучу времени рассказывая о новых заказах, о тренажерном зале, о будто бы действительно своей жизни, но совершенно точно не о себе. Ему был интересен Фандрал — не интервью Хелла, не тот Локи, что когда-то у Тора был, что когда-то был ему очень близок, и совершенно точно не то самое обручальное кольцо, которое Тор так и не снял с собственного пальца.       Какую значимость оно имело в реальности, какую значимость имело именно для Натаниеля — кольцо было и было в достаточной степени на виду, чтобы люди задавались вопросами, но сидели тихо и не высовывались. Чтобы не лезли туда, куда не стоило. Чтобы помнили и то напоминание получали вновь и вновь: протекция существует, даже если на поверку является суррогатом. Защита существует, даже если от нее пасет бездарной властью.       Но беспомощностью — больше вовсе не пахнет. У Тора все хорошо. У Тора обеденный перерыв. У Тора в руках существует принятое, окончательное решение и больше ему торопиться совершенно некуда. Все будущее является запланированным. Все будущее является определенным. Ни день, ни два, ни неделя — Натаниель морщится то ли в отвращении, то ли в сочувствии и пару раз кивает ему в ответ. Он светится, светится, светится так, будто в его жизни происходит что-то важное, и вновь косится в сторону телефона, прежде чем говорит:       — Да, он рассказывал… До сих пор поверить не могу, что таким ублюдкам, как его прошлый групповой психотерапевт, выдают лицензии на оказание психотерапевтической помощи, — мотнув головой, будто в очевидном нежелании думать об этом, Нат не произносит названия так же, как его не произносит и Фандрал в субботу на прошлой неделе. Он возвращается домой не зареванным, но точно опухшим и запирается в ванной на час. Он больше не говорит о Бальдре. И теперь они живут вдвоем. И теперь вся квартира Тора погружается в тишину. Это является благом? Благом является ещё хоть что-нибудь? Жизнь Тора налаживает, Фандрал все ещё не пьет и выпить ему предложить теперь уже совершенно не хочется. Ни за навык произнесения страшных слов, ни за все то везение, которым он в скором времени точно выбьет себе какой-нибудь суррогат свидания с Бальдром.       — Знаешь, я думаю… Я думаю, ничего не получится. Мне лучше уйти, — его зовут Энн и он выглядит лет на тридцать, быть может, немного старше. Тор не смотрит на него, но замечает его случайно ещё десятки минут назад, когда омега только заходит. Когда снимает пальто, оправляет манжеты пиджака и, заметив какое-то мелкое пятно на юбке, пытается как можно незаметнее стереть его. Каштановый волос, две косы, лежащие на плечах, и миловидное, улыбчивое лицо — что-то из этого точно теряется среди времени в тот момент, когда со звоном разбивается стакан с водой.       Что-то из этого останется в живых, когда прозвучит другое?       — Ну уж нет, — и смотреть на то, как альфа дергается вперёд, жестким движением пальцев, хватая омегу за запястье, не приходится. Тор не смотрит. Тор видит и так. Резкую дрожь, бегущую по чужой руке. Зажеванный меж пальцами альфы край черного манжета. И то самое оборвавшееся движение — Энн собирается подняться из-за стола и уйти, но садится назад. Как можно более тихим, но все же слишком громким уязвленным шипением звучит: — Сядь на место, Энн. Ты уйдешь отсюда только после того, как я поем. И уйдешь ты — со мной.       Фандрал не произносит названия того места, куда ходит на группы теперь, ему, но, быть может, произносит его в разговоре с Натаниелем. Они ведь общаются? Нат говорит именно так, только новый кусочек стейка на зубчики вилки так и не накалывает. Медленно, тяжело вдыхает, утыкаясь взглядом в единую точку на поверхности стола — будто ему необходимо это, чтобы не смотреть в сторону. На тот самый стол. На ту самую сцену. Где проходит граница и когда звучит похоронный звон, в котором она должна быть пересечена? Сам Тор его так и не слышит. Ни в определенным миг, ни в момент, когда переступает порог отцовского кабинета.       Вернуться туда в ближайшее время не получится. Ему нужен месяц или два? Он не желает возвращаться туда так же, как не желает смотреть в глаза ни папе, ни отцу, чтобы просто не выпустить значимый вопрос в звуковое пространство: хорошо ли им спится со своей безусловной любовью? Локи, вероятно, закупается снотворным и усаживается на них с тем же удобством, с которым временами сидел во втором кресле у Тора в кабинете. Много реже — у него на коленях. Лицом к лицу, прикосновением к прикосновению.       Чего стоило бы просто вернуть его себе?       — Хорошо. Отпусти меня, пожалуйста, мне больно, — Энн усаживается, усаживается, усаживается назад, но руку выдернуть не пытается. Он просит еле слышно — слишком громко среди всего гула иных заполненных столов ресторана. Слишком громко, чтобы можно было не услышать. Просто слишком. Натаниель же покачивает головой, вдыхает и тянется в сторону своего стакана с яблочным соком, вновь натягивая улыбку, но, впрочем.       Он натягивает ее и все равно она выглядит светящейся где-то в собственной глубине, и все равно она лжет. Тор же не может вспомнить и единого дня, в котором Нату не были бы интересны его дела. Работа или личное? Как там Фригг? Как там Альферд? Натаниель поднимает к нему глаза, уже приоткрывает рот — никому из них не приходится смотреть, чтобы видеть, как за тем самым столиком альфа не отпускает, но отшвыривает омежье запястье прочь от себя.       Слишком злобно, чтобы можно было не заметить. Слишком высокомерно, чтобы можно было не ощутить тонкую, тонкую, тонкую нить его феромона раскалённой, кипящей древесной смолы в воздухе.       — Я надеюсь, что ему станет лучше в этой группе. Иначе в какой-то момент моя квартира превратится в склад его сопливчиков, — и это определенно не правда, потому что Фандрал совсем не ревет. Фандрал не начинает пить. Фандрал просто молчит среди стен квартиры и балагурит много ярче, чем раньше, среди арматур каркаса Bucharest Tower Centre. Он пытается прятаться на виду, Тор же просто не спрашивает. Вчера или позавчера. В прошедшем утре. Когда Фандрал возвращается под вечер субботы не зареванным, но опухшим и после того, как выходит из ванной, после того, как говорит ему о новых группах, Тор задаёт лишь один вопрос: — Они лучше?       Вспомнить, когда в последний раз Натаниеля не интересовали его дела, или вспомнить, когда в последний раз Фандрал выглядел таким напуганным? Среди всех недель его личной беспомощности, среди всех недель его метаний или среди всех тех недель, последних общих на двоих недель, которые Тор проводит с Локи, теряется многое, но обвинить в этом никого вовсе не получается. Его работа выходит на новый, оправданный уровень. Его компания расширяется. И все то множество его дел — они занимают его лишь временно.       Фандрал же говорит:       — Они… Они, да… Да, они лучше, — и выговорить с первого раза у него просто не получается, пускай даже минутой позже он соглашается и на ужин, и на то, чтобы нарезать овощи для салата. Где сам Тор находится среди той субботы и сидит ли весь день дома, Фандрал у него так и не спрашивает. Ни единожды больше навыком произношения страшных слов не пользуется. Не рыдает, не бухает, в квартире молчит, на работе то ли пытается разыскать проблем, то ли отношений… Тор остается наблюдателем, не пытаясь лгать, что не держит руку на пульсе. Тор же смотрит на Натаниеля прямо сейчас, откладывая важную, важную, важную мысль лишь на единую ближайшую минуту: никто не вмешается.       Почему это должен быть он, но, впрочем — почему бы, блять, этим человеком не быть именно ему?       Натаниель говорит с улыбкой, и с ложью, и с пластмассовым привкусом где-то на границе глотки самого Тора:       — Не знал, что вы с Фандралом съехались, — вероятно, тот привкус остается от мяса. Вероятно, тот привкус остается у него во рту от риса, или от воды, или от металлической вилки. Вероятно, того привкуса вовсе не существует, только Натаниель лжет ничуть не умело — они оба прекрасно знают, с какой легкостью Фандрал расплескивает вокруг себя слова и в особенности те, что не являются секретами. Но Нат с Фандралом общаются.       Тор просто остается предоставлен работе, либо же предоставляет себя ей.       Куда то приводит его? Его жизнь хороша. Его жизнь в порядке теперь и он больше не злится, а ещё больше не лжет о том, что не злится. Он не ощущает беспомощности — та сходит с его нутра, будто снега и ровно так, как весь набранный вес не пожелает сходить ещё какое-то время. С этим ведь можно работать? Теперь работать получается лучше и спокойнее. Теперь работать можно со всем и все работает само по себе, в то время как его жизнь возвращается к тому фундаменту, на котором и стояла до появления Локи. Ни день, ни два, ни неделя — ничто больше ему не нужно.       Ничто кроме уже принятого решения.       — Что… — «случилось с тобой?» или «с тобой происходит?». У него не получается договорить, пускай он и садится ровнее, и подается вперёд, но отнюдь не в угрожающей манере. Чтобы увидеть больше, чтобы услышать лучше и чтобы понять, где кроется корень лжи, но скорее корень зла. Натаниель так и не — спрашивает, спрашивает, спрашивает о его делах, о Локи, об интервью Хелла, о надетом кольце. И когда Тор звонит ему по утру, чтобы предложить пообедать вместе, даже не пытается скрыть того, насколько удивленным оказывается. Как много времени обеденного перерыва у него еще есть и действительно ли все потуги начать настоящий, более искренний разговор будут стоить затраченных минут? Он не успевает договорить, замирая от краткого звукового уведомления, раздающегося одновременно из трех мест Savart.       Уведомление приходит ему.       Уведомление приходит Нату.       Уведомление приходит бармену-бете, стоящему за стойкой.       И Тор оборачивается вправо тут же, находя взглядом тот самый стол, того самого омегу и того самого, раздраженно листающего меню альфу. Омегу зовут Энн. На нем юбка, классический пиджак без этих дурных плечиков и две каштановые косы, спускающиеся ему на грудь. Он вряд ли оборачивается именно к Тору, много больше оборачиваясь на двоящийся от их с Натаниелем столика звук — в его неразличимых на цвет глазах Тор видит тот страх, которого не желал видеть вновь никогда. Миловидное, мягкое лицо. Возраст около тридцати.       Его найдут с отрубленными руками в лесу или расчлененным в мусорном баке? Где, где, где он будет завтра утром?       Он улыбается Тору не во имя вежливости, но во имя избежания проблем и отворачивается тут же, успевая нахмуриться. Ему ведь показалось? Это все просто случайность, но иногда — это случается. Попустительство, недосмотр, соседи, которые не вызывают пожарных к горящему поместью Лафейсонов — ее вызывает Брок. Тогда, больше полутора месяцев назад, Брок делает это, потому что Тор слишком занят.       Прямо здесь и прямо сейчас Тор очень даже свободен, но вряд ли между этими событиями существует какая-то разница.       Он отворачивается назад к Натаниелю, уже видя, как тот открывает уведомление от Regeneratio — в радиусе двух километров, в радиусе километра, в радиусе пятиста метров, в радиусе треста метров от вас человек, который находится в опасности. Если у вас есть возможность вмешаться в происходящее и вы уверены, что не пострадаете, сделайте это. Если у вас нет такой возможности, просим вас оставаться поблизости, чтобы, в случае необходимости, дать свидетельские показания. Если этот человек — вы? Натаниель вскидывает к нему собственный взгляд только после того, как успевает оглянуться к стойке бармена, и в том взгляде существует страх.       Ничуть не в меньшей степени, чем устремленность принятого решения.       Когда это случается? Когда это происходит? Когда Тор звонит ему, чтобы найти Сигюну место для жизни, Нату не требуется ничего, кроме двух слов: «альфа» и «случилось». Потому что он знает. Потому что они все — всегда знают.       — Могу я отойти в туалет? Пожалуйста… — Энн не оповещает, отпрашиваясь еле слышно, но все равно слишком громко. Слишком заметно. Слишком многозначительно. Где-то там, под столом и под стекающей с него тканью скатерти, он стискивает телефон в ладони и очень верит, что сможет дождаться, но любая подобна вера является пустой — медленно развернув к нему экран собственного телефона, Натаниель показывает надпись оповещения.       «Ближайшая группа быстрого реагирования в семи минутах от вас.»       «Если у вас нет возможности вмешаться, пожалуйста, заснимите ситуацию на камеру.»       «Если у вас есть возможность вмешаться и если вы уверены, что не пострадаете…»       — Пиздуй, только быстро. Нехер здесь жрать, пойдем ко мне, — тот самый альфа, тот самый столик, та самая, уже стертая одним из официантов, лужа воды на полу. И — убранные осколки стакана. Что значат пять минут? Что значит минута? Энн поднимается из-за столика, отдавая почти даже не дрожащее «спасибо», отдавая «я быстро», отдавая слишком много и просто слишком. Тору не приходится смотреть, чтобы видеть, как бармен-бета провожает его взглядом. Тору не приходится поворачивать голову, чтобы чувствовать, как заполняющий помещение нитями, нитями, нитями смрад раскалённой, кипящей древесной смолы остается никем не замеченным.       Тор смотрит только на Натаниеля.       Тор видит, как тот забирает телефон назад, а после медленно тянется в сторону, прочь из-за столика. Он говорит:       — Я отойду в туалет, ладно… — и любая радость от того, что чужая интонация не полнится просьбой или мольбой, является неуместной. То, что Нат его не боится, не делает его лучше других. То, что Нат его не боится и не нуждается в том, чтобы у него отпрашиваться, просто делает их обоих — равными. Быстрым движением сунув телефон в задний карман, омега пересаживается на соседнее место на диванчике, выбирается из-за стола, делает разве что шаг прочь. Но застывает, оборачиваясь с еле слышным: — Ты…       «В порядке?» — не является чем-то корректным или верным. Не является тем, что можно оцифровать, просто потому что не существует. Натаниель перехватывает его взгляд собственным, напуганным, но устремленным, но собирающимся сделать все необходимое, но собирающемся и биться, и воевать, и умирать — за то, что его никак не касается.       За то, что касается всех и каждого.       — Я не дам ему прийти, — вот что Тор отвечает еле слышно и дополняет кивком, не добавляя любого «если». Здесь и сейчас существует тогда — «когда». Здесь и сейчас ему не приходится поворачивать голову, чтобы увидеть, как тот самый альфа морщится, глядя ничуть не своему, никому вовсе не принадлежащему омеге вслед. Это отвращение, или презрение, или размышление о том, как наказать за все уже отданные сухие извинения? Натаниель давит скупую улыбку и отворачивается, тут же уходя прочь и следом, следом, следом. Тронуть за плечо, успокоить, поклясться, что они в безопасности — Тор провожает его взглядом, между делом сдвигаясь вдоль диванчика ближе к краю стола. К телефону не прикасается. О том, как именно и какими словами будет объясняться, не думает.       Ему ведь придется? Натаниель лжет ему на протяжении получаса, Натаниель лжет ему просто, Натаниель звучит удивленно, когда Тор звонит — как давно они видятся или просто разговаривают в последний раз. Как давно они обедают или ужинают вместе. Когда в последний раз собираются всей компанией? Вначале недели Тору приходится провести почти час на телефоне технической поддержки, пока он выдает устное, записываемое разрешение на проверку собственных личных данных ради допуска и ради окончания регистрации в приложении Regeneratio. Это не составляет никакого труда, пускай с той стороны трубки не звучит ни милого, ни дружелюбного голоса. Его спрашивают о причине регистрации. Его спрашивают — за весь тот род, причастность к которому вряд ли оказывается выбрана им самим, но определенно выдает те привилегии, которые вначале изымает у других. Тор висит на телефоне, успевая подписать стопку каких-то бумаг, которые ему приносит Сенд. Тор висит на телефоне, продолжая работать и почти не отвлекаясь.       Если Натаниель спросить, Тор скажет ему правду, но истина — много проще. Потому что Натаниель не спросит. Что-то случается, что-то происходит, что-то меняет все и поэтому теперь Натаниель лжет, глядя ему прямо в глаза, а ещё забывает упомянуть — он светится любовью, заботой и нежностью настолько сильно, что тот свет ощущается почти физическим. Его можно коснуться. Его можно тронуть.       Когда запрет на это или что угодно иное появляется между ними? Все дело в интервью, все дело в кольце, все дело в пиздеже Фандрала или в чем-то ином. Тор провожает омегу взглядом, оставаясь сидеть у самого края стола в ожидании — он смотрит в сторону туалетов, не оглядываясь попусту и совершенно не нуждаясь в том, чтобы действительно вглядываться. Или вслушиваться. Или хотя бы задаваться вопросом о том, что он делает здесь… У него все хорошо. Его жизнь действительно в порядке теперь. Но, вероятно, в ближайшие месяцы в родительском доме он не появится.       Просто не сможет ни перешагнуть порога, ни посмотреть в слишком родные глаза, что уже успели высказаться — мораль моралью, но кровь всегда будет дороже.       Та ли самая, не взирая на присутствие которой Тор бросает Фандрала в блок в ночь между октябрем и ноябрем? Кровь ничего не стоит. Кровь не имеет веса. Лужу воды на полу около того самого столика убирает шваброй один из официантов и он же собирает осколки стакана — усаживаясь за столик в этот момент, тот самый альфа чуть не наступает ему на руку. Никто ничего не замечает. Все обедают. Все неспешно, мило болтают. Ничего — не происходит.       А после альфа захлопывает меню и бросает то на поверхность стола, на поверхность белой, точно накрахмаленной скатерти. Он поднимается с места, с раздражением косится на оставленные вещи омеги. Как его зовут и что на нем надето? Он вряд ли имеет право на то, чтобы вообще быть живым, у Тора же нет при себе ни пистолета, ни любого другого оружия, но он поднимается из-за стола секунда в секунду. Без спешки. Без торопливости. Без любой оглядки на оставленный на столе телефон. Манжеты поправляет по ходу, одергивает нижние края пиджака. Его, все остальные, любые другие классические костюмы — действительно оказывается проще заказать с нуля, чем перешивать прошлые, но, к счастью, брючный ремень менять пока не приходится.       И, впрочем, не придется. Его жизнь вновь — в полном порядке и это больше не та ложь, за которой так сильно хочется спрятаться от беспомощности, от реальности, от всего разом. Ему самому — прятаться больше не требуется. И решение оказывается принято. И он достигает конца прохода между двумя рядами столиков, он сворачивает вправо, минуя два соседних, отделенных деревянной перегородкой. Здесь ведь все такое? Деревянное, обустроенное цветочным горшками, с широкой, красивой террасой снаружи…       Локи понравилось бы здесь?       Локи здесь нет. К счастью или к несчастью. К радости или к разочарованию. Тор минует два столика, находящиеся по правую руку, и вовсе не пытается лгать, что тоже идет в туалет — только поравнявшись с проходом между новым рядом столов и барной стойкой, разворачивается. Останавливается. Любое столкновение лицом к лицу предупреждает. Высказать извинения и предложить потесниться — не предлагает. Тот самый альфа, что пахнет раскалённой, кипящей древесной смолой, морщится, уже подступая к нему и замечая его, и замечая тот путь, что Тор закрывает собой. Спросит ли он, попросит ли отойти, попросит ли потесниться сам… Разглядеть его профиль не удается, но анфас явно просится на кулак сам собой ещё даже до того, как звучит:       — Слыш, какие-то проблемы? — с гонором, достойным, пожалуй, Брока, но определенно с минимальным количеством реальной уверенности в собственных силах. Он чем-то напоминает Тору Билли. Он чем-то напоминает ему — множество, множество, множество таких разных, но одинаковых лиц. У бет таких не бывает. И у омег тоже. Быть может, Тор просто не с теми знаком? Иногда это просто — случается. И тот самый альфа, подступающий к нему впритык нарочно, и тот самый альфа, желающий задавить его то ли мощью собственной долговязой фигуры, то ли несуществующим авторитетом, явно забывается. Кто они есть, где они находятся… Тор вот, к примеру, принимает себя за человека — теперь.       Но все же Тор говорит:       — Определенно не у меня, — без наезда, без любой агрессии и, впрочем, без любого желания разбираться. Проходит ли две минуты, проходит четыре — группа быстрого реагирования приедет быстрее, чем ему придется применить феромон, и быстрее, чем они подерутся. Ничто из этого, правда, не пугает. Весовые категории или отсутствующая разница в росте? За мир биться всегда много проще, чем собственную обосранную, паршивую тушу. Биться, правда, вовсе не хочется — у него впереди ещё целый рабочий день, у него вряд ли найдется лишнее время на то, чтобы заехать домой и переодеться, а значит то время придется выделять, а значит после придется чувствовать на себе многозначительные чужие взгляды… За сломанный нос или синяк на скуле? Тот самый альфа, морщится презрительно и дергается так, будто вот-вот сплюнет — везения в том, что они замирают подле пустого столика, не существует.       Везения не существует нигде, но Тор успевает увидеть два тормозящих где-то у обочины, за окнами Savart, джипа, а ещё слышит скрип тормозных колодок — ничуть не хуже, чем резкий, взбешённый рык:       — Ты че, его новый ебырь, а?! Ах ты…! — тот самый альфа дергается вперёд без попытки пихнуть его предупреждающим — в плечо. Или в грудь. Или пихнуть просто и дать ему, дать ему, дать ему возможность стать зачинщиком. Этого так и не случается. Чужая рука кулаком вскидывается, метя себе цель где-то на его, Тора, лице, пока любое оправдание в виде алкоголя или веществ отсутствует. От того самого альфы пахнет лишь кипящей древесной смолой. Как много ожогов на чужой коже она успевает оставить уже и как много оставит ещё? Он вскидывает руку быстрым, резким замахом, и Тор уворачивается в сторону, тут же перехватывая его кулак раскрытой правой ладонью. Насладиться замешательством на чужом лице ему не удается — наслаждаться не хочется. Наслаждаться здесь вовсе нечем. Энн будет в порядке? Тор дергает чужой кулак себе за плечо, видя между делом, как трое альф вместе с Броком взбегают по лестнице, ведущей к Savart, и отступает правой ногой в сторону. Свободная рука тут же хватает чужой загривок, инерция того полета, которого не случится, обрывается ещё в самом начале. Первое, второе, третье резкое и быстрое движение. Одни из тех, которые сложно ожидать от человека его нынешней комплекции? Тор выкручивает занесенную в ударе руку альфе за спину и вбивает его лбом в поверхность укрытого белой, точно накрахмаленной скатертью столика. Сахарница с солонкой, стоящие в одной на двоих стойке, отзываются коротким звоном в резко заткнувшейся тишине чужих болтающих голосов.       И следом звучит:       — Группа быстрого реагирования Regeneratio. Всем оставаться на местах. Полицию можете не вызывать, — слишком похожий гонор, слишком знакомый голос и слишком жесткий, прибивающий к месту рык. Брок входит первым, на удивление Тора, не открывая дверь с ноги, и мгновенно находит его взглядом. Даже глаза закатить успевает, ублюдок, но шага не останавливает. Волнуется ли о том самом альфе, что дергается и болезненно шипит где-то у Тора под руками? Тор вообще не уверен, что такие, как Брок умеют волноваться, а, впрочем — умеют. И волновались уже. Где-то там, среди Bucharest Tower Centre и до того как словили то ли заслуженную, то ли нет пулю. Оглядев весь зал быстрым движением глаз, Брок говорит: — Джек, забирай этого нахуй. Родригес, спроси персонал о наличии камер, — и, конечно же, прежде пропускает вперёд рослого, широкоплечего альфу с суровым выражением на лице. Он забирает из рук Тора того самого альфу вовсе не бережно, цепляет вторую его руку, на обе цепляет наручники и уводит без единого, ответного на весь звучащий, тот самый мат слова. Тор, конечно же, отступает где-то в процессе, но любое отступление является формальным, потому что Брок подходит сам. Брок говорит: — Ну, кто бы мог подумать… Омега ушел?       Все скабрезности, любые подшучивания и какие угодно остроты оказываются опущены автоматически, потому что он есть инструмент, или он есть бешеный пес, или он есть кто-то ещё. Спорить с ним или что-либо обсуждать у Тора не находится и единого желания. Он просто говорит:       — В туалете. С моим другом, — слишком поздно, целую секунду спустя понимая, что ему точно стоило упомянуть половую принадлежность Ната. Волнует ли это кого-то? Энн остается в безопасности. Энн будет в порядке. И Брок оборачивается себе за плечо, к единственному оставшемуся в Savart альфе из группы быстрого реагирования. Говорит, точно приказывая:       — Родригес, сделай прозвон, чтобы выходили, — на каждый чужой взгляд, на тихий шепоток, доносящийся из-за одного из соседних столиков, Брок не оглядывается на них, не осматривается больше так же, как не пытается расставить ноги пошире, чтобы занять больше места и заявить о праве. Отчего именно это попадается Тору на глаза, осмыслить он не успевает. Только косится в сторону своего телефона, оставшегося на столе. Брок уже оборачивается. Оглядывает его быстро, но внимательно. Ухмыляется тем самым движением, которое не предвещает ничего хорошего и за которым всегда следует вытянутая из пачки сигарета. Здесь у него закурить, конечно, не получится, но Тор все же мысленно закатывает глаза ещё за миг до того как слышит кусачее, произнесенное тише, чем все слова до этого: — Заделался новым городским супергероем, а? В следующий раз надень трико, я хоть подрочу после смены.       Отвратительный и надменный, он не расставляет ноги шире, просто потому что его эго и так занимает все существующее пространство. То, что есть в Savart, то, что есть в Бухаресте, то, что есть на поверхности всей планеты… Тор морщится, раздраженно пихая ладони в передние карманы классических брюк. Дергает головой. Это становится его проблемой или что-то другое? Застарелая мысль, будто пинбольный шарик, начинает биться о стенки черепной коробки от дерганого движения и вылетает меж его губ даже раньше, чем тот самый Родригес действительно успевает набрать номер через приложение Regeneratio. Вопрос звучит:       — Он в порядке? — и Брок дергается тут же. На миг убежавший прочь желтый взгляд возвращается к Тору. Альфа прищуривается. Альфа осматривает его вновь. Очень хочется поверить в то, что он просто не понимает: Тор спрашивает про того самого омегу, который уходит в туалет, чтобы спрятаться, он спрашивает про того самого альфу, которого уводят, он спрашивает про кого угодно… По крайней мере ему удается сдержать среди мыслей вопрос о том, вернулся ли к Локи его феромон? Лгать не хочется больше, ложь больше не имеет смысла. Решение — является уже принятым. Будущее становится распланированным. Ни день, ни два, ни неделя, ничто из этого Тору не требуется.       Его жизнь в порядке.       И он продолжает.       Брок же говорит:       — Живой. А все остальное можешь сам у него спросить, — но больше не усмехается. Как дорого ему приходится заплатить за собственную ошибку, как дорого он платит за то, что оставляет Тора сторожить дом Локи — двигается нормально и безболезненно, а значит закон является истинной: на паршивой псине заживает быстро и пулевое, и резаное, и колотое. Везет ли ей в действительности? Вся та злость, что существует в Торе, вся та беспомощность, вся та жестокость — все сходит, будто талый снег и поднимается паром воды к безоблачному небу. Круговорот воды в природе замыкается. Все возвращается на круги своя. И теперь — у Тора все хорошо. Но Брок все равно не уводит от него взгляда до момента, пока сам же не говорит: — Хуеплета твоего увезли, Энн. Доедешь до центра или домой отвезти?       И желтый взгляд теряет Тора тут же. Оставляет его. Забывает его. Устремляется — ему за плечо. Энн выходит оттуда, попадает в зрительное поле, на всякий случай протискиваясь мимо Тора как можно аккуратнее и пытаясь держаться как можно дальше. Брок уже разворачивается, поднимает руку, обнимая омегу за плечи с мелкой, ничуть не дёрганой задержкой. Ему в ответ звучит точно заплаканное и совсем тихое:       — Отвези, пожалуйста, в центр, Брок, — Тору же остается вид затылка, Тору остается мягкое, неожиданное и заставляющее мелко дернуться прикосновение к плечу. Это точно Натаниель и он тоже в порядке, но сразу обернуться к нему не получается. Что-то случается? Брок знает, как работать с зайками, но некоторых заек знает просто и вряд ли по насильственному знакомству. Сейчас откликается негромко:       — Поехали, — и удивительно, просто поразительно бережно треплет омегу по плечу, замирая за пару шагов до того самого столика и давая ему возможность ему забрать свои вещи. Добавляет лениво, вовсе без принуждения: — Хочешь по пути в McDonald’s заедем? Голодный небось.       Тор отворачивается, быть может, слишком резко, вспоминая то, о чем на самом деле думать не стремится вовсе ни в едином из всех последних дней. Локи, Локи, Локи… Под конец их второй встречи, в NOR, просит отвезти его в McDonald’s. И Тор отвозит. И все чужие попытки проверить его на аллергию к сладким феромонам — просто прекращаются. Дернув головой в желании и стряхнуть, и вытряхнуть, Тор находит взглядом отшатнувшегося от него Натаниеля, мягко, через силу улыбается ему, кивая в сторону их столика.       Чужая ответная улыбка выглядит натянутой ничуть не меньше.       Но, впрочем — в этом дне ничего так и не случается. Существует ли что-то важнее этого? Они возвращаются за столик, усаживаются в гнетущей тишине десятков взглядов и под аккомпанемент быстрого, достаточно краткого разговора Родригеса с барменом-бетой. Когда уходит и он, тишина становится настолько плотной, что не становится удивительным: она заполняется голосами вновь меньше чем через две минуты. Ничего не происходит. Никто ничего не замечает. Все обедают, все болтают, это обычный, обычный, обычный день.       Натаниель больше не светится. С кривым, напряженным осадком в выражении лица отодвигает от себя тарелку. Суетливыми руками проверяет телефон, отписывая краткое, быстрое сообщение. Кто-то из официантов успевает даже подойти к ним — Тор просит чайник на две кружки чая, медовик для Ната и забрать грязные тарелки. Тор никуда не торопится. Но лгать о том, что не ждёт… Он случайно перестает нуждаться в этой лжи где-то там, на пороге отцовского кабинета, который переступает в прошлую субботу. Он вряд ли вернётся туда в ближайшее время. Он вряд ли вернется туда когда-либо. Только если ради того, что спросить: сладко ли им спится со всей их безусловной любовью? Альферд, вероятно, пытается научить его чему-то ничуть не меньше, чем то же самое пытается сделать Фригг, только ничто из этого не срабатывает.       Но, впрочем, если вдруг они волновались — больше им волноваться не о чем.       Тор здесь. Тору не нужен ни день, ни два, ни неделя. У Тора все хорошо. И Тор продолжает уже. И врать ему больше просто не приходится.       Натаниель говорит:       — Ты… — в какой момент успевает поднять к нему глаза, а, впрочем, в какой момент им приносят и чай, и десерт, и вазочку творожного печенья в качестве комплимента от заведения… Тор успевает задумчиво ткнуться взглядом в единую точку пространства где-то на поверхности окна. Не думать о том, что Локи живой, вовсе не пытается — Брок говорит именно так, не произнося «в порядке». Или «процветает». Или хотя бы «у него все отлично, хуйлуша, можешь сладко спать и не ждать волчка, который отгрызет тебе бочину». Вместо чего-то из этого Брок говорит, что он жив. И Тор не замечает, когда именно Натаниель поднимает к нему глаза, но откликается первым, наиболее очевидным ответом:       — Недавно установил. Просто на всякий случай, — объяснения, или оправдания, или обыденная правда. Он переводит к Нату собственный взгляд, задевает им его тонкие, обхватившие бока кружки с чаем пальцы. Они не дрожат. Но тот самый свет, ощутимый, почти, почти, почти реальный… Он скукоживается весь и Тор определенно не является тем, кто посмеет требовать от Натаниеля чего-либо иного в подобной ситуации. Тяжело вздохнув, все равно тянется вперёд, подхватывает чайник за ручку. И наливает себе чай тоже. И говорит: — Поговоришь со мной?       С мягкостью, с мягкостью, с мягкостью предложения — без любого требования ответить за всю ложь и все лживое отсутствие интереса. К интервью Хелла? К Локи? К так и не снятому обручальному кольцу? Вероятно, Брок замечает его тоже, потому что эта паскуда замечает всегда и все, и на него точно не стоит полагаться, но поверить оказывается легко — он не станет пиздеть больше положенного.       Он слишком хорошо знает, как обращаться с зайками.       Знает ли Тор? У него выдается несколько месяцев на сомнительное обучение, не предполагающее какой-то охренительной, нереальной сложности. Тут не пиздеть, там не пиздеть, вести себя обычно и просто. Разве что: временами предупреждать о паре будущих шагов, чтобы снизить чувствительность к туманности будущего, туманность разогнать, десяток лампочек освещения включить. Кто-то выдает ему грамоту или медальку молодого зайцевода? Спасибо, что он остается без пулевого меж глаз. Жаль, что остается без пулевого просто. А, впрочем — его жизнь налаживается. И вот он здесь. И Энн будет в порядке. И Натаниель будет — тоже. Потупив собственный взгляд, он растерянно закусывает губу, тянет кружку с чаем ближе к себе по столу. Ни место, ни время, ни что-либо иное не благоволит вовсе, потому что Savart остается заполнен мерно гудящей толпой чужих голосов на добрую половину, потому что с десяток минут назад здесь почти что-то случилось и потому что Натаниель явно принял в этом важное, необходимое участие — к тому же обеденный перерыв Тора подходил к концу.       Что именно из всего этого было действительно важным?       Качнув плечом, Нат все же забирает кружку с чаем к себе на бедра, отстраняется прочь и как можно дальше, откидывается на спинку двухместного дивана. После поднимает к нему напряженный, взволнованный взгляд, говоря:       — Сигюн рассказал мне… И про брачный контракт, и про все это… — негромко, еле слышно, он отдает Тору факты, вместе с этим отдавая Фандралу алиби. Не то чтобы, в отсутствии того, Тор стал бы ругаться с ним. Не то чтобы Тор ещё был зол хоть на кого-либо. И это было такой же правдой, как и все волнение Натаниеля… За ложью пряталось оно. За ложью прятались слова Сигюна, прятались подозрения Сигюна, пряталась вся история Сигюна, и у Тора не было ни единой идеи, как много реальности она включала в себя. А после прозвучало то ли случайно, то ли нехотя: — Он сказал вчера, что не стоит с тобой видеться, но я подумал, ты же, ну… Мы же…друзья…       Одна вещь, или две, или важный десяток — все те, которые не удается обдумать. Тор случайно перехватывает мысль о Сигюне первой, зачем-то хватает ее слишком крепко, а ещё, конечно же, замечает, как Натаниель на словах о нем, вновь косится в сторону телефона. Может ли это действительно случиться? Может ли это произойти? Ладно бы Брок, хуй кто ему что запретит и к тому же — и к счастью, — он отнюдь не состоит в ближнем круге Тора, но Натаниель… Он успевает смолкнуть, глядя на Тора и нервно пожевывая щеку изнутри. И Тор говорит:       — Вы все ещё общаетесь? С Сигюном… — зачем уточняет, не знает и сам. Зачем спрашивает — впрочем, тоже. Если вдруг реальность такова, что-то изменится? Ему просто немного, совсем чуть-чуть и очень сильно хочется быть уверенным в том, что Натаниель, светящийся и почти очевидно влюбленный, находится в безопасности. Никто не навредит ему нарочно. Никто не навредит ему случайно. Никто, никто, никто — у него вытягивается лицо, кратко, будто от удивления, вздрагивают руки и вся негромкая, напряженная интонация мгновенно обретает собственную суетливость, когда он говорит:       — Да, эм… Ну, то есть… Мы как бы… — никакой конкретики, кроме алеющих скул. Никаких фактов, кроме нового взгляда в сторону лежащего на поверхности стола телефона. Тот как раз вибрирует, словно чувствует, словно откликается, и Нат даже пытается потянуться к нему, но тут же отдергивает лишь немного поднятую руку. Перекидывает взгляд к Тору — Тор забывает почувствовать, как его губы сами собой растягиваются в улыбке. Тор забывает, когда улыбается так в последний раз.       Или когда просто чувствует себя так? Все, что есть — работает. Беспомощность существует, но является более несущественной. Натаниель же лишь краснеет ярче, уже слыша ленивое, нарочно тягучее:       — На-ат, что происходит? — и Тор, конечно же, не станет ничего с него требовать. Тору уже все понятно и так, Тору не нужны никакие дополнения, только Нат выглядит так забавно пойманным врасплох, что удержать ни себя самого, ни теплой, мирной радости в груди просто не получается. Годы, годы, годы спустя? Теперь Нат светится. И вся его искристость, временами чрезвычайно назойливая и неуместная, пропадает. Он не становится удобным благодаря этому — но весь его свет идет ему вряд ли меньше, чем ему же самому нравится. Прощальным движением тронув отставленный прочь чайник, Тор опускает предплечье на стол, подается чуть ближе. И говорит много тише: — Я не помню, когда я в последний раз видел тебя влюбленным. Но я вижу тебя сейчас.       И добавлять что-либо ещё совершенно не приходится. Натаниель отводит глаза в стол, вздыхает. И, неловким движением ладони потерев лоб, бормочет:       — Я не знаю, как это вышло… Он прижился у меня, а потом мы, ну… Мы решили выпить случайно, где-то месяц назад или вроде того… — слово за словом и больше без любой лжи. Нат произносит их, неловко и забавно хмурится. Тот самый, бойкий и очень яркий омега? Он остается таким, он является таким и сейчас, но перестать улыбаться у Тора совершенно не получается. Все та радость, что уже теплится в его собственной груди, вздрагивает в уголках губ. Все важное-важное довольство — Нат в безопасности и у него все хорошо. Нат говорит: — И мы переспали… И как-то все так завертелось… — если бы они ни были именно здесь, среди всего мерного гула чужих голосов и среди Savart, Тор бы даже позволил себе расхохотаться. Это, вероятно, семейное? Вначале Фандрал, пытающийся из недели в неделю понять, с кем провел ночь их с Локи фиктивной свадьбы. Теперь и Натаниель тоже. Тор явно остается единственным из них троих, у кого все начинается определенно не с секса и складывается… На самом деле у него не складывается ничего. И мысль остро, болезненно жалит, заставляя его тут же спрятать вздрогнувшие губы за краем кружки. Натаниель этого, к счастью, не замечает, продолжая: — С ним так спокойно… Он милый, и обходительный, и очень-очень забавный иногда, когда засиживается над своей кучей всяких судебных бумажек, — он смеётся мягко, негромко, и Тор просто отвлекается. Отвлекается, отвлекается, отвлекается — Локи не вернётся уже никогда. Что бы ни произошло. Что бы ни случилось. Вероятно, ему потребуется время, чтобы попробовать снова с кем-то другим? Для начала ему стоит хотя бы попробовать снять обручальное кольцо. Но много раньше он говорит сам:       — Я рад, что ты счастлив и тебе хорошо с ним, Нат, — с искренней улыбкой, без единого следа боли в ее уголках или радужках глаз. Этот миг — принадлежит не ему; и Натаниель уже откликается собственной улыбкой. Он смеётся вновь, жмурится, успевая случайно расплескать немного чая на джинсы. И, конечно же, тут же с присущей ему прытью тянется за салфетками.       Тору хочется верить лишь совсем чуть-чуть — что они не вернутся к началу этого разговора; но верить не получается, потому что он знает слишком хорошо и сам. Он расскажет, даже если Нат не спросит. Он расскажет в любом случае, он расскажет все и это будет честно. Прежде Натаниель спрашивает:       — Как твои дела? — с суетливым шорохом салфеток в руках. С быстрым взглядом, поскальзывающимся на его лице и убегающим прочь. Как много ему действительно стоит знать, чтобы Тор мог не бояться его потерять? Ложь не имеет никакого смысла больше и вряд ли будет иметь его ещё хоть когда-нибудь. У Тора все в порядке. У Тора все хорошо. День, или два, или неделя — Нат успевает разве что прижать салфетки к собственному бедру, как тут же вскидывает к нему глаза вновь. Замирает, видя, как улыбка меркнет у Тора на лице. И со вздохом говорит еле слышно: — Сигюн рассказал мне все, что знал, но… Что случилось на самом деле, Тор?       Солгать ему, чтобы не потерять его? Это мир альф, и он был создан для альф, и он таков. И Тор таков тоже. И теперь у него действительно все хорошо, но все его прошлое — все ещё не в порядке. Это, конечно же, вскоре изменится.       Сейчас же он лишь говорит:       — Я обещал защищать его. И обещание не сдержал.       И видит, как Натаниель поджимает губы. Уж он явно не станет принимать его, Тора, сторону, только слишком запаздывает. Ни в наказании, ни в чем-либо ином Тор больше не нуждается.       У Тора теперь все действительно и без лжи — хорошо. И Тор продолжает. ~~~       Следом за мартом приходит апрель. Следом за ознобом — приходит жар. Настигает его несколькими днями позже окончания первого месяца сомнительной весны, вцепляется в загривок жестокой, влажной от пота хваткой, вгрызается в бока и грудь почти болезненными волнами. В этот раз до градусника удается добрести лишь потому что в этот раз Локи соглашается, но все же и отнюдь — не на то, чтобы ехать к Питеру, на скорую руку вызвав то ли Брока, то ли такси. Это простуда? Лихорадка, ангина, просто температура? Он в полном порядке. Ни насморка, ни головной боли и вечно заполненная таблетница под руку с ровным, адекватным значением на табло градусника.       Он полностью здоров.       Но следом за мартом — приходит жар. Минуя апрель, минуя озноб, минуя самую первую альфью групповую сессию и минуя следующую. Пропуская мимо глаз строительные работы в реабилитационном центре для бет или того мохнатого Бальдра, что будит его среди самой первой ночи пришествия жара? Потный, облепленный собственной футболкой и со взмокшей под всем телом простыней, Локи просыпается от почти привычного удара по лбу кошачьей лапой, но так и не произносит — ни единой благодарности из тех, которые точно обязаны прозвучать. За вмешательство, или за спасение из душного сна, или за резкое, злое лишь на миг пробуждение. Мохнатый Бальдр вряд ли имеет хоть какую-то реальную или кошачью работу, но с той, которую Локи ему не выдает, справляется слишком хорошо.       Жаль, ни ему, ни кому-либо другому так и не хватает настойчивости, чтобы изгнать Локи прочь за пределы Бухареста и прямиком на окраину Плоешти.       — Ты не задумывался о переезде? Я могу обустроить тебе место, когда Патрик закончит с ремонтом в реабилитационном центре для бет, — выгладив Гарольда по шерстке в который только раз, Локи обводит скучающим взглядом все то же, лишенное отделки помещение, чуть морщится от яркого света нескольких настольных ламп, установленных на краях второго от него, стоящего у стены металлического стола. Проходит десять минут, проходит двадцать подобных — проходит почти два месяца и на самом деле никому в действительности не хватает настойчивости, чтобы пинком под зад изгнать его в Плоешти. Все становятся шелковыми. Теперь они носят в зубах тапки, не кусаются и не пытаются даже помыслить о том, чтобы нассать на ковер, потому что помнят: их могут кастрировать в любой момент. Сделают ли что-то подобное в действительности? Следом за мартом приходит жар и Локи мучается среди его жестоких объятий от ночи к ночи. Стиральная машинка в его квартире теперь включается каждые два дня, вновь и вновь выстирывая слишком быстро накапливающиеся, смердящие потом после ночей футболки и комплекты белья, в то время как теплое, шерстяное пальто остается основополагающим фундаментом каждого нового дня. Локи лжет себе, что оно действительно греет. Брок же не произносит ни единого слова лжи о том, что просто забывает выключать подогрев сидений в машине — теперь тот будто бы работает сутки напролет. Тронув взглядом складки капюшона чужой алой толстовки и выжженное на затылке клеймо с номерным знаком, Локи добавляет: — С лабораторией и всеми твоими компьютерами.       Когда он отписывает Питеру сообщение о том, что приедет, тот ничего не отвечает. Это случается четыре часа назад, это случается около раннего утра, это случается — иногда. Временами это просто происходит, Локи же никто так и не выпинывает в Плоешти, но очередная потная, заполненная жаром лихорадки ночь подряд завершается тем утром, в котором ему еле удается вылезти из постели. В глотке почти скрежещет от сухости, перед туманящимся взглядом плывет сидящий на своей половине постели мохнатый Бальдр, плывет его лежащая без движения подушка, плывет вся спальня и каждая из тех книг, что стоят ровными рядами в стеллаже. Быть плывущим мохнатому Бальдру явно не нравится так же, как и быть питомцем Локи — то, как он начинает морщиться временами, принюхиваясь к нему, не заметить не получается. В той же манере, в которой морщится и Гарольд полчаса назад, когда Локи только заходит в берлогу к Питеру. В той же манере, в которой Брок не морщится ни единожды… Просто не чувствует или просто выбирает оставаться послушным? Он точно отличный торгаш. Ещё он хороший канатоходец. Но вряд ли граница его согласия с неудовлетворительной действительностью отсутствует или является зыбкой — сомневаться в том, что, если бы он почувствовал что-то жизненно важное, он точно сказал бы об этом, совершенно не приходится.       И все же Брок молчит.       А мохнатый Бальдр все ещё спит с Локи, все ещё живет с Локи, но больше не приходит к нему на руки ласкаться. Под вечер укладывается на самом краю постели, пытаясь отстраниться и уйти от невидимого, ощутимого лишь им запаха. Все дело в потных ночах лихорадки? Все дело в новом парфюме, который у Локи не появляется? У него не получается лгать себе начиная с того самого момента, как его феромон пропадает, но ему все же удается растягивать ничуть не резиновое время, ему удается оттягивать момент и для него оказывается не столь сложно поверить — он умрет раньше, чем успел бы вылечиться, если бы узнал о том, что болен. Он умрет, потому что придет Тюр, он умрет, потому что придет Бюлейст, он умрет, потому что придет кто угодно другой… На вчерашней сессии со Стивеном они открывают окно так же, как и на предыдущей, потому что сдерживать весь собственный гнев больше не то что не получается — сдерживать его совершенно не хочется. Чужое ублюдство, чужая омерзительная альфья суть, или говеная мораль, или все вместе и разом, вот что они обсуждают со Стивеном последние две сессии с момента, как Локи получает свои ебучие права, с момента, как сжигает их в ночи на заднем дворе дома.       О его самочувствии не говорят, потому что Локи не рассказывает.       О Торе не говорят тоже — Тора больше не существует.       Но все остальное… После первой сессии с открытым окном Локи уезжает домой среди дня и несколько часов пытается согреть весь достигший абсолюта озноб в горячей ванне, чтобы после все же вернуться на работу. После вчерашней — остается дома, остается в ванне, остается просто. Остывшую воду приходится сливать четырежды и к вечеру ему становится лучше, ему удается согреться, но, вероятно, лишь благодаря жару лихорадке, что приходит под ночь.       А под утро сбегает.       Будто бы, будто бы, будто бы — ничего вовсе не происходит? Никто не выпинывает Локи за черту Бухареста и до самого Плоешти, но все же он сам набирает Питеру сообщение прошедшим утром. Пишет, что приедет. Пишет, что сдаст кровь. О том, что знать результата анализов не желает, все же не пишет — ему приходится вытаскивать себя из постели силком и на то, чтобы дойти до плывущего перед глазами туалета от спальни ему требуется минут пять. Именно тогда решение оказывается принято само собой, только поблагодарить себя ни вслух, ни мысленно не получается. В его приезде сюда нет никакой радости. От молчания Брока на протяжении всего пути, от собственного внешнего вида, нарочито собранного, спокойного и чрезвычайно здорового, или от почти ощутимой учтивости Питера — радости не существует.       Все это должно было быть сделано почти два месяца назад. Но, впрочем. Это ведь просто простуда? Он просто недоедает? Это обычная лихорадка? Гарольд ютится у него под случайно замершей рукой, отвлекая от каждой мысли и напоминая — держать лицо, держать осанку, не дрожать. А ещё не косится взглядом вновь и вновь к стоящему в углу комнаты радиатору.       Он подключен к сети. Он определенно греет — недостаточно.       Питер говорит:       — Но не в центре для альф, не так ли? — и отстраняется от всех своих пробирок, отстраняется прочь от переносной, чуть ли не карманной центрифуги, только так и не оборачивается. Локи видит, как презренно и болезненно изгибаются его тонкие губы. Никто ведь больше не считает его за альфу, не так ли? В этом дне Локи старается не считать просто. Сколько времени ему требуется, чтобы приготовить завтрак. Сколько времени проходит, когда его голова перестает кружиться и стоять на ногах оказывается легче. Брок верным псом ждёт его в машине у калитки дома на протяжении двух часов и не задаёт ни единого вопроса, когда Локи выходит, не задаёт ни единого вопроса, когда Локи говорит: вначале он едет в Плоешти, только после он едет на работу. Все дело в том, что Брок является альфой, или же Брок является альфой, потому что альфой пахнет? Социальный контекст или социальный конструкт выдает — привилегии. Те самые, большей части которых Питер лишается слишком рано. Те самые, по которым все же будет тосковать до конца своей жизни.       Вместо них у него теперь ужас перед любым представителем мутационной триады, выжженное клеймо порядкового номера на затылке и мертвая тишина молчания феромона. Но привилегии! Локи возвращает собственной ладони движение, выглаживая Гарольда по шерстке отнюдь не во имя собственного успокоения — и это ложь. Локи же видит, как Питер морщится и как выбирает не оборачиваться, чтобы просто не нарываться — и это является правдой. Теперь они все почти шелковые. Теперь они охренительно послушные. Насколько жив все ещё он сам? На самом деле Питер не желает быть исключенным из круга то ли высшего полового сословия, то ли омерзительной касты власти — настолько же, насколько никогда не сможет ужиться в реабилитационном центре для альф. Теперь существует и такой. Теперь и с неделю назад они закупают мебель для палат, нанимают минимальный персонал, выставляют охрану.       Заполняются ли палаты в действительности? Правда в том, что альфам не нужно прятаться от того мира, что для них выстроили. Это прерогатива бет и омег.       — А ты хочешь соседствовать с альфами, Питер? — Локи одаривает Гарольда новым прикосновением, почесывая его меж ушей. Локи же одаривает затылок Питера взглядом и даже скрывает весь тот скептицизм, что пытается протолкнуться сквозь его глотку и лечь интонацией поверх слов. Бровь, правда, вскидывает все равно в многозначительном вопросе — ему не нужно слышать ответ на него. Ему не нужно ни всматриваться, ни вглядываться, ни бежать во все четыре стороны, только бы разыскать… Питера забирают в военный комплекс около десяти или двенадцати, и судить о том, успевает он стать альфой в полной мере или нет, достаточно сложно, но и в те годы, годы его детства, вероятно, не составляет большой возможности вычислить вероятность половой принадлежности у новорожденного. Сформировавшаяся матка, задатки к ее формированию? Если ничто из этого не появляется в первые пару лет после рождения, настоящему малышу и будущему человеку со знаком вопроса грозит либо патология развития, либо десятки и сотни тысяч привилегий, к принятию которых его начинают готовить автоматически, потому что — быть альфой предполагает гордость.       Быть кем-либо иным значит быть мертвым.       Скучает ли Питер по той касте, из которой его не стремятся изгнать, но изгоняют все равно? Он дергается от вопроса Локи, со стекольным звоном чуть не разбивая одну из склянок резким движением руки, и тут же разворачивается к нему вместе с крутящимся стулом без спинки. В прошлый раз, почти два месяца назад, этого стула тут явно не было, в то время как ужас, переливающийся у Питера в глазах был после всех прошедших лет фактически привычным. Что ж, что же, что же они сделали с ним там, в том военном комплексе, которого больше не существовало или о котором по крайней мере были высказаны подобные обещания? Теперь Питер знал — мир альф, выстроенный для альф, никому не рад, но все же существует лишь по нутро тех, кто может биться и побеждать. Идти по головам. Идти по трупам. Быть сильнее и лучше остальных! Иметь и рост, и мышечную массу, и сильный феромон, и обязательный — язык насилия.       Питер оборачивается к нему с переливающимся, подрагивающим в глазах ужасом такой силы, будто Локи не задаёт вопрос, а уже предупреждает — Питер переезжает. Без обсуждения. Без любых разговоров и спроса о его желании. Он переезжает прямо сейчас со всем своим шмотьем в тот реабилитационный центр для альф, что теперь существует, пускай все ещё не открыт официально и с общественной оглаской.       Как долго Питер сможет выжить там?       Вечный патруль на территории, прошедший подготовку персонал, система защиты и конфиденциальности, правила поведения — первым, что убьет его на этой территории Regeneratio, будет не альфа, но его собственный ужас и вся его несостоятельность. Теперь он не один из них. Он больше не будет одним из них никогда. И он точно знает — он будет убит сразу же, как только не понравится кому-то из настоящих альф достаточно сильно, чтобы согласиться замарать об него руки. Стоит ли случайно и между делом назвать его «омегой» при новом к нему обращении? Пожав плечами, Локи отводит взгляд первым, не собираясь ни насмехаться звучно и явно, ни продавливать. Феромон Питера уже мертв, как и вся посаженная на таблетки система гормонов, но самомнение, истинно альфье, в нем ещё живо.       Настолько же, насколько не валидно.       Судорожно выдохнув, Питер отворачивается назад к металлическому столу, дрожащей рукой покачивает ту заполненную пробирку, что держит в пальцах. Что добавляет в нее, что смешивает с кровью Локи? Они не обсуждают этого. Венозная кровь оказывается взята, Питер предупреждает достаточно быстро — если не будет результата, им придется снять Локи с тех подавителей, которые он пьет сейчас и которые увеличивают временное окно между соседними течками. Если не будет результата, Локи нужно будет приехать к нему в следующую течку для дополнительных анализов. Потому что все дело в гормонах? Это становится первым, что Питер садится проверять, не называя ему анализа, не объясняя суть проводимых тестов.       Локи отмалчивается — это просто простуда. Это просто лихорадка. Ему просто надо больше есть.       — Когда центр для бет будет готов… Если ты ещё захочешь… Я был бы рад переехать в него, — он откликается только через десяток минут, будто бы между делом, будто бы случайно, и Локи не позволяет себе ни расхохотаться ему в ответ, ни все же произнести — «омега». Или «бета». Без привилегий, без прав, но зато с вечным, бессмертным ужасом внутри… Даже этого не хватает, чтобы лишить Питера чисто альфьего самовосхваления, потому что, вероятно, не хватит ничего. Вся та власть, за которую они держатся — на самом деле они просто бояться остаться без нее, слишком хорошо чувствуя — тогда останутся голяком.       Пожав плечами клейменному затылку Питера в ответ, Локи опускает глаза к задремавшему на его коленях Гарольду, мелко, устало улыбается ему. Гарольд, конечно же, не видит. Разложив тут и там свои длинные, мохнатые уши, он негромко сопит, давно уже уткнувшись мордой куда-то Локи в живот. На мохнатого Бальдра не походит вовсе — пускай и обнюхивает его тревожно, взволнованно, когда Локи только заходит. Что чувствует он? Что чувствует мохнатый Бальдр? Брок молчит на протяжении всего пути до Плоешти, Брок молчит за дни до этого, Брок молчит, когда получает приказ оставаться в машине. И, желательно, не выебываться, но таких приказов отдавать больше не имеет смысла — все и каждый становятся практически шелковыми. Исполнительными. Послушными. Надолго ли их хватит?       Кратко передернув затянутыми в ткань черной толстовки плечами от очередной острой волны озноба, Локи поправляет свободной рукой капюшон на собственных плечах, между делом косится на циферблат часов, светящийся на экране его телефона, лежащего на столе. Забрав венозную и, жаль, не всю, Питер предоставляет ему в пользование собственное кресло, Питер наливает ему воды и даже предлагает шоколадку, но достаточно быстро понимает, что лучшим предложением от него будет заткнуться и заняться делом. Провести анализы. Выдать, выдать, выдать результат и просто подтвердить… Простуда? Недоедание? Лихорадка?       Что-то сломано уже безвозвратно. Что-то доламывается прямо сейчас. Мысль же, острая и жестокая, вновь и вновь обходит единую точку сознания по окружности, притворяясь, что сторониться ее — на самом деле заключает в круг. Оккупирует. Как скоро нападет? Если Тюр не солгал, если Тюр сказал правду, если Тюр действительно решил… Никто больше не прийдет. Никто не посмеет украсть его, причинить ему вред, продать его или убить.       И значит с живой привычкой по Тору умирать не придется.       Но если он все же умирает уже — она не успеет изжить себя.       Локи нужно ещё месяца два, чтобы прекратить видеть его в редких снах. Локи нужно ещё месяца четыре, чтобы прекратить так остро и болезненно мысленно реагировать на любой пролетающий мимо запах свежей, ещё теплой выпечки. Локи нужно — не столь многое, но если то, что сломано, убивает его уже, ему точно придется сделать над собой усилие, чтобы не захохотать, тут же разрыдавшись. Отдать всё во имя мира и умереть или умереть с привычкой на руках? Это является единым целым, а, впрочем, это — лишь простуда. Просто лихорадка. Обычное недоедание. Или классическое…       — Блять, — Питер дергается резко, садится на лишенном спинки стуле ровнее и замирает окаменевшим, обездвиженным изваянием. Его шепот раздается негромко, но настолько остро, что вздрагивает даже Гарольд. Локи просто переводит к Питеру собственный взгляд. Опухоль, зараженная кровь или все же ему повезет много больше и это будет гормональный дисбаланс? Питер не оборачивается сразу, быть может, потому что просто не желает видеть, но, впрочем, даже не подозревая — Локи мелко, печально усмехается на уголок губ и прощальным движением выглаживает Гарольда вдоль шерстяной спины. Диагноз, приговор, но Питер ведь мог просто что-то забыть и что-то резко вспомнить? Прямо перед ним длинный металлический стол сомнительной, но все же присутствующей стерильности. Прямо перед ним склянки, пипетки, колбочки, пробирки и даже переносная, почти карманная центрифуга. Вероятно, в ней он делает себе милкшейки, но все же — ни успокоить себя, ни рассмешить, ни согреть, ни даже спасти себя Локи так и не удается. Бальдр будет жив. Все остальные, вроде как выжженные и убитые, тоже как-нибудь разберутся. Согласится ли Рекс забрать на поруки мохнатого Бальдра или быть может тот просто поселится в Aequalitas? Что может кот может знать о равенстве, что кот может чувствовать в его запахе, подобно псу, что в общем-то происходит — у Локи есть написанное завещание с пунктом о Regeneratio, а еще есть написанная дарственная на дом и кофейню, на те самые вещи, что вроде как не принадлежат ему по документам, принадлежа какому-то несуществующему человеку заграницей… Неужели ему действительно придется подыхать, нелепо и скорбно тоскуя по Тору? Питер делает вдох, начиная оборачиваться к нему в тот же миг. Медленно-медленно, вместе с крутящимся сиденьем стула на колесиках и без спинки. Вместе со своей алой толстовкой. Вместе с худощавым профилем и ускользающим с глаз Локи выжженным порядковым номером клейма на затылке. Он говорит: — Только не волнуйся, хорошо? Я сейчас тебе все объясню и… — у его глаз цвет ужаса и извинений, в руках же не кроется и единой песчинки столь свойственной ему суетливости. Куда вся она девается? Нервная, тревожна и почти паническая суетливость исчезает, Питер же начинает говорить до того, как поднимает собственный взгляд к его лицу. Локи не отворачивается, прекрасно слыша, как не звучит: «мы сможем вылечить это». «Мы сможем с этим разобраться». Или хотя бы «я знаю, что делать с этим»? Не сегодня. Не здесь. Не в одном из прошлых дней последних, почти двух месяцев. Питер успокаивается, вероятно, потому что ему нечего бояться здесь и сейчас. Питер успокаивается, вероятно, потому что ему нужно будет вот-вот — успокаивать Локи. Но, впрочем, он разворачивается без единой попытки встать, без единой попытки объехать тот другой металлический стол, что их разделяет, без единой попытки подъехать к Локи вместе со стулом на колесиках, без единой попытки… Солгать? Питер говорит: — Ты псоеднбле, Локи.       И Локи точно видит, как двигаются его губы, видит, как открывается рот, а ещё слышит — два слова и белый, белый, белый шум посередине. Гарольд поднимает голову непонятливо, точно реагируя на интонацию своего хозяина. Ту самую интонацию, которая… Что-то сломано. Что-то уже вовсе не получится починить. Оно доламывается все ещё? Воспринять звучащих слов не получается. Локи кратко дергает головой, в попытке вытрясти то ли из ушей, то из сознания то самое, мешающее, и произносит:       — Что? Я не понимаю, что ты… — говорить громко не получается. Он, кажется, шепчет, но Питер не выглядит тем, кто действительно слышит его или его слова. Медленно, очень и очень медленно вдыхает, отворачивается на несколько секунд, поджимая губы и жмуря глаза. Почему не получается расслышать его — вероятно, он говорит, что Локи здоров, и это просто удивляет слишком сильно. Вероятно, это простуда. Просто лихорадка. Обычное недоедание. Только тело реагирует уже, замирая каждой новой волной озноба, замирая сердцебиением и текущей где-то в венах кровью. Питеру явно стоит взять больше ее, Питеру стоит слить ее всю, но Локи не предлагает ему этого так же, как не произносит кучи иных вещей. Может ли Питер узнать, как дела у Тора? Это не имеет, не имеет, не имеет смысла — не будет иметь его теперь уже никогда.       Потому что Питер говорит:       — Я сделал анализ… Первый анализ, который я сделал, он… Я предполагал, что это может случиться. Твой феромон сжег их, — и открывает глаза, только голову назад сразу не поворачивает. Что за чушь он несёт, почему не дает больше контекста и действительно ли слышит… Локи ведь переспрашивает, не так ли? Точно чувствует, как двигаются его собственные губы, но не успевает заметить, куда пропадает спрыгнувший с его бедер Гарольд. Торопливо и вразвалочку пес подбирается к Питеру, проходит под разделяющим их металлическим столом — его движение остается лишним для зрительного поля Локи. Пустоту же под опавшей на бедро ладонью оказывается заметить легче. Здесь только что лежал пес? В ногах ещё чувствует тепло его тела, у живота остается какое-то призрачное сопение. Локи смотрит лишь на Питера. Всматривается в его лицо, задевает медленным, словно замершим взглядом подбородок, кадык и ворот толстовки. Алый капюшон кривит влево. Питер все же поворачивает голову, добавляя: — Все збпеыжнсиоенсо еетцякйлик, они… Они все мертвые.       Почему он выглядит таким болезным? Локи слышит лишь белый, белый, белый шум вместо нормальных, доходчивых слов, и все же чувствует, как ощущение сиденья кресла под задницей растворяется. Качнувшись в сторону, его колени разъезжаются, ноги сами собой вытягиваются вперёд. Оцепенение накатывает вместе с физической беспомощностью, но, впрочем — Гарольд уже ушел и Локи не нужно больше двигать руками, Локи не нужно больше ничего, а то, что было действительно нужно когда-то… Качнув головой вновь в бесполезной попытке то ли дать бой белому шуму, то ли отказаться воспринимать его вместо человеческой речи, Локи приоткрывает рот вновь. Локи точно чувствует, как его губы двигаются. Локи точно слышит, как произносит сам:       — Что ты пытаешься…сказать? — и видит, как Питер дергается вперёд, отталкивая стул на колесиках и без спинки прочь, куда-то под металлический стол. Гарольд, наверное, очень пугается, но все же… Откуда здесь этот стул? Питер, вероятно, приносит его со свалки, как и часть остальных вещей. Если переедет в Бухарест, в то помещение, которое Локи сделает для него в реабилитационном центре для бет, то ему больше не придется заниматься подобным. Он сможет жить нормально, да и вообще… Тюр ведь правда взрывает архивы военного комплекса к югу от четвертого сектора и за окружной? Локи задаёт вопрос, успевая увидеть, как Питер дергается прочь со стула и как приоткрывает рот, точно собираясь закричать что-то. Так выглядит его лицо. Так выглядит все его подобравшееся, не понять откуда взявшееся спокойствие.       Локи все ещё смотрит? Просто моргает. Так же, как и всегда. Так же, как и все двадцать пять лет до этого. Закрывает глаза — открывает их вновь, вздрагивая тут же от пробуждающего, негромкого стука костяшек об дверной косяк. Перед его лицом экран компьютера и исписанный текстом документ. Он на работе, в главном центре Regeneratio. Ему нужно закончить ещё один лист сметы со всей той мебелью, которой им нужно будет закупиться для реабилитационного центра для бет, и после он сможет поехать домой, но, впрочем, и опять, и снова же — он явно повторяет то мысленно себе самому уже не в первый раз. Время на экранных часах переваливает за восемь вечера.       Брок — просто стучит костяшками об косяк, предупреждая о том, что вот-вот переступит и так пустой, распахнутой двери порог.       Теперь он делает это постоянно. Теперь он, как и все они, совершенно шелковый, беззубый, пускай все ещё и не кастрированный. Будет ли когда-нибудь? Локи не оборачивается к нему, не отводит взгляд от экрана и не убирает рук от клавиатуры. Ему нужно закончить ещё один лист сметы — ему ни в коем случае нельзя переводит взгляд к тому листу, распечатанному, уже успевшему остыть, который лежит на столе, справа от него. Что же, что же, что же случается? Все в порядке теперь. Он вовсе не умирает, лишь теряет среди памяти весь обратный путь до Бухареста, лишь теряется сам где-то там, среди комнаты без отделки и в присутствии собаки, пока Питер пытается вернуть его в чувство.       Брок просто заходит сейчас, перед этим оповещая стуком.       У него ведь нет такого нюха, звериного, а значит он не узнает? Это определенно не его дело, Локи же возвращается в реальность, из которой ни на миг не вываливался. Такого просто не было. Он съездил до Плоешти, он узнал, что будет жив, а ещё Питер ему все-все рассказал…       Теперь все в порядке.       То, что сломалось — починить уже не получится.       Теперь все хорошо.       — Отвезти тебя домой? Или могу рассказать о новом цвете кала Коллета, — плюхнувшись привычно развязным движением на поверхность стула, что стоит здесь вовсе не по его альфью душу или высокомерную задницу, Брок закидывает лодыжку на колено, откидывается на спинку и скрещивает руки на груди. Отчего-то Локи ожидает, что он опустит одну ладонь на край стола, и действительно не ожидает, что станет спрашивать. В какой момент Брока начинает интересовать, согласны ли его слушать в этом помещении? Ах, точно. Теперь они все шелковые. А Локи на работе. Локи нужно доделать ещё один лист сметы и после он сможет, наконец, поехать… Питер говорит, что проведет ещё несколько анализов и предлагает ему сходить в одну из частных клиник Бухареста для перепроверки того результата, что есть уже, Локи же забывает в какой момент успевает при том его монологе присутствовать. Он ведь просто моргает? Сознание схлопывается, выплевывая его со стуком о дверной косяк, но яркие искры воспоминаний остаются. Вроде тех, в которых он возвращается в машину и спокойной, твердой интонацией отдает приказ вести себя на работу, в главный центр. Вроде тех, в которых Питер диктует ему название гормонального препарата, для чего-то отмечая парой отдельных слов — он предполагал, что это может произойти, он выискал и подобрал таблетки заранее. Те самые, что спасут от холода? Не спасут уже никогда больше, но оказываются то ли плацебо, то ли достаточно рабочими, чтобы снизить интенсивность мерзлых волн озноба. Локи знает об этом, потому что имеет при себе то воспоминание, в котором на обратном пути до Бухареста и до главного центра Regeneratio Брок завозит его в аптеку. Остаётся в машине тогда. Приходит сейчас. Волнуется или вновь желает всё знать? Он выдерживает в молчании разве что половину минуты под аккомпанемент мерного пощелкивания клавиатурных клавиш. И говорит: — Что Питер сказал тебе?       Что-то теперь сломано. Насовсем. Безвозвратно. Это ведь не столь плохо? Мыслить не получается. Все те мысли, что есть и были, сворачиваются клубком, проглатывая его в собственную плоть, а после выплевывая уже здесь. Локи помнит, как Питер присылает ему на электронную почту документ с результатами для предъявление его врачу в одной из частных клиник Бухареста — когда успевает написать несколько листов смет, когда успевает вычитать их и когда воцаряется вечер, запомнить ему так и не удается. Гарольд пугается, когда Питер подскакивает со стула? Лучше бы нет. Лучше бы у Гарольда все было хорошо, потому что вскоре ему предстоит встреча с очень и очень большим количеством любвеобильных бет. Если, конечно, Питер согласится переехать в реабилитационный центр для них, когда тот будет открыт…       Станет ли отказываться? Локи предлагает ему это, чтобы не мотаться в Плоешти слишком часто, но на самом деле предлагает ему это, предлагая шанс, и возможность, и будущее — попробовать вернуться к той жизни, которой у Питера не было и, быть может, завести друзей, быть может, обзавестись жильем. Или альфой? Они Питеру, наверное, нравятся. Не то чтобы они обсуждали подобное хотя бы раз, но Брок явно спал с ним не единожды, а значит они, те самые альфы, действительно могли Питеру нравиться. Настолько же, насколько никогда не нравились самому Локи? Вся его жизнь, любое ее будущее, любое распланированное или предначертанное, любое дальнее или ближнее — ни в единой их части не было реальной, осмысленной пометки о том, чтобы в какой-то момент времени завести семью. Дом с белым заборчиком или апартаменты в поднебесье, но все же — он бы хотел завести их? Он бы хотел иметь их? Что-то было сломано уже безвозвратно, что-то больше не доламывалось и Питер, к слову, заранее подобрал ему препараты, потому что предполагал, что это случится — Локи не умирал.       Локи был жив.       Локи собирался жить долгую, долгую, долгую жизнь.       И все его тело, вся его телесность, весь его организм… Перед лицом великого зла с именем Лаувейя он ведь и правда не думал об этом ни единожды. Множество раз принимал роды. Принимал живых малышей, принимал мертвых, а ещё знал наизусть расположение всех больниц и роддомов Бухареста. Если бы у него тоже был шанс, стал бы он пользоваться им? Брок поджимает губы беззвучно, но многозначительно, потому что так и не получает ответа ни на единый из собственных вопросов. Ответить ему Локи не забывает и даже отвечает — мысленно, мысленно, мысленно. Вначале предлагает выйти нахуй и заняться своими делами. После предлагает ехать домой и сообщает: его отвезет Джек. Он ведь на смене сегодня? Вспомнить не удается. И тишина звучит мелкой, звенящей о поверхность пространства монетой, что начинает крутиться в какой-то момент, но не останавливается.       Слово за словом, предложение за предложением — кто в действительности составляет все те сметы, в чьи строчки Локи не всматривается, лишь механически продолжая набирать текст? Кто-то с лицом Питера говорит ему, что он жив и будет жить. Кто-то с собачьим запахом Гарольда на одежде говорит ему, что все будет в порядке, но тронуть во второй раз не пытается — после того, как в первый же Локи бьет его по руке, не отслеживая движения и не высчитывая применяемую силу. Остекленевшим взглядом собственного отсутствия в комнате без отделки он смотрит, как рот Питера двигается, он воспринимает слова, он слышит… Белый, белый, белый шум говорит ему о необходимости съездить в одну из частных клиник Бухареста, потому что Питер может ошибаться — белый, белый, белый шум лжет. И надиктовывает ему название гормонального препарата, и отправляет на электронную почту лист с анализами, и сообщает: через пару дней он закончит с остальными анализами и, если что-то будет не в порядке, свяжется с Локи сам.       Здесь лжет тоже, потому что теперь все в порядке. Локи не умирает. Локи будет жив.       То, что сломано — починить никогда уже не получится.       Проклятье или плата? Ответная жестокость мироздания, нуждающегося в том, чтобы поддерживать жизнь в мире альф, созданном для альф? Локи отвечает Броку, забывая добавить мыслям звука и повернуть голову в его сторону. Локи продолжает набирать точно связный текст, не чувствуя, как кончики пальцев касаются клавиатуры. Нужно докупить мебель для реабилитационного центра для бет, нужно встретиться на днях с Патриком и обсудить с ним то помещение, и для работы, и для жизни, в которое переедет Питер. Ещё нужно… Если бы у него была возможность, он согласился бы? Не быть в отношениях с альфой, в те отношения не вступать, не тешить себя смертельно опасной иллюзией семьи, но все же заиметь, заполучить, завести — то, что было сломано, починить уже никогда не получится. Тело теряет чувствительность само собой, половина того, что происходит или звучит, превращается в белый шум, но повод для радости существует!       Он, к примеру, жив и будет жить ещё долго. Препарат, предложенный Питером, тоже к примеру, снимает часть силы со всех новых волн озноба. Локи пропьет курс повышенной дозировки, после пересядет на обычную и пожизненную. Пользоваться то ли завещанием, то ли дарственной, то ли выжженной напрочь возможностью — ему больше не придется. Но мир альф, созданный для альф, все равно будет вновь и вновь приходить к его дверям, забирая все.       И даже то, что никогда не было ему действительно нужно.       — Ладно, как решишь ехать домой… — Брок откликается десяток минут спустя, Брок откликается час или век спустя. Локи точно отвечает ему многое, матное, но забывает открыть рот и произнести каждую адресованную альфе мысль вслух. И прикосновения собственных пальцев к клавиатуре не чувствует. Как он будет жить теперь? Ничего не меняется — и он будет жить. Он в полном порядке. Он здоров. Он не умрет, не умрет, не умрет — то, что сломано, починить уже не получится. То, что выжжено. То, что умерщвлено. Зачем оно им, а? Потому что им всегда нужно больше, потому что они никогда не довольствуются меньшим, потому что жизнь полумерами — прерогатива омег да бет. А он, между прочим, получает все права и свободу! Сознание схлопывается среди белого шума слов Патрика, выплевывая его в кабинете главного центра Regeneratio, и вспомнить, прочувствовать, ощутить совершенно не получается. Кто приходит в себя среди недостроя на окраине Плоешти и кто в молчании автомобиля Брока преодолевает весь обратный путь до Бухареста. Кто заезжает в аптеку и кто пишет сметы бездумными, бездумными, бездумными пальцами. Сейчас Локи закончит ещё одну — после попросит Джека отвезти себя домой. Вспомнить, находится ли Джек на смене сегодня, не получается, но в любом случае и по факту: он уже говорит, он уже отпускает Брока до завтрашнего утра, он уже отказывается от его присутствия. Рот, правда, открыть забывает. Ни единое слово не звучит. И все его тело… Оно будет жить — оно останется сломанным. Брок просто вздыхает. Уводит прочь от него собственный пристальный взгляд, уводит прочь от него все собственное внимание и расплетает скрещённые на груди руки. Он тянется вперёд, собираясь, наконец, услышать все не произнесённые Локи слова. Он собирается уйти прочь, и нахуй, и не мельтешить больше всем своим альфьим, всем своим пагубным, разрушительным, жестоким — Локи видит его на границе зрительного поля, видит его, не поворачивая к нему головы, видит, как Брок задевает взглядом лист… Дописать ещё один лист сметы. Уехать домой. Уснуть. После — проснуться. Поесть. Поехать на работу вновь. Питер ведь говорит, что ему нужно записаться на прием в одну из частных клиник Бухареста? Омежье, омежье, омежье здоровье — даже при том, что Питер является альфой, он успевает поднатореть в этой теме и в том ее куске, что касается именно Локи. Про частную клинику говорит, желая дать надежду. Так и не произносит ни вслух, ни белым шумом — они оба знают, что он не ошибается. Они об знают, что Локи некуда и не за чем ехать. Они оба знают, что все сломанное, все выкраденное, все убитое вернуть уже не получится. Брок говорит: — Еб… Твою… Мать… — слова не чеканит, не выплевывает и совершенно точно не рычит. Та самая интонация, что раздается уже… Когда в последний раз Локи слышит ее от него и слышит ли хоть когда-либо? Ему стоит позаботиться, ему стоит скрыть, и спрятать, и не показывать, но, впрочем — у него не остается ничего из того, чего его ещё можно лишить. Это является правдой в каждом из прошлых дней. Это становится лишь большей правдой сейчас. Будет ли Стивен сочувствовать ему на сессии на следующей неделе или скажет, что это было заслужено? Бальдр будет жив. Бальдра никто не тронет. О Бальдре никто и никогда не узнает. Локи же просто не хватает то ли памяти, то ли инертности, чтобы спрятать распечатанный, ещё теплый от прикосновений принтера лист в один из ящиков стола. Воспоминание, в котором он распечатывает его, отсутствует. Питер просто присылает ему — диагноз. Локи — просто распечатывает автоматическими движениями рук и роботизированными щелчками компьютерной мыши. Выбрать файл, выбрать печать, не забыть, не забыть, не забыть — сунуть бумагу в пустой принтерный зев. Как будто бы в частной клинике ему скажут что-то другое? Что-то отличное от белого шума? Что-то отличное от приговора, диагноза, платы или проклятья? Брок поднимает к нему глаза и, быть может, Локи стоит заснять это выражение ничуть не породистой помеси на его лице для потомков — что-то с запахом шока, что-то с привкусом ужаса и что-то с ощущением беспомощности. Бедный-бедный альфа, не так ли? Как же он будет разбираться с такими переживаниями? Как же он будет вести с ними дела? Мир альф, выстроенный для альф, обладает привилегиями, который всегда забирает у других, и Брок определенно точно воспользуется ими так же, как пользуются и все остальные. Сейчас уйдёт. Больше в этой ночи не вернётся. В том будет благо — у Локи есть работа, Локи будет жив, Локи не умирает, но нуждается в том, чтобы дописать ещё один лист сметы. Сможет ли после поехать домой? Мохнатый Бальдр вновь ляжет спать на самом краю постели и подальше от него, чтобы не дышать концентрированном смрадом того самого, сломанного, сломанного, сломанного навечно. Настоящий Бальдр будет жив, пока не убьет себя сам, вновь выбрав Тима. Локи — больше не придется платить, потому что платить уже нечем. Это-то им было зачем, а? Оно не было нужно им, оно не нужно им и сейчас, оно не нужно всему миру альф, но весь тот мир, являющийся войной, все равно изымает — нападение на альфу карается в любом случае. Нападение на омегу — остается без оплаты и даже вне любых заголовков любых газет. Дёрнувшись резким, острым движением, похожим на выстрел с прикрученным глушителем, Брок поднимается с места и, наконец, уходит прочь, покидает зрительное пространство, оставляет Локи среди покоя и среди жизни. Вопрос в том, будет ли она полноценной, или все же в том выборе, которого Локи оказывается лишен? Брок уходит прочь, но топот его выхолощенных шагов все так же остается в пространстве кабинета. С шорохом и матом оказывается сорвано с крючка пальто Локи. Вновь топот, а после — его кресло откатывается прочь от стола по велению чужой руки вместе с ним. Только что набиравшие на клавиатуре текст руки остаются висеть в воздухе на несколько секунд, удивления или испуга, правда, так и не случается. Брок оттаскивает его вместе с креслом прочь от стола почти бережно, разворачивает медленно. И сбрасывает его пальто ему на бедра, говоря: — Одевайся, ты едешь со мной.       Приказ? Или предложение? Мир альф — требует плату, что никогда не будет соразмерной с той, которую платит сам. На уровне единицы личности, на уровне государства, на уровне общества… Они ничего не сделали, но их признали слабыми автоматически и теперь они должны быть — смиренны, послушны, улыбчивы. Теперь они платят. И никому нет дела: то было ради самозащиты? То было ради спасение жизни? Извольте, оплата должна быть проведена обязательно. Брок, правда, смотрит ему в глаза вовсе нет так, но Локи отказывается воспринимать его слова так же, как часы назад его сознание само собой отказывается слышать что-либо вместо белого шума, когда Питер открывает рот и выносит приговор. Может ли, может ли, может ли он ошибаться в действительности — Локи смотрит Броку прямо в глаза, а после закрывает собственные, чтобы моргнуть.       Хелл ведь говорит, что он должен продолжать? И он продолжит. В этом не будет сложности. Он живой, он не болен, что-то — просто сломано. Так бывает. Временами это случается. А перемещений в пространстве совершенно точно не существует, но, когда он открывает глаза вновь, находит себя на парковке жилой башни. В машине пахнет Броком и теплом подогрева сидений, который работает теперь на износ. Его собственное пальто уже на нем. Его глаз различает: слишком знакомые бетонные подпорки, слишком знакомый лифт, слишком, слишком, слишком — давно. Будто в иной жизни, полной то ли иллюзий, то ли надежд. Стоит ли рассмеяться теперь? На второй встрече в NOR они с Тором обсуждают брачный контракт и его итоги. На той второй встрече они договариваются — подготовка к беременности, неудачная беременность, лживый разлад в их семейной жизни на этой почве и вечная разлука.       Из-за чьей именно несостоятельности? Смеяться не хочется. Смеяться вряд ли получится ещё хоть когда-нибудь. Но все же он поворачивает голову и он говорит, говорит, говорит одно и то же по кругу, пока нейронные связи не соглашаются провести важный импульс. Открыть рот, наделить мысль звуком, произнести:       — Мне не о чем с ним говорить, — потому что все закончилось уже давно, потому что все мосты были сожжены, только ни потухнуть, ни остыть так и не успели. Если бы Тор отказался от своей войны, они могли бы все вернуть? Месяц, или два, или четыре — в какой-то момент Локи точно надоест тосковать и привычка исчезнет. В настоящий момент не помыслить не получается: если бы Тор отказался от собственной войны хоть сейчас, хоть вчера, хоть в момент расторжения брачного контракта на бумаги, ничто уже не смогло бы вернуться вспять. Что-то было сломано безвозвратно. Тор же двигался ровно по проторенной дорожке идеальной, счастливой жизни. Качественное родительское воспитание, школа, университет, а после — дорогостоящая, приносящая миллиарды прибыли ежегодно компания. У него был власть, у него был статус, у него были семейные планы на какое-то дальнее будущее.       А Локи никогда вовсе не думал… Об этом именно или о чем-то подобном? Выбора больше не было. Как распорядиться, завести, заиметь, породить — это было невозможно. Но по крайней мере он все ещё мог говорить, и от этой жизни полумерами хотелось то ли блевать, то ли выть. Они были жестоки. Они обесценивали. Брок? Просто выдумал очередную херь, на которую Локи не собирался соглашаться так же, как не собирался и учиться перемещениям в пространстве. Он просто моргнул — он делал это постоянно, но здесь и сейчас сознание схлопывалось из раза в раз.       Оно оставило ему воспоминание о том, как Брок пытается уговорить его, как присаживается перед ним на колени и пытается протянуть ладонь, чтобы тронуть его — мгновенно получает ответ пощёчиной по лицу. И больше коснуться не пробует. Они садятся в машину. Они едут. Воспоминания присутствуют яркими искрами освещающих улицы фонарей и чужой щеки, что наливается алым цветом. Извиняться за это Локи не станет. Ни за случайный отказ рассчитывать силу. Ни за все молчание. Кратко, напряженно хмыкнув, Брок выстукивает кончиками пальцев рваный ритм по поверхности руля — как долго они сидят здесь и когда припарковались, не рассказывает. Вместо этого говорит:       — Если бы я хотел, чтобы это хуепутало приехало, я бы его вызвонил. Мы не к нему, мы ко мне. Выметайся из машины, — и сам же выходит первым, звучно хлопая дверью. В том, что происходит, не существует и единого смысла, но, впрочем — все остальные тоже теряются. Неповоротливое, лишенное инертности тело не может открыть дверь, но справляет с тем, чтобы вылезти из машины, когда ее открывает сам Брок. Сломанное, сломанное, сломанное тело добредает до лифта… Зачем оно было им нужно, а? Наказать его? Изъять с него плату? Ему оставляют жизнь — полумерами. И от той жизни подташнивало бы, но пустое, лишенное и единого физического ощущения тело не реагирует. Перезвон лифта, закрывающиеся двери, шорохи механизмов. Брок говорит, что везет его к себе, и скорее всего лжет, но любая встреча с Тором не пугает вовсе.       Ничто больше уже не пугает.       Локи ведь будет жить? Долго. Или долго. Или долго. Не радостно, не счастливо, не полноценно и без выбора — полумерами. Питер же говорит слова белого шума, а ещё почти заклинает его: пройти обследование в частной клинике. Быть может, он ошибся. На самом деле — ему очень хочется ошибиться.       Но лишь потому что очень не хочется смотреть — омежья участь или участь беты. Как много им приходится платить за то, чтобы выжить? Оплату с них взымают даже в том случае, если выжить им не удается.       И мир альф, созданный для альф, процветает, только мира в нем нет.       Локи следует, следует, следует до лифта. Локи не позволяет тому лифту себя довезти, потому что не располагает никакой властью — лифт справляет сам. И двери открываются вновь, но Брок проходит меж ними только после того, как Локи выходит в коридор этажа. Не преданный пес, лишь настоящий, реальный конвой. Вновь насилие. Вновь его язык. Чего ему стоит не ударить Локи в ответ на случайную пощечину? Что-то сломанное уже не получится починить никогда. Локи же не хватает времени на то, чтобы помыслить хотя бы единожды.       Хотел бы он когда-нибудь завести…       В квартире Стива пахнет свежей, не теплой, но по-настоящему горячей выпечкой. Что-то негромко шкварчит на плите и следом слышится негромкий, изнеженный смех, не принадлежащий Стиву вовсе. Тот самый голос, который Локи уничтожает однажды со злобы — звучит белым шумом не различимых полюбовных слов ответа. Тот самый Стив оказывается где-то сбоку от плиты. Он оборачивается, вероятно, ещё заслышав шум у входной двери, но до приветствия не добирается. Не преданный пес, но настоящий конвой — Брок открывает для Локи входную дверь, Брок пропускает его вперёд и не напоминает разуться. Держится, держится, держится за плечом, пока они преодолевают прихожую. Оказывается в центре непонимания сразу, как только они переступают порог зала и как только сам Брок появляется в зрительном пространстве Стива.       И в зрительном пространстве повернувшего голову Джеймса. Он стоит у плиты с деревянной лопаточкой в руках и в фартуке нежного-голубого цвета.       Что он делает здесь, что сам Локи делает здесь и когда уже Брок просто прекратит… Вряд ли эти вопросы могут стать первыми в списке тех, что никогда не разыщут для себя ответов, но, впрочем, Локи даже не мыслит. Только чувствует, как среди пустого и онемевшего тела пульсирует рваная рана смертельной кровопотери: хотел бы он этого когда-либо? Заиметь, завести, заботится и растить, и смотреть, как рождается целый мир внутри маленького человеческого тела. На кухонном столе стоит белая, пластмассовая рация, что выглядит будто игрушечная, а белый шум стихает в момент и даже раньше, чем Брок рявкает:       — Джеймс с вещами на выход сейчас же, — кто-то, похоже, забывает рассказать ему о правилах тишины, кто-то вообще многое забывает ему рассказать, но Локи не дергается. Смотрит лишь на напряженно подбирающегося Стива, который осматривает его пальто и онемевшее под тем пальто тело, а после вновь возвращается взглядом к Броку — Джеймс дергается от окрика так резко, что даже подпрыгивает на месте. Вопросов не задает, сбрасывает лопатку в сковороду, выключает газ на плите и уже по ходу стаскивает фартук через голову. В его торопливости точно скрывается что-то важное, только об опасности думать не приходится — думать о чем-либо теперь уже просто не получается. Чувство пульсирует все равно: если бы он все ещё мог, он решился бы? В этом размышлении не было никого смысла и даже не потому что он больше не мог — то, что было сломано безвозвратно, принадлежало ему по праву когда-то. И было изъято в качестве пустой, абсурдной платы. Зачем оно было нужно им, а? Они забрали уже всё, что хотели, они сломали всё, они всё разрушили, но это… Как будто бы крайний плевок в назидание — чтобы он никогда больше не зарывался и помнил весь будущий век собственной долгой жизни: теперь его место даже хуже омежьего, пускай подобное и вряд ли может существовать. Но Джеймс существует и правда. Он здесь. Он в домашнем и босиком. Сбросив фартук, он быстро обходит обеденный стол, успевает разве что схватить с его поверхности какую-то мелкую, яркую и тоже будто игрушечную коробку, а после мелькает мимо самого Локи резвой тенью. Плечом — не задевает. У Брока — ничего не спрашивает. В том послушании хочется разглядеть что-то омерзительное, но, даже не вглядываясь, удается увидеть только доверие. Подобное тому, что уже вырисовывается у Стива на лице? Он делает вдох, собираясь задать напряженный вопрос напряженным ртом. Брок просто говорит: — Стив, он… — и запинается так, как не запинался ни единожды. Вдыхает шумно, выстраивая интонацию новых слов щелчками вставляемых в магазин пуль: — Он просто твой. Я не знаю, как с этим разбираться.       И просто уходит, вряд ли даже оборачиваясь к звучащему от Стива вопросу:       — Что происходит, Брок…? — напряженное непонимание обстоятельств. Закатывающиеся в раздраженном жесте глаза. Локи остается стоят там, где замирает последним шагом, и не замечает, как сложно становится дышать. Всей этой сладкой, сладкой, сладкой то ли выпечкой, то ли лживой сказкой… Запах доносится откуда-то из духовки, а рация на столе является радио-нянем. Жестокость? Существует. И Брок приносит ее в этом вечере столько, сколько не приносил ещё никогда. А самого Локи просто приводит: прихожая ведет к просторному залу, поделенному на гостиную и кухню. На полу в гостиной, где-то за диваном и ближе к окнам, виднеется квадратный разноцветный коврик с разбросанными по нему детскими игрушками. На обеденном столе стоит радио-нянь и зеленая, мягкого, мятного цвета бутылочка с водой. Раздраженно качнув головой в ответ с хлопком закрывшейся входной двери, Стив тянет ладонь к лицу, потирает то, уже бормоча: — Что б тебя… Невыносимый, — и все же поднимает к Локи глаза вновь, все же улыбается ему ничуть не лживо — Локи не осматривается. Смотрит только на Стива так же, как до этого смотрел в экран компьютера, так же, как до этого смотрел на Питера и слышал… Белый, белый, белый шум приговора? Он будет жить. Он в порядке. Он не умрет — то, что сломано, починить не получится. И мыслить уже не имеет смысла, только нутро все равно пульсирует задаваясь непрошенным, незнакомым вопросом: если бы он ещё мог, если бы у него ещё был выбор и была возможность, он хотел бы этого? Через пару лет, после того, как осадок от жестокости сойдёт, после того, как что-нибудь наладиться… И после того, как умрет привычка по Тору? Локи не станет пробовать вновь, потому что не желает ни сказок, ни иллюзий, ни смерти от альфьей руки, но есть способы, есть варианты и возможности, и, если бы он захотел, он мог бы… Больше уже не сможет. Выбора не остается. То, что сломано, починить не получится. И все же Стив, мягкий, улыбчивый, одетый в домашнее, оглядывает его вновь, в после спрашивает: — Привет, Локи. Хочешь чай или кофе тебе сделаю? — на самом деле Локи здоровается с ним тоже. Локи отказывается от всего уже, сейчас же отказывается от чая и кофе, спрашивает, как у Стива дела, спрашивает, куда можно повесить пальто и не нужна ли помощь с готовкой. На самом деле все в полном порядке — он жив, он будет жить долго и самое страшное позади; только притвориться совершенно не получается. Тело теряет инертность. Тело теряет ощущения. Нейронные связи гаснут, отказывая проводить импульсы. И его рот остается закрыт, его взгляд замирает на поверхности пространства, пока сам он замирает просто. Брок ведь желает поиздеваться? У него получается. Именно так, как загадывает. Или даже лучше. Потому что Стиву в ответ действительно раздается голос — нечленораздельное, разбуженное и детское мычание, неразделимые на отдельные слова звуки, уже собирающие где-то внутри себя ком будущего рыдания и поиска, поиска, поиска… Папа ушел, но папа вернётся? Стив перебрасывает собственный взгляд к стоящему на обеденному столе радио-няню даже раньше, чем Локи удается понять, откуда идет звук и кому принадлежит. Тот самый папа, тот самый родитель, тот самый омега, что имел выбор и сделал его — его зовут Стив. И он недовольно поджимает губы, он уже разворачивается корпусом в противоположную от Локи сторону. И он уже говорит: — Ещё и Коллета разбудил, зараза. Подождешь меня тут, хорошо? Я только схожу за…       Стив оборачивается, чтобы не показаться невежливым? Локи не сдвигается с места, точно зная — он отвечает Стиву, что все в порядке. Он обещает его подождать здесь. Он спрашивает, где может повесить пальто, может ли налить себе воды, а ещё спрашивает, как у Стива дела. И все же — что здесь делает Джеймс? Стив выглядит счастливым с минуту назад, когда Локи переступает порог между прихожей и залом. Стив выглядит счастливым до того, как оборачивается, не слыша ни единого слова из тех, что Локи отдает ему, забывая открыть рот и наделить мысль звуком. Стив ощущается именно таковым до того, как забывает — договорить.       «Малышом».       Вот за кем он пойдет. Вот о ком он позаботится. И вот кого будет растить. Бета, альфа или омега? Стив запинается на новом слове, потому что инертность его тела ещё жива и потому что он видит больше, он подмечает детали, он может говорить и его сознание не схлопывается, когда он моргает. Его сознание — не сбегает прочь, чтобы выплюнуть его в произвольной точке пространства и хотя бы попытаться спасти. От белого шума? От проклятья или платы? От диагноза? Где-то там, среди недостроя на окраине Плоешти, Питер дергается и матерится, Питер оборачивается не сразу. Когда оборачивается, говорит:       — Ты бесплоден, Локи, — и в его глазах мечется, мечется, мечется смешанной породы переживание, но голос становится таким же спокойным, какими становятся руки. Без присущей ему нервозности или паники. Без тотального, жестокого ужаса. Почему он успокаивается? Вынуждено, или случайно, или намерено он делает это, Локи же слышит белый шум, но все же слышит и слова тоже. Именно это, именно эта часть его тела, его сути, его всего — она-то им зачем, а? Просто чтобы забрать все. Просто чтобы ничего не оставить. Наказать. Напомнить о его месте. И научить — он может спастись, но и за то спасение всегда будет платить цену выше, чем любая альфья. Питер же выглядит спокойным, Питер смотрит ему в глаза. Пока Локи теряет ощущение тела, пока Локи теряет то, о чем никогда как будто бы вовсе не мыслил и что совершенно не планировал, Питер говорит: — Твой феромон сжег их. Все жизнеспособные яйцеклетки, они все мертвые…       Завести ребенка и стать папой? Смотреть, и смотреть, и смотреть на то, как рождается целый мир внутри маленького человеческого тела. Он открывает глаза, шевелит маленькими ручками и начинает — жить.       Тот самый большой маленький мир, который ему никогда уже не породить. Тот самый большой маленький мир, который он мог выбрать, с рождением которого мог согласиться и на рождение которого мог согласиться тоже… Для подобного нужен был альфа? Были иные способы. Они существовали, они были реальными, валидными и работающими, в то время как все это не было вовсе упущенной возможностью — Локи никогда не мыслил об этом, точно зная, что не пожелал бы рожать омегу.       Локи не сможет помыслить об этом никогда уже, просто потому что больше не имеет выбора. Что-то сломанное починить не получится. Что-то сгоревшее не получится обратить вспять и возродить. Бальдр ведь будет жив? И он, и многие-многие другие, и сам Локи тоже. У него все в порядке. У него впереди долгая, долгая, долгая жизнь. Стив, правда, чем дольше смотрит на него, тем более взволнованным становится. И под звук все более требовательного, нечленораздельного детского зова произносит с запинкой:       — Лок-ки?       Его тело ещё обладает инерцией. Он может говорить. И он может подмечать взглядом детали. Поэтому, быть может, замечает первым, те слезы, что мягко и бесшумно срываются с ресниц Локи ему на щеки? Это не имеет смысла. Или веса. Или цены. Сегодняшний день пройдёт и начнётся завтрашний. И солнце взойдет. У Локи все в порядке. У Локи впереди долгая, долгая, долгая — жизнь.       Но прямо здесь и прямо сейчас Стив почему-то так и не слышит, как Локи спрашивает у него мысленно: он ведь может налить себе воды? И где он может повесить пальто? Вместо его голоса из радио-няня звучит лишь первый виток пронизывающего детского плача.       Но с места никто почему-то так и не сдвигается.       А то, что было сломано, останется и остается уже — таковым навсегда. ~~~       Фандрал съезжает от него вчера вечером и притворяется, что не собирается разрыдаться на прощание, но все равно обнимает его на протяжении почти пяти минут. Что происходит с ним, все ли у него хорошо и действительно ли те новый группы, на которые он ходит, работают — Тор задается этими вопросами, не задавая их вслух так же, как и все остальные. У Тора все в порядке теперь.       Ни день, ни два, ни лишняя новая неделя, в которой он не нуждается — его жизнь замирает на восьмерке качества из всей десятки идеальности, забывая рассказать ему о том, что он случайно успевает потерять в процессе. Или как дорого то, потерянное, стоит?       — Ты звучал удивленно, когда я позвонил тебе, — качнув головой в попытке сместить из центра внимания свой последний, ушедший в прошлое разговор с Натом, он перебирает взглядом мелкую, еле заметную щель меж дверцами лифтовой кабины, вновь замечает яркий миг внутренней подсветки, установленной в шахте лифта. Этаж за этажом или день за днем, Фандрал съезжает вчера вечером, не спрашивая, сможет ли, если вдруг потребуется, вернуться вновь, в то время как Нат делает ровно то, чего Тор ожидает, но — вовсе не ждёт. Наказание или требование оплатить? Презрение, презрение, презрение. Вот что Натаниель отдает ему, вот какими глазами смотрит ему прямо в лицо, и те его зеленые глаза загораются все ярче по мере того, как Тор рассказывает все больше и больше.       О Лаувейе или о мутационной триаде. О Фандрале или Бюлейсте. О Тюре, Тюре, Тюре, но, впрочем — о Бальдре? О Локи и о том, как Тор должен был его защищать. О Локи и о том, что произошло на самом деле. О работе. О высчитанных предпосылках. О тех последствиях, которые слишком сложно было не предугадать. Но все же не о прозрачности. Или о понятности? Или о том самом, третьем? Тор рассказывает о Локи, но вовсе не о том, что находится у него внутри непосредственно, потому что информация является властью — Натаниель никогда не станет пользоваться ею. Натаниель она, впрочем, ничего не даст, но все же вслух Тор так и не произносит.       Из-за его то ли омежьего, то ли ублюдочного вмешательства они с Локи почти расторгли брачный контракт меньше чем через пару часов после фиктивной свадьбы.       Насколько уместен мог быть глагол «разошлись»? Тогда их с Локи не было. Когда появились — вычислить было невозможно. Будто невидимый, эфемерный снежный ком, сотни вещей накапливались и по итогу стали ему ответом: это было по-настоящему и это было хорошо.       Ничего больше — не было.       Но опять же и впрочем — у Тор все было хорошо и даже все те ожидания, его ожидания от встречи с Натаниелем, были в порядке. Омега должен был встать из-за накрытого белой, накрахмаленной скатертью столика ещё где-то до середины рассказа. Он должен был сделать именно это в середине. Он же не сделал именно этого даже под конец, вместе с этим отдал — все то презрение, все то омерзение, которых Тор не видел в нем в подобной концентрации, быть может, никогда. Были ли они валидны относительно ситуации? Решение уже было принято, Нат же, к достаточному удивлению, не стал дожидаться, когда Тор расскажет ему о нем, будто чувствуя — этого не случится. У Тора все хорошо. Жизнь Тора находится на уровне восьмерки качества из всей десятки идеальности. И дальше будет лишь лучше.       Как именно будет — никому знать не обязательно. Но Натаниель спрашивает, Натаниель задаёт вопрос, за миг до этого выставляя вперёд ладонь запрета, когда Тор предлагает налить ему ещё чая. Вето. Табу. Отлучение, отлучение, отлучение и безбрежные берега дистанции — Натаниель выставляет ладонь, отказываясь знаться с ним когда-либо, а после спрашивает, что Тор собирается делать.       И Тор отвечает ему честно и спокойно: он продолжит.       У него теперь все хорошо. Восьмерка, конечно, не является идеальной, но заставить его вернуться в родительский дом ни у кого не получится. Хорошо ли им спится? Какие сладкие сны видят они в ночи? Решение оказывается принято и является в собственной сути единственным, что важно, Тор же не планирует, Тор же только наблюдает — как сходят снега внутренней зимы, как возвращение в тренировочный зал приносит легкое, не мешающее негодование в ответ следам всего того, что было допущено. Лишний вес или война? У него теперь все хорошо, и слыша его ответ Натаниель не морщится так же, как не пытается скрыть того ужаса, которого не появляется в его глазах. Натаниель просто кивает. И все же чай наливает себе сам. В густом, полном презрения молчании он подхватывает чайник, вздыхает, оглядывает заполненный на половину зал Savart… С момента, как увозят того самого альфу, у омеги не получается прийти к полному спокойствию, но и сам он никуда не уходит. Даже после того, как Тор замолкает, уже произнеся и все слова, и самые последние из них. Он действительно продолжит? Определенно. Иначе не будет. Ни в наказании, ни в распечатанном чеке для оплаты, ни в чем ином он больше не нуждается.       То самое презрение, что Нат отдает ему все равно, не злит так же, как и не ранит.       Выдает ли Тору право задать собственный вопрос? Он вряд ли имеет теперь и единое право на то, чтобы с Натаниелем разговаривать, но все равно выносит некоторое размышление. Некоторое рассуждение. Вслух не произносит: почему, почему, почему Сигюн просит Натаниеля не идти на эту встречу? У любого абстрактного зла всегда есть лицо. У любого иного зла всегда есть руки, которые вершат. Правосудие, правосудие, правосудие или насилие — как дорого все же стоит все то, что он теряет в процессе последних месяцев? Натаниелю хватает то ли такта, то ли уважения, не учить его жизни и не рассказывать, какой он кретин. Натаниель же явно злится — этаж за этажом, день за днем, это помнится Тору до сих пор, пока электронное табло уведомляет.       Вы проехали девятый этаж.       Вы проехали восемнадцатый этаж.       Вы — скоро приедете и вам придется отвечать.       За все разом или за что-то определенное? Решение оказывается принято — ничто больше не имеет подобной значимости. Натаниель же среди мерного гула голосов Savart ему в ответ не вздыхает, но морщится, следом качая словно тяжелой, переполненной печальными мыслями головой. По итогу той встречи все ожидания Тора остаются в порядке. Некоторые, правда, умирают, но в этом ведь есть смысл? Если кто-то один хочет жить, кто-то другой должен умереть.       — Временами, в последние годы… Я вижу, что ты отдаляешься от меня, — Нат покачивает головой тогда, покачивает своими объемными рыжими кудрями среди Savart, он же делает именно это среди мыслей Тора сейчас. Его чудный, чудный, чудный и искристый Натаниель — обретенный и найденный им свет пробивается собственными лучами даже сквозь все то презрение, что ширится, ширится, ширится… Как Тор смеет, а?! Натаниель не спрашивает ни этого, ни сотен других, матных и озлобленных вещей, которые переливаются в его глазах, перекатываются под кожей стискиваемых в кулаках рук. Тор притворяется, что не слышит их. Тор отказывается оправдываться: были совершены ошибки — были совершены убийства. И «но» является неуместным настолько же, насколько важным является принятое решение. Тор продолжает уже. Тор будет продолжать. Медленно, глубоко вдохнув, Натаниель говорит ему где-то среди Savart: — Я знаю, что твоя работа важна для тебя, Тор, но я вижу это и, если честно, я… Давно уже попрощался с тобой. Сложно соперничать с чем-то, что ты так сильно любишь и ради чего готов… На такие вещи.       Локи теряет феромон. Локи теряет сон. Локи теряет то ощущение безопасности, которого у него никогда не было, и почти теряет жизнь. Тор спасает его? На самом деле его спасает жестокость и случай, случай и жестокость. Натаниель же точно желает удержать все свое презрение среди зеленой радужки глаз, но печаль пробивается со дна на поверхность все равно — цветом тех самых вещей, которые Тор теряет, теряет, теряет, позабывшись. Существует ли что-то важнее работы? Он должен оставить свой след! Он же не собирается делать этого именно так, но оставляет все равно — кровавый. Крестом посреди гостиной или разрушенными балками арматур Bucharest Tower Centre? Печаль, и скорбь, и долгая, долгая, долгая тоска — вот что остается Натаниелю среди всей его гордости или все же среди всей гордыни.       Все, что он делает, он делает, чтобы иметь возможность…! Гордость или гордыня? Это важно для него. Но оно же не является первой по счету инстанцией важности — дистанция образуется все равно. Между ним и Фандралом. Между ним и Локи. Между ним и миром, а, впрочем, та, что случается меж ними с Натом, остро и болезненно колет изнутри прямо посреди Savart. Потому что Натаниель действительно не ожидает, что Тор ещё когда-нибудь позвонит. Потому что Натаниель просто — отпускает его туда, куда Тор уходит, и прощается с ним.       — Нат… — сказать что-либо, кроме этого, тогда не получается так же, как придумать каких-то новых слов сейчас. Как много времени проходит с их встречи? Этаж за этажом, день за днем или все же неделя за неделей — посреди Savart Натаниель отворачивается от собственного имени в сторону окна и крепче притискивает к себе кружку с чаем. Закрывает глаза, говоря еле слышно и больно:       — Я скучаю по тебе. Правда, скучаю, — их встречи, их посиделки, их общение или ночи за просмотром фильмов. На самом деле — их дружба. Их общие интересы. Их поддержка и присутствие друг подле друга. Все то, что было у них когда-то. Все то, что проваливается в разлом дистанции, образующейся между ними. Кучи прошлых вещей, кучи будущих мечтаний и планов — общее и важное. Дорогое Тору. Дорогое просто, но для Натаниеля — лишь болезненное. Когда он говорит вновь, прежде сглатывая то ли те слезы, которые не будет лить, то ли соленый ком горечи: — Я знаю, что ты всегда приедешь, если будешь мне чрезвычайно нужен, но ты всегда мне нужен, Тор. Ты мой друг. И я люблю тебя. И мне грустно, что ты, ну… Выделяешь мне время иногда, когда поднимаешь голову от работы и нуждаешься в том, чтобы «сменить обстановку», — Нат поворачивает к нему не голову, но грустный взгляд тогда. Электронное табло рассказывает сейчас: вы почти приехали, эта поездка будет бесплатной, но — за все потерянное придется платить втрое больше, чтобы это вернуть. Как будто бы Тор не знает и сам? Поведя плечом, он вытаскивает руку из кармана, расстегивает полы пальто и между делом мягко похлопывает себя по урчащему животу, обещая почти клятвенно — да, новый рабочий день закончен. Да, завтра будет ещё один. После выходные. И следом… Квартальный отчет в двадцатых числах апреля? Натаниель поворачивает к нему собственный грустный взгляд дни назад и среди Savart, и он вряд ли собирается улыбаться, но все же комкает ту скорбную улыбку все равно, потому что Тор получает входящий вызов от Сенда. Косится на экран, подбирает телефон со стола в ладонь. Вся та его большая, большая, большая и великая работа — как много ради нее придется потерять? Отсутствие ее валидности обнажается в достаточной степени, пускай и вряд ли имеет возможность влиять на него или его решения. Этой возможности нет ни у кого. И никто никогда ее не получит. Тор продолжает уже. Тор будет продолжать. Вызов же сбрасывает за пару секунд до того, как Натаниель встряхивает головой, надевая на лицо ложь радости и наполненного, сытого дружелюбия. Он спрашивает неоправданно миролюбиво: — Твой обеденный перерыв закончился, не так ли?       Все то время, которое Тор ему выделяет — имеет границы. Оно имеет жесткие, определенные рамки, и Натаниель соглашается с ними, потому что знает: это не соревнование. Это жизнь. Это было когда-то дружбой для них. От этого же теперь не осталось почти ничего. Разве что пыль? Лживое перекати поле чужой скомканной улыбки, убегающий в поисках официанта взгляд. Позвать его, правда, Натаниель так и не успевает. Тор говорит сам:       — Да, ещё десять минут назад. Но, думаю, ничего страшного не случится, если я опоздаю на пару-тройку часов или дней… — и просто переворачивает телефон экраном вниз. Откидывается мягким, ничуть не надменным движением на спинку диванчика. А после вздыхает и улыбается не через силу, но печально тоже — ничто из того, что этот мир пожелает забрать у него, никогда не окажется таковым. Все, что принадлежит ему уже, останется при нем. У него ведь все в порядке? Теперь по-настоящему. Без лжи. Без увиливаний. Снега то ли внутренней зимы, то ли беспомощности сходят. Вскоре сойдёт и весь набранный вес. Он вернётся в форму. Он продолжит. И он продолжает уже, видя, как Натаниель оборачивается к нему вновь и смотрит — с беспомощной просьбой не произносить: это была шутка. Это была просто насмешка. Это была жестокая надежда на возобновление отношений и прямо сейчас Тор рассмеется, а после… Тор так и не смеётся. Тор смотрит на него и говорит негромко, мягко и с искренней просьбой: — Не хочешь прогуляться куда-нибудь? Если в этот раз у тебя найдется время на меня.       Но ни в тот момент, ни сейчас улыбнуться так и не получается. Натаниель соглашается на его предложение и любое «конечно же» является неуместным. Хотя бы потому что Натаниель еле удерживается, чтобы не заплакать? Кто он такой и кем он является — он ненавидит плакать на публике. И при Торе то плакал от силы один раз, при ком другом и того меньше. Он любит искриться, обожает свою работу и имеет на входе в квартиру крепкую, запирающуюся на сотни тысяч замков дверь, только все это является лишь меньшей, совершенно точно незначительной частью — Тор знает больше. Тор знает его.       Ничто из того, что этот мир пожелает забрать, изъять и выкрасть у него, не окажется таковым никогда.       Он продолжает уже. Он же — продолжит и дальше. Тот день встречи в Savart проводит с Натаниелем. Выходные проводит с ним же и с Фандралом, и с именем того Бальдра, о котором Нат в случайный момент спрашивает… Вся необходимая, важная и дорогостоящая работа, за которой Тор собирается просидеть оба дня собственных выходных, откладывается в сторону. Вместо нее они втроем пересматривают The Lord of the Rings, готовят пиццу и просто возвращаются куда-то туда, во времена десятилетней давности. Все потерянное возвращается. Все потерянное оплачивается и под вечер воскресенья Нат уезжает к себе с договоренностью на руках — в июле они поедут вместе в Испанию.       Обязательно возьмут достаточное количество крема от загара, который Фандрал снова забудет взять сам и из-за отсутствия которого снова обгорит до ошмётков сползающей, вряд ли змеиной, но очень на нее похожей шкуры.       Тот самый Фандрал — съезжает вчера вечером. В порядке ли он, как себя чувствует и действительно ли работают те новые группы, которые он выбирает взамен прошлым. Тор не спрашивает у него ничего. Тор просто отпускает его, отмалчивая очевидное: он продолжает. У него все хорошо. Его квартира, являющаяся поднебесьем, есть и будет существовать во имя защиты столько, сколько он сам будет жив, и тогда, когда это будет — необходимо.       Кому угодно, но не Локи?       Напряженно, почти сурово поджав губы, Тор дергает головой в попытке отказаться от резко и жестоко влетевшей в сознание мысли, и та, конечно же, покоряется, только слишком поздно. Лифт замирает на нужном этаже еле ощутимым толчком, двери открываются… Первым звучит:       — UNO, чтоб его! — голосом, голосом, голосом Брока и скинутой на поверхность ковролина картой, но запах, прорывающийся сквозь расширяющуюся щель меж дверьми, бьет без жалости и без любого сострадания. Запах настигает его много раньше голоса, много раньше той картинки, что глаз распознает случайно, уже мечась по пространству коридора в поисках… Он здесь? Локи здесь?! Вулканическая концентрированная взвесь, успевшая пропитать все углы и стены, и полноценное, тотальное отсутствие знакомого образа — вместо него только Брок и только Джеймс.       Сидят на полу у входа в квартиру Стива. Играют в UNO. Действительно притворяются, что не охраняют тот вход, или это лишь случайность? Джеймс говорит:       — Я не знаю, как именно, но я, нахуй, уверен, что ты мухлюешь, Брок, — а следом тянется за всей кучей карт, что валяются между ними на полу. Что он делает здесь, когда возвращается и почему Стив принимает его назад — Тор вдыхает, боясь сделать тот вдох, и забывает двинуться с места сразу же. На этаже пахнет, пахнет, пахнет галлюцинацией? Локи здесь? Локи ещё здесь?! Что-то случилось… Джеймс проигрывает уже или уже проиграл. Он выглядит недовольным, а избитом не выглядит. Обычный Джеймс. Все та же короткая стрижка, все та же нарочито привлекательная укладка каштановых волос.       Он в домашнем.       Брок в рабочем. Брок, впрочем, в привычном — поведении, отношении, восприятии. Тор видит, как он поднимает пустые на любые карты руки, показывает Джеймсу ладони, только поражения не признает. Вместо этого тянется к альфе навстречу, произнося:       — Хочешь посмотреть, как ещё я умею мухлевать, Джеймс? — и Тор бы точно почувствовал, как его почти физически коробит от это интонации, личной, не вульгарной, но слишком заигрывающей и слишком властной — он слишком занят для чего-то подобного. Сделать шаг, сделать другой, выйти из лифта до того, как закроются двери, а ещё удержать лицо в тот миг, когда Джеймс поднимает к Броку собственный, чуть смятенный взгляд, и когда замечает Тора за его плечом, в начале коридора. Удержать, удержать, удержать… Что-то случилось? День за днем, этаж за этажом — вы приехали и вы должны ответить.       У Тора все хорошо. Его жизнь в порядке, но в коридоре его этажа на полу сидят те двое, что вряд ли являются бездомными, в то время как слишком знакомый, слишком часто видевшийся ему то ли во снах, то ли в реальности призрак чужого феромона — он здесь. Он приехал к Стиву? У него все в порядке? Стоило бы порадоваться тому, что Брок замечает метнувшийся в сторону взгляд Джеймса и так и не дотягивается до него ни руками, ни собственной рожей, но радоваться не получается. Тор делает шаг за шагом, слыша, как глухим, не пробивающимся полностью в его сознание звуком двери лифта закрываются где-то за его спиной. Тор идет, Тор преодолевает то ли дни, то ли этажи, то ли расстояние… Плотный, концентрированный феромон здесь и он имеет хозяина.       Того же, которому все ещё принадлежит одна из двух спален в квартире Тора.       Того же, который надевает ему на палец кольцо посреди церкви чуть больше пяти месяцев назад.       На протяжении всей встречи в Savart, на протяжении затянувшейся до вечера прогулки и тех двух выходных, которые Нат проводит в его квартире — он так и не спрашивает. О кольце, о кольце, о кольце, которое просто остается. Потому что протекция является очевидной и вовсе не выдуманной? Потому что есть вещи, которые Тор, как думает сам, может и которые может в действительности, но кольцо не может снять ни так, ни этак. Оно просто остается. Заметив, как взгляд Джеймса ускользает в сторону и как выражение его лица обретает волнение, обретает напряжение и подрагивающее в глазах желание избежать любого нового конфликта — Брок оборачивается себе за плечо с секундной задержкой растягивая губы больше в оскале, чем в улыбке.       Тор говорит раньше, чем успевает родиться любой его пиздеж:       — Не могу понять, чему удивлен больше… — он удерживает интонацию такой же ровной, каким остается и его шаг. Легкой ладонью тянется на глубину кармана пальто, сжимает в пальцах ключи от двери. Чего ему бояться? Нечего, нечего, нечего, потому что никто не рыпнется и никто не тронет его — кто тронул Локи уже? Опять или снова? Что он делает здесь, что оба этих оборванца делают здесь? Самое главное — удержать; и Тор справляет просто отлично, переводя взгляд к Джеймсу по ходу, произнося спокойно, но с затаенным в интонации напоминанием о том, при каких обстоятельствах они расстались в прошлый раз: — Джеймс, — без рыка, без агрессии, без любой дрожи феромона в пространстве, и все же достаточно заметно, чтобы Джеймс мог среагировать — он не делает этого. Вздыхает разве что, и тут же застывает: развернувшись корпусом в сторону Тора, Брок будто случайно опускает ладонь Джеймсу на бедро. Никакого внимания этому не уделяет. Комментировать не станет. Знает ли Локи, знают ли все остальные, кто держит его подле себя, как глубоко сидят все эти паршивые его животные инстинкты? Сам Брок знает точно — у Тора не получится ни пристыдить его, ни пробить оборону, даже если ему захочется попытаться. Частная территория. Территория протекции. Джеймс выглядит точно растерянным, опуская глаза к чужой ладони на своем бедре и явно упускает тот момент, в котором Тор добавляет: — Брок.       Есть ли ему дело в реальности до чего-то, помимо запаха вулканической взвеси? Есть ли ему дело… Стив отказывает ему не то что в почестях, в знакомстве просто — Стив принимает Джеймса назад. Без Брока здесь не обходится явно, но насколько его действия являются валидными, или адекватными, или — мирными? У Джеймса на лице появляется маленькая, безопасная и очень защищенная улыбка даже до того, как он поднимает глаза от собственного бедра. Ни агрессивным, ни жестоким, ни вездесущим в собственных то ли каверзных вопросах, то ли не менее каверзных историях он больше не выглядит. Но все же есть ли Тору до этого дело в реальности? Он удерживает посреди глотки каждый первый вопрос, что является требованием ответить за присутствие Локи, ответить за дела Локи, ответить за всю нужду Локи в безопасности — это становится наиболее важным.       Отчасти именно потому что ладонь Брока опускается на чужое бедро, будто само собой разумеющееся. Это частная территория. На той частой территории ссор не выносят за порог. На той частной территории того самого ссора — больше не существует. И Брок смотрит в ответ именно так: если Тор желает разыскать себе дело — может заняться собственным. И Брок отнюдь не так говорит уже через миг, потому что все животные, животные, животные… Всё инстинктивное и фундаментальное является очевидным, оставаясь где-то на глубине.       — Добрейшего вечерочка. Пустишь на чай? А то у его величества аудиенция, нам туда, ну, никак сейчас нельзя, — он усмехается, больше скалясь, и поднимается на ноги, забирая собственную ладонь тем же обыденным движением. Что у них троих происходит в действительно и как так получается? В коридоре этажа пахнет феромоном Локи. Сам Локи точно здесь. Где-то там, где-то за дверью, где-то внутри чужой квартиры и рядом со Стивом — вероятно, ничего не случилось.       Но в таком случае Брок не стал бы сторожить дверь у самого порога. Он все же был слишком умен, чтобы оставлять без присмотра что угодно, что успел незаметно пометить то ли своим, то ли находящимся под протекцией.       Еле удержав собственный взгляд, только бы тот не метнулся к двери чужой квартиры, Тор пожимает плечами — лжет. Достигает собственной двери, видя, как Брок начинает подниматься с места ещё где-то подле собственных слов, и не произносит отказа — лжет тоже. Что происходит? Иногда это случается. Именем Тюра, именем Бюлейста, любым чужим именем, он же сам все ещё носит кольцо и оно имеет столько же значения, сколько значения в нем отсутствует в реальности. Всем тем, кто действительно может желать Локи навредить, на это кольцо плевать. С ними со всеми Тор, вероятно, даже не знаком. И все равно — что, что, что происходит? Его жизнь в порядке теперь и у него все хорошо, и именно здесь пролегает граница.       Ему остается всё.       К Локи — возвращается феромон.       Равенство? Джеймс босой, Брок — в форменном и рабочем. У Джеймса цветастая коробка с собранными с пола картами UNO внутри, у Брока под полой той куртки, которую он снимает, кобура с заряженным пистолетом. Тор переступает порог открытой двери первым и на самом деле не желает впускать их вовсе, но впускает — вероятно, он сможет воспользоваться чужой болтливостью, он сможет воспользоваться чем-нибудь, он сможет разыскать… Локи не позвонит все равно. Обещает ему позвонить, если что-то случится, но на самом деле не позвонит.       Знает ли до сих пор, как сильно Тор не желает узнать о его смерти из новостей или по воле случая?       — Хоромы ты себе отгрохал, конечно, только так… Пытаешься компенсировать размерчик своих перепелиных яиц? — стряхнув берцы у порога, Брок закрывает за собой дверь, потому что не заходит первым, но потому что Джеймсу снимать нечего. Он выходит из квартиры в спешке? Тор не задаёт вопроса, сбрасывая пальто на крючок и снимая обувь. Тор просто всматривается, вглядывается и вычисляет. Случайно взятое UNO вместо тапок или кроссовок и Брок в форменном, форменном, форменном — на груди куртки и футболки вышитая эмблема Regeneratio. В словах издевка, тычок и очередное в череде сотен других нападение. Он только разминается или уже пытается предупредить любую из тех атак, что Тор может бросить ему в лицо сам? Торопиться не имеет смысла. Вытащив из кармана пальто телефон, Тор лишь откликается кратким:       — Ха-ха, — ни скептичности, ни сарказма не жалеет. Информации любого рода — не отдает. И между делом косится в сторону топчущегося на месте Джеймса, который даже не пытается притвориться, что не чувствует ни неловкости, ни неудобств. Куда девается весь его лоск и вся его харизма? Тор явно сжирает их собственном присутствием, а может то делает Брок, но, впрочем — Джеймс все равно кратко, будто привычным движением закатывает глаза в ответ на чужой вопрос. О поднебесье или о размерах? Обо всем вместе и разом, и желательно посильнее, чтобы любого интереса рыпаться в ответ не появилось. Дернув уголком губ в мелкой, ничуть не дружелюбной усмешке, согласной и на самом деле поддерживающей, Тор проходит в глубь квартиры все так же первым, без слов указывает кивком головы на обеденный стол. Пара-тройка или целый десяток новых слов Брока о потолках, или об окнах, или о чем-то ещё превращаются по ходу в белый шум, потому что не содержат в себе ничего важного или стоящего. Лишь ответ Джеймса: банальное понимание о том, почему у Брока нет друзей — вот что весь его пиздеж отдает вместе с нападение. Таких, как Брок, не то что хер вытерпишь, вряд ли захочешь терпеть в любых обстоятельствах. Как будто бы это что-то решает? Брок насмешливо фыркает Джеймсу в ответ, отбивая его слово собственным: у Джеймса тоже друзей почти хуй нихуя, так что нехер выебываться. Белый, белый, белый шум то ли полюбовной перебранки, то ли почти мирного перегавкивания позволяет Тору разыскать среди кухонного шкафчика белую, не отличимую от остальных кружку, позволяет ему налить в нее воды и даже позволяет снять пиджак, сбросить его на спинку одного из стульев. Но удерживать и дальше — так и не разрешает. Присев на край высокого стула, Тор говорит без предисловий: — Аудиенция с кем?       Спрашивает, спрашивает, спрашивает — много больше требует. Даже при всем глубинном понимании закрытых для него теперь территорий чужой жизни. Даже при всей реальности, при всей действительности и в присутствии всего итога. Тор произносит собственное требование все равно, слишком хорошо чувствуя, как застарелая граница становится зыбкой, но не имея возможности оставить ее любой иной: если Локи умрет, это не разобьет ему сердце.       Это убьет его следом.       Кто-то новый, кто угрожает ему, кто-то старый и знакомый, и, к слову, почему военный комплекс за окружной, к югу от четвертого сектора, взрывается? Брок успевает в какой-то момент вытащить из кармана телефон и даже не отрывает взгляда от открытой переписки, когда пожимает плечами Тору в ответ. Он не станет говорить. Он не станет рассказывать. Быть может, мыслит все ещё, что Тор боится его или его нападений? Джеймс становится напряженным случайно и где-то в процессе, но, даже оставаясь в зрительном поле, оказывается за его пределами — Тор смотрит только на Брока. Отпивает немного воды, еле подавляя желание начать плеваться ею. Это, конечно же, не даст никакого результата, потому что его слюна не ядовита, но, быть может, Брок хотя бы обратит, блять, на него свое охренительно высокомерное внимание? Локи здесь. Локи сейчас со Стивом и в безопасности. Но его феромон, плотный, концентрированный, отзывающийся где-то у затылка Тора привычным, незначительным зудом возбуждения, замирает меж стен этажа.       Из лифта успевает выветриться или пахнуть начинает только когда Локи переступает порог чужой квартиры? Есть, впрочем, вопрос много лучше — если бы Тор приехал с работы на полчаса, на час или на полтора часа раньше, они бы успели пересечься? Его жизнь хороша теперь, на истинную, настоящую восьмерку качества, но в этом дне на работе приходится задержаться. У него все в порядке и он продолжает, но будущие две недели предполагают: работа, работа, работа и квартальный отчет. Спасибо, что не квартальная бойня? Будет таковой. И Тор продолжит. И Брок продолжает уже — пялиться в экран своего телефона; пускай точно замечает, как Джеймс тупит взгляд, начиная более нервно прокручивать по оси выложенную на поверхность обеденного стола коробку UNO.       Брока ведь не ебет? Тор смотрит на него в упор, ставит пустую на половину кружку на поверхность со стуком. Голод, или усталость, или самое время идти в постель — вначале он получит ответ или даст по лицу, когда вновь начнёт звучать беспрестанный, надменный пиздеж. После, вероятно, сядет ужинать в компании одного паршивого пса и придурка, любящего выхаживать. Лево или право? Гнать их Тор не станет, пускай чрезвычайно не хотел приглашать внутрь. Предупреждать о том, насколько велика важность того знания, которое он требует — просто мысленно отказывается. И Брок вздыхает с минуту спустя. Морщится, блокирует телефон, откладывая его на поверхность стола. А после поднимает к Тору не почти и не будто бы — по-настоящему жалостливый взгляд.       У Тора дергается плечо уже от него. И тут же звучит:       — Работа у меня такая, понимаешь, дружочек. Кон-фи-ден-ци-аль-на-я, — слоги не выщелкивает, интонацией не грозит и все равно атакует. Действительно мыслит, что Тор станет реагировать на всю эту жалость? У него все хорошо и его жизнь в порядке. Какие-то вещи оказываются потеряны, они же возвращаются вспять ровно так, как сам он в ближайшие месяцы или годы не станет возвращаться в родительский дом, потому что в том доме всем сладко спится. Он сам так и продолжает спать в спальне — она ему не принадлежит. Она вряд ли будет принадлежать ему ещё хоть когда-нибудь. И в дымке каждого нового раннего утра он будет просыпаться вновь и вновь… Последние недели больше не пытается разыскать и нащупать рукой чужое тело. Просто просыпается, вздыхает и говорит что-то из того, что останется без ответа. Локи хочет съездить в Альпы вновь или, быть может, хочет съездить с ними с Фандралом и Натом в Испанию в июле? Локи все же скажет ему ещё хоть когда-нибудь что-нибудь на французском? Локи купит шапку к новой зиме? Прошлая сходит собственными снегами так же, как и вся беспомощность, но по утрам сдержать язык за зубами не то что не получается — просто не хочется сдерживать его там. И негромкие тоскливые размышления вместе с вопросами сыпятся, сыпятся, сыпятся на поверхность простыни. Вероятно, их там накапливается уже целая невидимая свалка, но единый неожиданный ответ все же приходит.       Вернётся ли феромон Локи когда-нибудь? Да. Уже. Но Локи — никогда.       — Если он в опасности, я должен знать, — его пальцы сжимаются на кружке вряд ли с той же силой, с которой живот скручивает молчаливым голодным спазмом. Кружка не трескается. Брок — тем более. Жесткий прищур, не предлагающий альтернативы, альфа встречает уже без жалости, но все же встречает. И подается вперёд, и укладывает локти на стол. Чего стоит дойти до соседней квартиры? У Тора нет больше ни единого права на любое соприкосновение и на любое прикосновение тем более, попытка же выторговать, выдавить, выкрасть информацию является пустой — от того, что Брок расскажет ему, ничего не изменится и вовсе не потому что Брок вряд ли расскажет хоть что-то. Именно потому что Локи отвечает согласием позвонить в случае чего, именно потому что лжет.       Он никогда уже не позвонит.       Но необходимость знать ширится у Тора внутри все равно.       Оскалив собственный рот ничуть не дружелюбно, Брок говорит:       — Для начала, скажи-ка мне, с какого этого момента у нас теперь такие правила, а? — его предплечье поднимается над столом и указательный палец прицеливается в единое место где-то на лице Тора. Прибить его к пространству этим движением у Брока не получается. Попытку ему никто не засчитывает. Тор стискивает зубы, чувствуя, как под кожей перекатываются желваки, чувствуя, как сталь его собственного феромона плотнеет в воздухе. Ударить им? Это не имеет смысла так же, как и в его руках не находится тех аргументов, которыми можно было бы крыть чужой вопрос. Все, что ему остается, это смотреть Броку прямо в глаза без надежды все же вытребовать. Все, что ему остается — крепче сжать кружку в пальцах, чтобы удержать не себя, но по крайней мере собственный феромон.       Не устраивать случайную бойню посреди собственной квартиры и почти под ночь? Брок медленно качает головой ему в ответ — это походит на милостыню напоминания о той самой границе, что вне сознания Тора и в реальности остается чрезвычайно твердой и непреодолимой. Позволить Локи умереть? Позволить кому-то ему навредить?! Брок качает головой, напоминая о каждом из тех моментах прошлого, в которых Тор теряет, теряет, теряет насовсем — это уже не дружба с Натаниелем и вовсе не Фандрал. Все потерянное, все украденное, все изъятое будет возвращено и оплачено, именно это — останется таковым. Медленно, глубоко вдохнув, Тор уже собирается отступить, буквально заставляя себя сделать это, но реальность играется фактами, тасуя их в руке, что те же карты UNO.       Тонкая, настойчивая нить запаха вулканической взвеси появляется прямо у него под носом — она тянется от Джеймса.       Сдержать себя от резкого выплеска стального феромона в его сторону не получается. Это вовсе не удар, он вряд ли будет таковым когда-либо, но Тор перебрасывает собственный взгляд, Тор перебрасывает к нему все собственное внимание и дергается корпусом на едином месте. Джеймс чувствует мгновенно. Отшатывается, выпуская из нервозной руки цветастую коробку UNO. Вжимается в низкую спинку высокого стула. До того, как сморщившийся Брок успевает то ли выматериться, то ли произнести очередной бесполезный пиздеж, говорит:       — Я не трогал… Тор, я его не трогал, я тебе клянусь, я… — нервозная, встревоженная интонация звучит его голосом, переливается среди радужек дымных глаз и руки вскидываются следом. Как много зла прячется в тех открытых ладонях? Тор чувствует будто бы далекую, не принадлежащую ему вовсе боль в деснах, так сильно успевает стиснуть зубы за миг, или два, или тот десяток секунд, в котором пространство успевает замереть. Джеймс дергает головой резко и порывисто, в желании опровергнуть, отказаться от любых из тех обвинений, что уже раздаются колокольным звоном среди стали феромона Тора. И это не помогает вовсе — от него не может пахнуть феромоном Локи. Ни от кого вовсе не может пахнуть его феромоном настолько похоже, настолько идентично. Или не совсем? Идеальная копия омежьего запаха Джеймсу совершенно точно не идет, у Тора же не вызывает ни единой привычной мурашки удовольствия — это дает опровергающие аргументы, которые не удается ни услышать, ни распознать. Тор разжимает пальцы на боках кружки медленно, и Джеймс дергается в сторону и прочь все равно. Убежать не успевает так же, как сам Тор не успевает произнести хоть что-либо из того низкого, утробного рычания, которое заполняет его нутро.       Брок потворствует насилию? Брок говорит:       — Джеймс, иди-ка покури. Давай-давай, выпездывай отсюда, — когда он успевает вытащить из кармана форменной куртки сигаретную пачку вместе с зажигалкой, Тор не замечает. И сейчас то не поворачивает к нему головы, видя только как Брок впихивает ему в руку все это, а после чуть ли не сталкивает его прочь со стула. Джеймс не сопротивляется совершенно, успевая по ходу запутаться в ногах, выронить сигареты и врезаться плечом в стул в попытке поднять пачку с пола, но — пристального, замершего за долю секунды до нападения взгляда Тора так и не лишается. Почему, почему, почему… Что он посмел сделать и как много сделать успел? Стив никогда не посмел бы спустить ему с рук все то, что не спустил уже с рук самому Тору, и для того, чтобы судить подобным образом, Тор был знаком с ним достаточно близко. Улыбчивый и погожий, будто летний день, этот омега мог быть суров, мог быть тверд и определенно не был одним из тех, кто позволил бы себе согласиться на полумеры. Как, впрочем, и Локи? Он лжет Тору почти два месяца назад, обещая позвонить в экстренном случае. Он принимает Брока назад. Но — от Джеймс пахнет им так полноценно, как может пахнуть разве что после вязки, и задавать вопроса о том, смог бы Локи на что-то подобное согласиться с кем-то вроде Джеймса, не приходится совершенно. Потому что ответ очевиден — Локи не согласился бы на это ни с кем и никогда. — Берцы мои возьми в прихожей, дурень. Ноги застудишь.       Обернувшись Джеймсу вслед, Брок тянется одну руку ближе к груди, но на самом деле ближе к кобуре с пистолетом, и говорит ничуть не меняющейся интонацией. Без лишнего веселья и без атакующей жалости? Запнувшись почти на пороге коридора, уходящего вглубь квартиры, Джеймс разворачивается вокруг собственной оси и почти бегом возвращается в прихожую. Забирает с собой и берцы Брока, и его форменную куртку, но лишнего времени на то, чтобы одеться не тратит — Тор следит. Высматривает весь его суетливый путь, метит собственным глазом себе цель где-то поверх то ли сонной артерии, то ли просто горла. Что Джеймс делает, что успевает случиться и будет ли Локи в порядке… Промедление не является валидным никогда, Броку же веры нет, как не существует и веры в него, но Тор позволяет себе промедление — если потребуется, он Джеймса из-под земли достанет. Никто не сможет спрятать его. Он сам больше не посмеет никому навредить.       Сбегает сейчас? Нервозно и напряженно сматывается, не поворачивая головы ни единожды на обратном пути. Как только переступает порог коридора, тут же срывается на спешный бег в сторону лестницы, ведущей на крышу. Тор лишь вдыхает — любая попытка успокоиться не является необходимой и осуществлена не будет. Брок не желает рассказывать ему, что случилось? Брок предъявляет факты о протекции уже и Броку придется говорить, потому что в ином случае что-то случится. Снова. Опять. Так, как случается иногда, но, впрочем, ровно так, как было уже.       Билли действительно думал, что ему сойдёт то предательство с рук? Ему стоило подумать дважды.       — Он — Разведчик, — успев обернуться назад, Брок откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Защитная, защитная, защитная поза предполагает его незащищенность и легкость для нападения на него — это прием отвлечения внимания. Это ложь. Это очередной пиздеж, произносимый ничуть не словом, но всем телесным и невербальным. Быть может, Тор наделяет его слишком великими, гениальными регалиями среди собственной головы? У Брока есть заряженное оружие и боевая подготовка и всему этому Тор может противопоставить разве что феромон — тот факт, что с большей вероятностью Брок победит его в прямом столкновении, отнюдь не предполагает, что Тор откажется драться до крайнего, но все же существует. Этот факт есть. Этот факт реален. Брок все равно скрещивает руки на груди, закрываясь так, будто нападение на него приведет к чему-либо помимо того внимания, которое забирает прочь от сбежавшего Джеймса уже. Протекция? Тор щерится, показывая в ответ на всю чужую телесную ложь клыки, и рявкает позволяя себе повысить и голос, и тембр, и жесткость интонации:       — Ей-богу, если ты не дашь больших объяснений, я тебе нахуй врежу, Брок, — та ситуация, в которой оказывается Локи, и та самая ситуация, к которой нет ни единого шанса прикоснуться, на которую нет ни единой возможности повлиять — это одна и та же ситуация. Единое целое с запахом, запахом, запахом вулканической взвеси, повисшим меж стен коридора этажа и в те стены впитавшимся. Горькой сладостью какао-бобов ситуация не пахнет. Как скоро сам Тор начнёт пахнуть беспомощностью вновь? Брок закатывает глаза ему в ответ. Пожимает плечами так, будто бы не он является высокомерным куском дерьма. Как будто бы он действительно выдает достаточно информации, чтобы Тор мог с легкостью догадаться. Джеймс является Разведчиком — ну, охуеть, вот теперь-то всё, блять, просто кристально ясно.       На самом деле, конечно же, нет. По крайней мере его жизнь в порядке и у него все хорошо? То, важное и значимое, что оставалось таковым последние недели, возвращается на собственный передний план и все так же низко, утробно рычит Броку в ответ на все промедление его ответа, в ответ на движение его плеч и прочесывающий фигуру Тора взгляд. Жалость или презрение? Протереть бы его лицом поверхность кухонного стола, но Тор сдерживается. Отстраняется. И вновь обнимает ладонью кружку с водой — к губам не тянет.       Он ждёт — он дожидается.       — Его феромон может мимикрировать под чужие. Те, которые он чувствовал раньше, — говорить и рассказывать Броку явно не нравится. И собственные секреты он хранит получше любых чужих, а, впрочем — в моменте Тору хочется причислить его к лику всех существующих ублюдков так, как будто бы то выдаст ему монополию на любое насилие или просто выдаст для того оправдания. Желание не оправдывается, потому что секреты Локи Брок охраняет ничуть не жестче, чем иных омег, или бет, или альф, с которыми знаком. Большего уважения к нему это не провоцирует. Он сам — провоцирует единым собственным существованием. И добавляет, глядя Тору прямо в глаза: — Он это не контролирует. Если хочет понравится, или если ему нужно кого-то успокоить, или ещё хуй пойми зачем… Просто выпускает неосознанно выбранный аромат и всё.       Пласт вопросов о том, что могло с Локи случиться, срезается в миг, но это вовсе не успокаивает. Джеймс умеет мимикрировать? Джеймс является Разведчиком. Собственный феромон прячет, показывает те чужие, что оказываются наиболее уместны для ситуации. Показывает Тору — тот самый феромон Локи, почти идеальную, почти десятибалльную реплику. Не содержа в себе мутагена Атакующего, она забывает тронуть нутро удовольствием. Но, впрочем, работает ли оно именно так, работает ли оно как-то иначе… Тор кривится нарочно презрительно и задаёт вопрос, что является нападением, что является громогласным требованием ответить, пускай даже звучит негромко:       — Как скунс? — насмешка, осуждение и полное отсутствие уважения. Брок заявляется свои права? Тор почти не метафорически сплевывает на все его территории, на всё то пространство, находящееся под его протекцией, и замирает в ожидании — если этого ублюдка не удается пробить, его можно выбесить. И тогда он, быть может, расколется, тогда он, быть может, расскажет… Что Тор будет делать с той информацией, с тем знанием о ситуации Локи, он не имеет ни малейшего понятия. Ему больше нельзя ни касаться, ни прикасаться, ни заявлять любые права из тех, которых у него нет. И раньше-то было нельзя, но раньше ему была доступна демо-версия то ли идеальной жизни, то ли собственного в жизни Локи присутствия. С предложениями без настойчивости и обратной стоимости. С размышлениями, с обсуждениями. Шмидт, или Видар, или Тюр, или Бюлейст — имена, имена, имена, попавшие в вечный черный список незамедлительного реагирования в условиях приближения на дистанцию меньше километра.       Теперь в том списке был сам Тор и отнюдь не только именем.       Брок сказал:       — Ага, — с полным отказом реагировать и взглядом, и выражением лица на глупую подначку, что вряд ли могла бы стать реальным оскорблением. Или реальной атакой? В том, вероятно, было отличие между ними, потому что Тор отнюдь не существовать среди вечного нападения на других. Он мог вглядываться, высматривать, делать выводы — это было разве что половиной от тех навыков, которыми Брок жонглировал из часа в час и изо дня в день. Раздраженно качнув головой, Тор вдыхает поглубже, Тор замечает, как быстро растворяется среди постранства реплика вулканического феромона. Словно паленый, проспиртованный парфюм, он исчезает прочь следом за собственным хозяином и носителем — мимикрирующим под внешние обстоятельства зверем. Что взять с него? Он выпускает ненастоящий феромон Локи, вряд ли действительно мысля, что тот сможет Тора успокоить, но неосознанно рассчитывая — это поможет, и драки не случится, и участвовать не придется.       Фандралова порода? Настоящие, настоящие, настоящие альфы, которых никто никогда не видел и чей конструкт давным-давно потерял то ли всю адекватность, то ли саму человечность.       — Что с Локи? — крутанув в пальцах кружку под аккомпанемент стука днища об стол и плеска воды, Тор пробует вновь — он продолжает. Он будет продолжать. Потерянные приоритеты не меняются, но возвращаются вспять так же, как к нему возвращается Нат, так же, как Фандрал возвращается к собственной жизни. Ничто из того, что этот блядский мир пожелает забрать у него, таковым не окажется никогда. Тор же смотрит только на Брока. Феромоном не бьет, феромона не выпускает вовсе, и все равно требует, требует, требует так, как никогда не признается — его убьет.       Если Локи умрет — его убьет до самого основания.       Брок просто пожимает плечами.       — Он жив, — он отвечает, он не дает ни контекста, ни конкретики, пускай и точно знает, как много больших маленьких злых вещей может скрываться за подобной сухостью. Тор просто не является вхожим в те места, где живут конкретика или контекст. Остается с тем же, с чем был и прошедшим утром, и в день встречи с Натом в Savart. Остается с той же жизнью на восьмерку качества, но — из недостижимой десятки идеальности. Вернув взгляд к его лицу спокойно и твердо, Брок добавляет с широким, почти хищным оскалом: — И если тебе нужно знать что-то ещё, ты можешь спросить это у него сам.       Локи не примет этого. Локи уходит прочь, выбирая не оставаться, даже после того, как признается: это было по-настоящему. Это было у них. Это было между ними. Стало таковым в какой-то момент — обратилось самым идеальным из всего того, на что Тор мог бы согласиться. Было ли оно таковым для Локи тоже? Узнать это, узнать хоть что-либо или предложить, предложить, предложить ему любую помощь — Тор больше не мог.       Но все ещё продолжал. И собирался продолжать и дальше: до момента начала планирования, до момента завершения плана и приведения его в исполнение.       — Значит, Стив теперь вас обоих терпит при себе, — отказываясь реагировать явно и оправдано ожидаемой от него агрессией, Тор реагирует все равно. Сбрасывает на чужие территории очередной метафорический плевок, в реальности — подхватывает кружку, выпивает воду в пару резких глотков и поднимается с места. Более точечная атака Броку, успевшему пожертвовать то ли честью, то ли пальцами во имя сохранности переживаний Стива, не нравится вовсе. Его прямой, будто выстрел, взгляд чувствуется на щеке, уходит к затылку, когда Тор поворачивается спиной. Но феромоном в пространстве не вздрагивает даже под аккомпанемент слишком насмешливого, лишенного любого гостеприимства: — Или ты исполняешь роль надзирателя, чтобы Джеймс больше не выхаживал на сторону?       Или же Джеймс исполняет роль куколда? На самом деле во всем этом не так много реального интереса, но вариант очередного отвлекающего маневра — остается единым в его арсенале. Думает ли Брок, что Тор со спокойствием и незаинтересованностью примет каждый запрет на выдачу информации, рассчитывает ли Брок именно на это… Оставив кружку на кухонной столешнице и уже подходя к холодильнику, Тор не может представить себе ни единой ситуации, в которой ему действительно было бы плевать, как у Локи дела и в порядке ли он. Нужно ли ему что-то?       Ни в чем из того, что у Тора было, Локи на самом деле не нуждался никогда.       — Если б он ещё выхаживал… — кратко, раскатисто рассмеявшись, Брок выдыхает с определенно лживым, наносным облегчением и расплетает скрещённые на груди руки. Тор оборачивается, не успевая открыть холодильник, видит их, а ещё замечает — странную, странную, странную, будто журящую искру в желтых, цвета охры глазах. Кто-то снова втрескался и снова по уши? Это определенно можно будет использовать — Тор вряд ли когда-нибудь сможет стать тем, кто опустится до подобного. Брок неспешно, будто расслабленно потягивается, жмурит глаза. И уже добавляет: — От него омегами пасло, чтоб никто не заметил, что сам он то и дело в альфьи клубы захаживает и выплясывает там с кем ни попадя. Разведчики, они такие… Чуть что, маскируются под кого лучше, и все, хер разыщешь их.       То, чем является Джеймс. То, чем оказывается вся его чуть ли ни вечная история измен, с которой Тор знаком столько же, сколько живет в своей квартире. Его ладонь замирает на дверце холодильника, так тот и не открывая, взгляд перебирается Броку за спину, выхаживая по гостиной и возвращаясь вновь к его лицу. Как же так получается-то каждый раз, а? Каждый новый ответ, который эта мразь дает, вызывает лишь больше вопросов.       Тор задаёт отнюдь не тот, что уже задавал и что желает задать ещё раз сто:       — Стив простил его? — и не мыслит, но все же чувствует: быть может, однажды, он сможет заговорить с ним вновь без этой пластмассовой на вкус улыбки перед глазами? Сможет пригласить его на ужин, сможет познакомиться с его малышом и… Вернёт себе всё утерянное — никто не посмеет рыпнуться в его сторону. Никто ничего больше не заберёт. Куда только денутся все уже совершенные ошибки? Это были убийства. И решение уже принято. И, вероятно, лишь благодаря тому решению Натаниель так и не уходит из Savart. И, быть может, благодаря тому решению Локи… Тор морщится себе же в ответ и оборачивается назад к холодильнику, пока любое подозрение, любой мелочный намек на то, что он продолжит и продолжает уже именно ради него — это является унизительным. Единый вкусно пахнущий омега или сотни ему подобных? Они могут быть привлекательны, но отдать им власть над собственными решениями, отдать им власть над собой или собственной жизнью — Тор не сделает этого никогда и даже под страхом чего-то, что будет страшнее беспомощности.       Брок говорит насмешливо:       — Не за что там прощать было. Щенок решил, что его любят не так сильно, как на самом деле, бучу поднял, заистерил, у второго дурня из-за волнения за него преждевременные роды начались, а по итогу… Два ебучих неразлучника, один другого не лучше, — вся его интонация, будто узорный, цветастый ковер или та самая коробка с UNO, которую Джеймс оставляет на первой линии обороны поверх стола, просто бросая на произвол… До того, чтобы открыть холодильник, Тор так и не добирается. Оборачивается больше из-за удивления — может ли кто-то вроде Брока звучать настолько смущённо? Скорее уж нежно. Или даже заботливо не из позиции власти? Это явно слишком громадный комплимент для него, но Тор оборачивается, но все же Тор видит, как взгляд цвета охры сбегает куда-то в сторону. Брок улыбается мелко, насмешливо и все так же журяще.       Отнюдь не являясь одним из таких людей, Тор произносит чётко и вслух:       — Не слишком ли тепленькое местечко для такого, как ты, а? — ударить туда, где самое слабое и хрустальное. Ударить посильнее и пожестче, чтобы просто отомстить за все утаенные вещи, за все те, что утраиваются прямо сейчас, и за того Локи, который… Тору точно стоит отвлечься от его запаха и высмотреть на ковролине коридора следы крови, но мыслей тогда, с десяток минут назад, на это просто не хватает. Быть может, тех следов там и нет. Быть может, это, то, зачем Локи приходит к Стиву, просто какие-то омежьи вопросы, которые не касаются альф вовсе? Тора касается. Будет он изгнан с территорий права на прикосновение или будет мертв, ему не будет плевать уже никогда — за все то, чем Локи является, за все то, что может, и за каждое из тех касаний, что успевает отдать ему. Как, ну, как может в его руках быть столько неспешной нежности после всех жестоких дней его жизни?       Тор тоскует по нему всему.       Тор же бьет Брока так, как не собирается, но так, как хочется ударить сильнее всего — миг уязвимости и признания. Брок втрескался по уши. Совсем, как тогда или иначе? Ему бы напомнить о том, чем это заканчивается, а ещё, желательно, добавить, что с такими, как он, надолго никто не задерживается, но первичная атака не оправдывается уже и так. Брок смаривает, не теряя и единой эмоции из всех, что существуют в его глазах. Брок переводит к нему собственный взгляд. И откликается с насмешкой и ложью наигранной интонации:       — Ауч. Вот это уже было грубо, между прочим, — пробить его, ударить его, напасть на него — каждое его слабое место является высчитанным, помеченным и задокументированным. Каждое слабое место имеет более крепкий, преднамеренный фундамент. Каждое, каждое, каждое место — ничуть не задетый Брок скептично, с усмешкой оглядывает его, после качает головой. Спасибо, не предлагает вслух перестать позориться. Мудачина. Ублюдок. Последний, и крайний, и самый напыщенный мешок с дерьмом. Тор хмыкает ему в ответ, отказываясь показывать, как его уязвляет — среди существования каждой мысли о том, что должно случиться, чтобы Локи вернулся к нему. Брока не беспокоит это? Он сам, то, кем он является, все те отношения Джеймса и Стива, в которые он вклинивается, но в которых вряд ли удержится так уж долго? Что может он, высокомерная, жадная до власти мразота, противопоставить чужой многолетней любви? Вздохнув, Брок расслабленно вытягивает ноги вперёд, свешивает их с той перекладины, на которую только что опирался стопами, а после закладывает ладони за голову. Говорит уже без единой насмешки: — Я не сделал тебе ничего плохого и ты знаешь это.       Серьёзность, обстоятельность… Тор дергает подбородком, разворачиваясь к нему всем корпусом и опираясь плечом о дверцу холодильника. О чем говорить с ним, предложить ли ему ужин, тот чай, который Брок уже просил, или все же настоятельно посоветовать сходить нахуй — Тор цепляется взглядом за тот кухонный шкафчик, за дверцей которого из месяца в месяц прятались толпы чужих кружек. Какой смысл имеет повторять из утра в утро слова о том, что ему не хватает их? Тор повторяет все равно. Засоряет этими и многими другими словами простынь постели, после ту постель застилает, пряча все слова под одеялом. К ночи — всегда возвращается к ним, не мысля: в какой момент ему придется идти дальше?       Во всем том любом «дальше», которое может существовать, ему искать нечего. Все то, чего он мог бы желать, он уже нашел.       И уже потерял.       — Помимо всего, что ты, естественно, сделал, — откликнувшись почти бездумно, Тор прикрывает глаза, качает головой. Через ткань рубашки на плече чувствуется мерная, будто кошачье мурчание, дрожь холодильника. Квартира же, наконец, погружается в тишину. Фандрал съезжает — вчера. Он будет в порядке. И Нат будет в порядке. И Тор продолжит, и Тор сделает все то, что нужно, и Тор не остановится. А после… В какой-то момент ему действительно придется столкнуться с пониманием: что-то утерянное можно вернуть, что-то не возвращается — никогда? Прикрыв глаза на мгновение, он вдыхает чуть глубже, задумчиво хмурится. Выпущенного Джеймсом запаха уже не чувствует вовсе. А в коридоре этажа, вероятно, все ещё пахнет. И будет пахнуть до самого утра. И те самые мурашки удовольствия… Открыв глаза без резкости любого отсутствующего прозрения, он переводит взгляд к Броку, говоря: — То, что я возбуждаюсь, когда он… — Брок смотрит настолько в упор, что на единый миг становится не страшно, но определенно жутко. Он всматривается. Он задумчиво вычисляет. Просто зловеще или по-настоящему угрожающе? Это длится не дольше двух секунд, Тор не успевает даже вздрогнуть, как Брок уже смаргивает. Вскинув бровь без удивления, договаривает за него:       — Бесится? Хах, я б назвал тебя везунчиком, но тут уж как посмотреть… — пожав плечами, альфа морщится от неудобной позы, опускает руки вниз, вынося их из-за головы. И косится между делом на коробку UNO, тут же отправляя собственный взгляд к циферблату часов на запястье. По душу Джеймса? По сохранность в первую очередь. От всего того жуткого, что было в его глазах только что, не остается и единого следа. У Тора, правда, так быстро выбросить это из памяти не получается. Но Брок уже добавляет: — Меня вся его ядреная ядовитая смесь успокаивает, как конская доза транквилизатора. И жить заебить, и работать заебись, — везет ли ему больше, чем самому Тору, а все равно он выглядит слишком наглым в собственной ухмылке, во всей собственной позе, во всей необходимости даже и тут, нахуй, покрасоваться… Мериться с ним чем-либо Тор отказывается вовсе, потому что Брок не является исключением и никогда им не окажется — все личное останется личным априори. Но все неизвестное, быть может, когда-нибудь станет известным. Быть может, когда-нибудь станет более понятным перед лицом того, чей очередной ответ вызывает лишь сотни новых вопросов. Быть может — даже сейчас. Перевернув телефон экраном вверх на поверхности стола, Брок снимает с него блокировку и делает прозвон контакту, подписанному как «Щенок». Удивляться определенно не приходится. А после Брок говорит: — Мутаген Защитника может противостоять яду Атакующего, но ответная химическая реакция на яд все равно должна быть. У тебя либидо скачет, я просто не скачу. Каждому свое.       Все то его, Тора, желание… Становится первым, что ему нравится то ли в Локи, то ли в собственной на Локи реакции — последним не оказывается. Информация показывается на глаза в моменте, становясь данностью. Информация выдает власть: Джеймс пахнет не Локи, Джеймс пахнет репликой так же, как ею сможет пахнуть кто угодно другой из Разведчиков с похожими способностями мутационного гена. Но реплика никогда не окажется равна оригиналу, даже если старания будут велики и громоздки.       Реплика не окажется равна ему так же, как Тор не откажется пробовать — снова, и снова, и снова, и до момента, пока Брок либо не уйдёт, либо не отстрелит его, будто загнанного, с пенящейся пастью коня.       — У него все хорошо? — удержав на самом кончике языка мольбу, Тор забывает не пустить ее во взгляд, а ещё забывается просто. Его сдаёт сам вопрос, его сдаёт его собственное выражение лица… Брок может выдержать удар по самому слабому? Протереть его рожей обеденный стол хочется пять минут назад ничуть не меньше, чем прямо сейчас, когда он поднимает к Тору собственный взгляд. Уже без усмешки. Уже без жалости.       Он действительно не бьет в ответ? После каждого из нападений это ощущается ещё более унизительно, чем любая попытка соревноваться с ним в словесных баталиях.       Потому что Брок говорит:       — Когда-нибудь будет, — и в ответ ему слышится хлопок двери, ведущей на крышу, в ответ ему слышится какой-то топот Джеймса, в ответ ему не слышится ни единого слова того Стива, что слишком занят сейчас… Слишком теплое местечко для него, ублюдка? Тор кивает, отказываясь признавать, насколько в действительно чужой твердый ответ его успокаивает. Тор просто отворачивается и, наконец, открывает холодильник.       Помыслить о том, что он будет рад, когда Брок будет изгнан с собственных территорий протекции, когда будет выброшен прочь из пространства неожиданного триптиха… Ни помыслить, ни пожелать Броку этого по-настоящему искренне у Тора так и не получается. ~~~