Не нуждаясь в любви

~~~       — Я никогда не думал об этом, а теперь… Теперь и думать бессмысленно. Я уже не смогу… Мое тело сломано теперь, — вероятно, ему не стоит произносить вслух нечто подобное и определенно точно не стоит признаваться, но смиренное непонимание о том, как жить дальше, проглатывает его, что голодный волк — солнце. Пережевывает или глотает целиком? Самого Локи протаскивает дырами сознания от Плоешти и до самого Бухареста, а после сквозь тот Бухарест и до жилой башни. Самого Локи просто выплевывает где-то среди гостиной Стива и оставляет…       Что может быть хорошего в этом, чем это может помочь и стоит ли ему судиться с Броком за самоуправство теперь — Стив помогает ему сесть на диван прежде, чем уходит за Коллетом, Стив приносит Коллета из спальни после и усаживается рядом. В какой момент он начинает говорить или в какой момент чувствует ладонь Стива у себя волосах? Он не собирается оставаться, он не собирается быть частью очередного, продуманного паскудой Броком представления, и все же разыскивает себя головой поверх чужих коленей. Когда же, когда же, когда же — иногда это просто случается.       Что-то хорошее или что-то ужасающее?       У Стива в квартире тепло. И пахнет ужином. Белый натяжной потолок, круглая, похожая на лунный диск лампа на потолке гостиной зоны и где-то справа широкие, панорамные окна. За их стеклом на Бухарест давно уже опустилась ночь, и ему надо бы смотреть туда, пытаться высмотреть что-то среди чужих зажегшихся окон и фонарей, а ещё — не говорить, и молчать, и не подаваться на эту бездарную, выдуманную высокомерным альфой глупость. Что Стив, имеющий все, сможет сказать ему? Локи смотрит в потолок, попусту пытаясь притвориться, будто не видит мелких детских ног, одетых в светло-фиолетовые ползунки. Их нет. Они отсутствуют. Редкое угуканье является такой же галлюцинацией, как и маленькая ладошка, что вновь и вновь пытается дотянуться до него откуда-то сверху.       Его зовут Коллет. И Стив приносит его с собой в гостиную после того как усаживает Локи на диван. И Стив садится рядом с Локи, держа его на руках. Что может он сказать, может ли чем-то утешить… В этом ведь весь смысл? Перед тем, как уйти, Брок говорит, что не знает, как с этим разбираться, но разбираться уже вовсе не с чем. Локи в порядке. Локи жив. И вовсе не умирает. Ему, вероятно, стоит радоваться, а ещё не стоит мыслить — он никогда не собирался заводить детей. Или вступать в брак. Или делать все те социально одобряемые для любого омеги вещи.       Но от присутствия пальцев Стива в его волосах почему-то хочется лишь зарыдать. Пускай и не так сильно, как от тех слов, которые он говорит:       — Возможность выносить ребенка не единственное ценное, что есть в тебе, — мягкая, изнеженная то ли среди легких, то ли внутри глотки интонация и тихий, мерный голос, которым Стив отвечает ему почти одинаковые, почти идентичные вещи. Воспринимать их насмешкой не получается. Но хочется воспринять именно так, хочется слышать именно так, потому что — что может он, держащий подле груди своего ребенка, сказать? Это пройдёт? Все будет в порядке? Если что, если что, если что Локи может взять ребенка из приюта, а значит ему вовсе не о чем волноваться… Его тело никогда больше не окажется прежним, пускай так и останется принадлежащим ему, в то время как социальная риторика собственным курсом проделывает где-то среди сознания дыру, запуская меж извилин мозга бессмертное, юркое существо: его омежье предназначение. То самое, что называется эволюционным. То самое, наделяемое сотнями несуществующих, сказочных, будто воздушные замки, привилегий. Быть омегой — это гордость! И нет, нет, нет ничего лучше, чем быть им!       Стив вздыхает и мелким, еле слышным шепотом вновь обращается к Коллету, на мгновения отнимая ладонь от головы Локи и поправляя неугомонного малыша, что лежит на другой его руке. Локи смотрит лишь в потолок, но видит все равно — как мелкие, маленькие-маленькие ножки, скрытые за тканью ползунков покачиваются. Коллет откликается угуканьем, явно отвечая Стиву и не пытаясь ответить ни на единую из мыслей Локи, но временами это просто случается.       В то время как испокон веков все, присущее омегам, для тех же омег преподносится, как великое благо — никто не распространяется ни об угрозе, ни о постоянном, фоновом ужасе. Они должны быть благодарны за то, что имеют в настоящем времени! Заботиться об альфе, беречь быт, рожать детей и не мыслить… О том, как с пару веков назад у них не было права ни на образование, ни на то, чтобы иметь собственные деньги? О той извечной опасности, в которой они находятся? Гордость за бытность омегой является банальным, распространившимся, будто чума, маркетинговым ходом, потому что проституция продолжает процветать, потому что любые омежьи амбиции продолжают обзываться «альфьими» и потому что, как бы много усилий ни было приложено, социальная риторика в конечном итоге все же добивается своего и проделывает в черепе дыру, запуская не смолкающее на подкорке существо: тело является первостепенным.       Не телесность. Не ее суверенность. Не ее право на неприкосновенность, на безопасность, на защиту на законодательном уровне.       Лишь тело — то самое, что имеет долг, не являющийся возможностью и выбором. Обязанность! Зачать ребенка, выносить ребенка, ни в коем случае не делать аборт даже в ситуации опасности для плода родиться с патологиями. Обязательно родить. Обязательно родить ребенка здоровым — чтобы не получить клеймо. Обязательно стремиться забеременеть и родить — чтобы не получить клеймо. Не телесность и не ее автономность перед лицом мира альф, созданного для альф, но само тело: набор яйцеклеток, которые обязаны выполнить, выполнить, выполнить собственный долг… Локи не мыслит, не планирует и определенно не собирается отдавать этому в миру удобство в ответ на все то насилие и всю жестокость, что этот мир приносит ему сам, но иногда это просто случается.       И первая мысль, что приходит ему в голову, становится болезненной до растерянности и невозможности ни двинуться, ни закричать, ни хотя бы запомнить, как он добирается из Плоешти до Бухареста — он сломанный теперь. Он есть его тело. Его тело является первостепенным. Все то, что является первостепенным в мире альф, созданном для альф, становится таковым благодаря маркетингу социальной риторики.       Стив говорит:       — Это неоспоримо печально и мне искренне жаль, что это случилось с тобой, — и его ладонь возвращается, вплетаясь тонкими, нежными и чрезвычайно теплыми пальцами Локи в волосы. В это ощущение хочется провалиться, в нем хочется утонуть, и забыться, и никогда больше не всплывать, чтобы только не чувствовать, как каждое личное устремление, каждая значимая вещь и каждая новая мысль, что принадлежат ему, разворачиваются к нему же спиной и с открытыми ртами внимают — социальная риторика приклеивает ему на лоб невидимый стикер с пометкой «сломанное». С пометкой «дефектное». С пометкой «не оправдавшее ожиданий». Потому что он не может иметь детей? На самом деле все то доверие, хлипкое и пустое, что есть у него к Броку, не является и тем единым основанием для его присутствия здесь, потому что Стив имеет… Все то, социально одобряемое? Суть маркетинга заключается в том, чтобы породить желание — соответствовать. Следить за трендами. Не отбиваться от группы. И не быть из той группы исключенным насильно, потому что следом за исключением всегда приходит отвержение и следом за отвержением всегда приходит — презрение. Обвинения или насмешки. Бесконечные, бесконечные, бесконечные советы о том, к какому врачу обратиться лучше и как лучше исправить все, но не ради счастья — лишь ради того, чтобы оказаться внутри группы омег с пустыми, обманчивыми привилегиями вновь.       Стив — состоит в такой группе уже.       Он красив. Он строен. У него есть не менее красивый и популярный среди модельных агентств альфа. Ещё у него есть ребенок, которого он выносил сам. И Брок, конечно, есть тоже, но это скорее легкое, случайное неудобство, чем что-то, что может накинуть Стиву с десяток невидимых баллов в этой пустой омежьей игре. Как быть лучше других своего пола? Как быть более социально одобряемым? Стив состоит в своей группе пустых привилегий уже и, как и каждый в той группе, помимо красивой, глянцевой обложки, имеет внутренние строчки текста. Где-то среди них Джеймс изменяет ему, а ещё их конфликт провоцирует у Стива незапланированные роды. Где-то среди них есть десятки, и сотни, и тысячи вещей… Что Стив, среди обложки собственной, социально одобряемой жизни, может сказать ему? Он усаживает его на диван, пускай Локи так и не признается — сделать единое движение не получается. Его тело каменеет. Его тело обращается плавкой, растекающейся субстанцией. Его тело теряет все собственные ощущения, обращаясь… Сломанным? Социальная риторика ведет собственный курс именно этим путем, наотрез отказываясь рассуждать о том выборе, которого лишаются омеги, подобные ему, и любые омеги в принципе. Социальная риторика подменяет понятия и дурь трактуется фактами, но так и не говорит о телесности и о восприятии, продолжая говорить о том теле, которое имеет матку, которое наделено яйцеклетками и которое обязано — исполнить свой долг.       Стив над ним так и не смеётся. Усаживает его на диван. После приносит Коллета и садится рядом. А следом отсаживается далеко-далеко, к самому краю дивана, и тянет Локи за плечо на себя. Лечь к нему на колени и позволить его свободной руке придушить себя бесконечными словами о том, что ему нужно посетить ещё десять врачей, что ситуация не может быть такой плачевной и что на самом деле если бы Локи заботился о себе лучше… Все дело в том, что он курит, не так ли? Стив так и не обвиняет. Его ладонь поглаживает Локи по голове, теплые пальцы перебирают пряди волос, забывая рассказать, где теряется тот момент, в котором Стив снимает с него пальто. И как много таких моментов Локи успевает потерять в прошедшем дне — ему вряд ли стоит рассказывать, ему вряд ли стоит открывать рот, а ещё стоит уйти, но сделать этого так и не получается. Стив просто слушает. Вздыхает временами. Вновь и вновь говорит то неоспоримо важное: не единственное ценное, что есть.       Не первостепенное.       Не являющееся долгом.       Не являющееся обязательством.       Амбиции, мечты, желания и десятки что ближних, что дальних планов. Устремления. Переживания. Необходимость быть в безопасности. Необходимость безопасность чувствовать. И все то, человеческое, что является более решающим… Все то, что не существует среди маркетинга, продвигающего и несущего впереди себя, будто священный огонь — быть омегой значит гордость!       В первую очередь это постоянная угроза. Дальше — извечная дискриминация по половому признаку. В школе, в университете, в военной, пожарной и любой иной академии, на рабочем месте, в больнице, на улице, в ночном клубе, в магазине… В каждом месте. В любом месте. Где угодно, но, впрочем, там, где очередному альфе заблагорассудится проявить собственную власть и показать во всей красе — он выше, он больше, он сильнее и его права реальны. Следом — бытность куском мяса, существующим для того, чтобы процесс чужого слюноотделения работал качественно. И где-то между, в самом центре — невозможность принимать большинство доступных альфам решений, если семья против.       О да. Быть омегой определенно значит гордость. Хотя бы за развитые навыки выживания.       Стив так его и не обвиняет. Стив не смеётся, не отдает ему сто тысяч бесполезных советов и не предлагает надежду. Быть может, что-то ещё наладится? Быть может, Локи разрешат взять ребенка из приюта? Только в том случае, если у него будет альфа и если тот альфа будет согласен, но все же и вновь, и опять, и про старое — Локи не мыслит об этом на протяжении всей собственной жизни. Не планирует. Не обдумывает. Сейчас же оказывается поставлен перед уродливым, жестоким фактом: он спас Бальдра, он спас их всех, но ему самому теперь с этим жить. С той болящей, печально молчащей изнутри телесностью, что никогда не будет прежней. С необходимостью сидеть вечно на подобранных Питером гормональных препаратах. И со скорбным, негромким ожиданием где-то среди головы: чем скорее привычка по Тору себя изживет, тем скорее ему станет легче.       И мыслить о том, что, даже если что-то изменится, даже если они свидятся вновь в иных обстоятельствах, даже если… Ничего уже не получится. Даже если Тор откажется от своей войны, даже если это невообразимое, почти магическое случится однажды — их брачный контракт начинается где-то в той точке, где Тор не желает торопиться заводить семью и детей, но все же планирует однажды стать отцом. А после их брачный контракт заканчивается досрочно. И к настоящему моменту, в этой точке пространства, Локи лишь скорбными, молчащими мыслями ждёт: привычка сгинет, сбежит, уйдёт, изживет себя.       Ему теперь остается с этим жить. Тору… Он уж точно как-нибудь разберется. Как долго ему воевать. И с каким омегой заводить семью.       Пускай даже Стив говорит:       — И вместе с этим… Быть родителем значит не только выносить и родить ребенка. Уметь заботиться, уметь слушать, уметь соглашаться со многими вещами и даже с теми, с которыми соглашаться очень не хочется… Отдавать свое время и ресурсы, ничего не прося взамен. Это понятие, быть родителем, оно на самом деле много объемнее, и, если быть честным, не всегда обязательно иметь детей, чтобы быть для кого-то старшим и взрослым, — мерное, будто оживляющее его мысли прикосновение к волосам и голове. Неспешные движения кончиков пальцев, кружащих поверх кожи мягким, успокаивающем массажем. Коллет угукает негромко вновь, и Локи видит, как его маленькие ножки поднимаются, как они опускаются, двигаются, живут… Стив же говорит — не произносит ни единого обвинения, ни единого совета. Как он, переполненный этим светом силы, почти видимым, почти ощутимым, знакомится с паршивцем Броком, невозможно даже представить, но это случается. Знает ли Брок, что ему не удастся задержаться в этом чужом раю надолго? И что здесь делает Джеймс? Локи вздыхает, не сразу чувствуя ту подоплеку чужих слов, что звучит уже. Быть родителем, не имея детей… Лишь единая сторона, точно стоящая против всей ненавистной, губительной социальной риторики о долге, об обязательстве. Омега должен — стремиться к семье. Это единый путь. Это жестокая, давящая и вездесущая доля, что дырявит черепную кость, прорубая себе пусть к самому мозгу и поселяя там существо.       Маркетинг. Пропаганда. Агитация! Амбициозному омеге приписываются альфьи черты, потому что амбиции — удел альф. Потому что у них, у переживаний и чувств, у цветового круга, у профессий, у сотен тысяч других вещей есть маркировка. Что-то является омежьим. Что-то является альфьим. И беты по большей части остаются не у дел. Но претерпевают собственные требования, приносимые социальной риторикой все равно… Весь тот мир, альфий мир, обычный мир, реальный мир, что принадлежит им всем.       Сколь много мира содержит в себе на самом деле?       У слов Стива есть подоплека, но вовсе не та, которую Локи ждёт, потому что на самом деле не ждёт ничего. Ему бы не стоит говорить, ему бы не стоит рассказывать ни об отце, ни о всей семье, ни о том, как он пытается спасти Бальдру жизнь, уничтожая собственное тело и разрушая все ощущения собственной телесности, а ещё ему бы стоит уйти сразу же, но мыслящее, ещё живое и точно не собирающееся умирать сознание — стопорится. Куда ему идти? Что ему делать теперь и что ему делать дальше? Его прошлое не содержит в себе размышлений о детях, его будущее на те размышления перечеркнуто алым, болящим где-то внутри крестом. Есть лишь дурная, дурная, дурная привычка и беспокойный, еле слышный белый шум… Если бы, если бы, если бы Тор отказался нести войну. Если бы, если бы, если бы была возможность вернуться куда-то туда, в ту тихую новогоднюю ночь, где пахло свежей, теплой выпечкой и было так безопасно и мирно. Если бы все вновь обратилось таким, то в какой-то момент вопрос о детях прозвучал бы и тогда… Они с Тором ведь смогли бы по крайней мере обсудить это, не так ли? Они, как оказалось, были не столь плохи в том, чтобы обсуждать всякое, чтобы слышать друг друга, чтобы приходить к компромиссу. Если бы в ходе того обсуждения и тех размышлений, Локи согласился беременеть или если бы отказался — Тор принял бы это?       Теперь о подобном мыслить не имело смысла. Выбора больше не было. И поверх его лба социальной риторикой был прилеплен невидимый стикер с пометкой «сломанный», с пометкой «дефектный», с пометкой «не оправдавший ожиданий». И ему было с этим жить.       И Тор… Было ведь не так уж и плохо, что он выбрал нести войну? По крайней мере это лишило Локи того мгновения, в котором разочарование было неизбежным — то, что было запланировано в жизни Тора, как данность, для него самого больше не представлялось возможным даже в качестве размышления.       Хотел бы, хотел бы, хотел бы он когда-нибудь вот так сидеть и держать на руках малыша в светло-фиолетовых ползунках?       Медленно, с легким, заторможенным непониманием в глазах Локи поднимает подбородок выше, чтобы заглянуть Стиву в лицо, но случайно цепляет взглядом маленькую ладошку Коллета, что вновь тянется к нему. И глаза самого Коллета находит тоже. Тот не буянит, но ему явно никак не удается спокойно улечься у папы на руках, и он крутится, он поворачивает голову, а ещё угукает вновь… Темно-серые, будто грозовое небо радужки, ещё не получившие свой истинный, пожизненный цвет и беззубый, маленький рот. Они встречаются взглядами и Локи пытается сдержать печальную, тяжелую улыбку, но у него так и не получается. Лгать или все же вернуть себе всю ту свободу, что принадлежит ему по праву? Быть омегой значит гордость!       Быть омегой значит изо дня в день и из года в год смотреть на все те привилегии, что ему не забыли отсыпать горсткой в момент рождения, но просто отсыпать отказались. Все привилегии ушли альфам. Какая-то маленькая, но все же пустая и незначительная часть — отправилась бетам. Будто слыша эту его мысль, будто слыша их все до единой, Коллет угукает вновь и попыткой схватить то, до чего никак не может дотянуться, сжимает ладошку в кулак в воздухе. Локи стоит лишь приподнять голову, приподняться на руках и эта ладошка точно сможет тронуть его за нос, но он не двигается. Лишь говорит:       — Что ты имеешь в виду? — и дотаскивает собственный взгляд силком до Стива. Мирный, мирный, мирный и словно светящийся изнутри омега. У них не столь большая разница в возрасте, но Стив все равно выглядит так, будто уже успел за все годы собственной жизни узнать какую-то истину. О том, что Локи не прав? О том, что все это глупость? Это больное, ошарашенное и скорбящее где-то внутри ощущение невозможности выбрать за себя, решить за себя и хотя бы осмыслить… Быть может, ему бы тоже хотелось иметь детей? Быть может, ему бы тоже хотелось смотреть, как эти тёмно-серые глаза из месяца в месяц обретают иной цвет, становясь похожими на глаза Тора? Или на его собственные? В том времени, где был он, где был и Стив, и сотни тысяч других омег, необходимость быть в браке или в отношениях, чтобы забеременеть, давно уже не была столь реальной необходимостью, но ему в голову все равно почему-то приходит Тор. И все то, что случайно оказалось настоящим. Все то, что случайно оказалось хорошим. Каждый миг того, что действительно было… Ничего больше не было. И Стив выглядел, вероятно, достаточно взрослым, чтобы посмеяться над всеми его мыслями, или над всеми уже произнесенными им словами, или над ним самим, но весь его свет и вся того света сила — они были реальными и благостными.       Они знали, что за спиной у Локи все же была не глупость и не выдумка. Это была правда. Это было омежьим миром, существующим крохотным, ничуть не безопасным островком среди мира альф, выстроенного для альф.       — Regeneratio, разве нет? Ты даешь омегам возможность спастись, ты учишь их тому, как жить в этом мире, который не приспособлен для нас, но к которому мы должны быть приспособлены, чтобы выжить, — мягко пожав плечами, Стив поглаживает его по голове новым движением искусной, дышащей нежности. Улыбается самыми уголками губ — в той улыбке нет ни смеха, ни необходимости усмирить всю боль Локи, чтобы просто не видеть ее перед собственными глазами. Потому что Стив смотрит? Стив слушает его. Каждое новое слово и всю ту жестокую, жестокую, жестокую историю, которую точно не стоит произносить вслух. Об отце, о сожженном теперь уже военном комплексе, о мутационной триаде и, конечно же, о Бальдре… Как можно было бы бросить его там? Как можно было бы обречь его на подобную жизнь? Но, впрочем — что Бальдр сказал бы, узнав, как дорого его спасение стоило самому Локи? Стив говорит о родительстве. Отвечает ему и улыбается согласием о том, что эта боль и это отсутствия выбора — они тяжелы. Они существенны. Много больше, чем тело. Много больше любой социальной риторики, любого клейма и любых прилепленных на лоб стикеров с пометками. Локи поджимает губы, нервным, неосознанным движением прикусывая щеку изнутри, и видит, как Стив покачивает головой. Он утешает? Он все же несёт зло? Его слово будто бы светится важным, важным, важным напоминанием обо всем том, что остается у Локи теперь, и тот свет выжигает социальную риторику с ее давящим, уродливым курсом — он дефектным, он не оправдал ожиданий, он сломанный, сломанный, сломанный… Стив говорит, вздыхая то ли мечтательно, то ли и вовсе с гордостью: — У этого нет аналогов, Локи. Бесплатная помощь таких масштабов… Я пробовал сосчитать, как много средств вы тратите ежегодно на то, чтобы Regeneratio жило, и это вызывает уважение. Ваши центры, ваше приложение, группы быстрого реагирования… — соленая, болезненная щекотка в носу, что никогда не появляется против лиц тех омег, что находятся в центрах или покидают их, почувствовав силы для принятия подобного решения, объявляется сейчас, пока Стив прикрывает глаза. В его мелкой, мягкой улыбке Локи видится все то признание, что является для Regeneratio будто запретным. За провокационные рекламные баннеры или за те территории, куда альфам нет ходу? Просто потому что они есть — они должны быть уничтожены. Просто потому что они дают омегам место, и право, и привилегии, и безопасность — они должны быть сожжены, растоптаны и съедены. Но Стив… Его образ жалит Локи мысли ещё в момент их первой встречи, отпечатываясь где-то на подкорке сознания — такие омеги тоже существуют. И они крепкие, и они мягкие. И они имеют амбиции, и им нравится быть семейными, но вовсе не благодаря социальной риторике. Благодаря им самим — Стив знает, что Джеймс изменяет ему, и Стив же все равно принимает решение о беременности, а после, во время незапланированных родов, буквально рычит: он поедет только в частную клинику, он дождется скорой из той частной клиники и он не станет рожать в обычной больнице. Чтобы случайно не обзавестись «альфьим стежком»*? Его тело, его мир, его амбиции, каждый новый его выбор — принадлежит ему. Вот какая омежья привилегия является реальной, но именно за нее всегда приходится биться. Выгрызать ее для себя. Вырывать из чужих жестоких, надменных рук. Потому ли его признание весомости и важности Regeneratio вызывает столько эмоций? В отсутствии любой поддержки общественности и тех важных, но глобально незначительных крох благодарности, что отдают Локи находящиеся в центрах омеги, слово Стива врастает в землю толстой, защищающей стеной, протягивающейся от одного края мира до другого. И, конечно же, напоминанием обо всем том, что принадлежит Локи и является не менее ценным, чем его репродуктивные возможности. Жаль, прочувствовать это напоминание в полной мере среди всей ошарашенной, скорбящей боли внутренностей так и не удается. Пускай Стив и добавляет, вновь с нежностью глядя ему в глаза: — Я не хочу сказать, что тебе не из-за чего расстраиваться. Я лишь имею в виду, что реальность много обширнее, чем ты видишь ее сейчас. И в той реальности ты уже является родителем с целым выводком малышей, которые очень нуждаются в твоей заботе и тех вещах, которым ты можешь их научить, — качнув головой с мирной, мирной, мирной улыбкой, Стив поглаживает его по волосам тем самым ощущением, которого никогда прежде не было. Быть может, если бы Фарбаути был жив… Если бы, если бы, если бы и сотни вещей, которых уже не случится, сотни тех вещей, которые болят ровной мелодией подобно той же привычке по Тору — сколь много времени потребуется им, чтобы отболеть и зажить? Слова Стива, его прикосновения и он весь все же отдают Локи то, за чем он приходит вовсе не по собственному желанию и вряд ли по велению сердца. Его приводит Брок. Потому что умеет выбирать людей, потому что знает Стива достаточно хорошо или же по любой иной причине, но это случается. И в каком-нибудь далеком будущем Локи, быть может, будет вспоминать этот миг с благодарностью. Сейчас же лишь вздыхает, слыша крайнее: — Ты прекрасный родитель, Локи. И то, что ты не можешь выносить ребенка теперь… Ты все ещё являешься полноценным.       А после добавляет и сам:       — Быть может… — отнюдь не потому что не может согласиться, но лишь из-за мелочного, испуганного ощущения: как будто его согласие сейчас отменит и всю его боль, и все то, что он чувствует, и тот выбор, которого он лишается. Потому что срок давности ещё не вышел. Потому что срок давности не выйдет ещё долго. Месяцы или годы — Стив говорит важные, важные, важные слова. И ничего больше сделать не может. Но все же они, все те мирные, не продавливающие свою правду и чрезвычайно нежные слова, успокаивают немного собственным напоминанием. Но все же здесь и сейчас их оказывается будто бы достаточно. И Коллет угукает вновь, очередным случайным и слишком приходящимся к месту звуком привлекая к себе внимание.       Локи переводит к нему собственный взгляд, только бы не смотреть на Стива слишком долго, только бы не показывать лишнего, лишнего, лишнего… Чего-то большего, чем все то, что он рассказывает уже? Десяток минут стремится за другим под аккомпанемент мерного угуканья и поглаживающих движений чужой руки. Как много времени в общей сумме проходит, узнать так просто не получится, но ему явно стоит подняться уже, ему стоит не засиживаться, да к тому же ещё в самом начале — ему стоит уйти. Но он, растерянный и беспомощный перед лицом всего произошедшего, все равно остается.       Определенно не ожидая, что в какой-то момент прозвучит:       — Ты нравишься ему… Похоже, кто-то чувствует родной мутаген, да, малыш? — вновь подняв руку от его головы, Стив с мелким, ничуть не злым смешком переводит собственный взгляд к малышу и перекладывает его, норовящего все же дотянуться до Локи, удобнее. Коллету это явно не нравится. Ни та его собственная рука, которую его папа мягко укладывает поверх его же живота. Ни попытка отвлечь его полюбовным воркованием. И он оборачивается к Локи вновь, но в этот раз не получается выдавить даже печальной улыбки. Локи замирает весь, делая рваный, краткий вдох. И все же страх вскидывает собственную голову внутри него наравне со смятением: удивляет ли его симпатия Коллета больше или меньше того факта, что Стив знает о мутационной триаде? Подобный вопрос является такой же глупостью, как и тот, что слетает с губ Локи уже.       — Ты знаешь… — договорить не получается. Сам ведь за все прошедшее время этого вечера успевает упомянуть и сожженный военный комплекс, и силу собственного феромона. К чему тогда вопросы? Стив звучит так, будто бы знает много больше. Стив не задаёт ни единого вопроса уточнения. Что же, что же, что же они делают там, к югу от четвертого сектора и за окружной… Теперь уже ничего. Тюр подает прошение и им меняют профиль. Никто не распространяется о тех подопытных бетах, альфах и омегах, что когда-то были живы и содержались там. Никто не распространяется ни о чем. Взрыв на засекреченной территории списывают на ошибку, на недосмотр, на учения, списывают просто. Стив — остается спокоен. И даже взгляда к нему не переводит, воркуя с Коллетом. Лишь бросает между делом:       — Брок рассказал, да, — злиться на него, позвонить ему прямо сейчас или снова его уволить… Локи лишь глаза прикрывает и медленно-медленно тянется телом вперёд, наконец, садясь. Не найдется во всем мире стольких запасов злости, чтобы он мог не то чтобы сжиться с существованием Брока, но хотя бы выдерживать его, и ситуация явно повторяется вновь. Она повторяется каждый раз. И будет повторяться… Убить его? Локи стаскивает ноги с дивана с полным ощущением того, что и это не поможет то ли от проклятья, то ли от вечной чумы с именем Брока, а после откидывается на спинку дивана. Трет лицо ладонью, неожиданно среди угуканья довольного Коллета слыша: — Ещё пока я был в больнице Коллету делали анализы, чтобы узнать, насколько он в порядке. Его кровь попала в базу данных и на следующий день пришел Тюр… — Стив не звучит напуганно, говорит спокойно, а ещё перекладывает Коллета головой в сторону Локи, потому что тому явно неймется. Все дело в феромоне одного вида? Все дело в том, что Коллет Атакующий тоже? Локи не успевает понять, отдирает ли ладонь от лица сам или та опадает по резкой нужде колкого страха, заселяющего ему затылок — кровь малыша попадает в базу и Тюр приходит. Потому что Тюр следит. Потому что Тюр является Лаувейю верным псом… Это происходит в начале февраля. Конфликт с Джеймсом, или его истерия, или что угодно иное, или все же провокация самого Локи, которая к тому конфликту приводит — у Стива начинаются преждевременные роды. Стива увозят в больницу, Броку накладывают гипс на сломанные пальцы и до самого локтя, Коллету делают анализ крови. И его мутаген попадает в базу, а после… О чем ещё, о какой именно трагедии, что успевает случиться, Брок не рассказывает Локи? Стив выглядит, выглядит, выглядит спокойным. И не замечает вовсе, как Локи еле держится, чтобы не дернуться, не начать метаться в поисках телефона, не начать предпринимать — действия. Тюр ведь знает? Военный комплекс меняет профиль. Меняется ли что-то ещё, меняется ли ещё хоть что-нибудь — Коллет беззубо приоткрывает рот и хватает Стива за указательный палец, не пугаясь ни «козы», ни чего-либо иного. Будет ли бояться чего-то в будущем? Стив не видит, Стив смотрит лишь ему в глаза и улыбается мирной, безопасной и заполненной светом силы улыбкой. И Стив говорит: — Брок был там тоже… Не знаю даже, как они не подрались друг с другом, но все же. Тюр сказал, что удалит информацию о малыше и о том, что я являюсь переносчиком мутагена, из их базы. Ещё сказал, что впредь мне нужно быть аккуратнее, раз Коллет Атакующий, потому что есть люди, которые могут захотеть воспользоваться этим, — то, насколько сказочными кажутся его слова, не удастся передать, даже соединив предложения сотни языков в один текст. Локи приоткрывает рот, чувствуя нужду спросить что-то, и закрывает его, так и не спрашивая. С места не подскакивает. Не двигается. Так и смотрит на Стива, чувствуя, как эхо его слов скачет от одной стенки его сознания к другой: Тюр приходит за ними. Тюр сообщает, что обеспечил им безопасность. Тюр предупреждает. И Тюр же — просто уходит. Потому что все дело в Броке или же потому что это оказывается правильным? Вызнать этого не получится уже никогда, иной же вариант развития событий умирает, так и не родившись. Тот самый, в котором Брок устраивает кровавую бойню и убивает всех и каждого не давая не то что забрать Стива, не давая даже коснуться его. И это не является вопросом. И это не будет им никогда. А все же как так случается, что проклятье его имени оказывается подле Стива? Локи просто вдыхает и пару раз подёргивает плечом в попытке сбросить лишнее, в миг заселившее его тело напряжение. Здесь и сейчас Стив в безопасности. Здесь и сейчас Стив знает про мутационную триаду и вряд ли нарочно разыскивает Броку достаточно твердое объяснение в глазах Локи, но делает именно это — в момент прихода Тюра и после его ухода Стив вряд ли оставляет ему хотя бы единый шанс отмолчаться. Но рассказывает ли Брок о тех вещах, о тех пытках, от тех исследованиях, которые действительно происходили к югу от четвертого сектора, за окружной? Локи почти успевает достичь нервным импульсом мысли тех мышц, что отвергают за звучание голоса, когда Стив поднимает к нему глаза от Коллета и когда спрашивает: — Хочешь подержать его? — и тут же добавляет, видя, как Локи дергается: — Я не настаиваю, но, кажется, он хочет к тебе на ручки…       Это является правдой. Места для лжи просто не остается. Кто такой Тюр и кем является? Локи обещает простить его после собственной смерти и это обещание — клятва на буквальной, не единожды пролитой крови. Она будет вечной. Она останется бессмертной. В то время как Тюр оставляет Стива в покое, оставляет в покое Коллета и Брока не трогает. Потому что это оказывается правильным тогда или потому что он помнит, что к Броку лезть себе дороже? Спросить не удастся, не получится и просто не выйдет. Итог — является таковым. Но все же правда… С момента, как Стив приносит его, Коллет не замирает в собственных движениях ни на секунду. Локи смотрит в потолок — смотрит на светло-фиолетовые ползунки, что покачиваются вместе с чужими ногами, а ещё притворяется, будто бы не замечает.       Коллет тянется к нему маленькой ручкой снова, и снова, и снова. И головой крутит. И угукает в такт всем тем мыслям Локи, которых вовсе не слышит.       Взять его себе на мгновение, будто бы суррогат того, что никогда не сможет быть выбрано? Стив имеет в виду вовсе не это. Стив не издевается. И выжидает секунду, десяток, несколько следующих, потому что Локи случайно успевает забыть — что значит говорить и что значит двигаться. Они со Стивом вряд ли выглядят такими уж разными, поверх их тел точно найдется с десяток стикеров с одинаковыми пометками тех злых слов, которыми наделяют лишь омег, но единая разница, та разница, что является решающей прямо сейчас…       У Стива на руках Коллет.       У Локи внутри выжженное гормональное пепелище и сотни мертвых яйцеклеток.       У Коллета… Большие, тёмно-серые глаза и еле заметный пушок волос на голове. Он запрокидывает голову, пытаясь дотянуться до Локи собственным взглядом, и в сгустившемся молчании угукает именно ему на каком-то собственном, совершенно непонятном языке. Ещё вновь тянет ручку и хватается за рукав его черной толстовки. Локи опускает к нему глаза, видя слишком явно: малыш очень доволен. Мягкостью ткани или тем, что, наконец, смог дотянуться? Того самого «хорошо», которое произносит Локи, не слышит никто. Даже ему самому расслышать не удается, настолько тихо он говорит.       И Стив приходит в движение.       Мягкими, неторопливыми руками перекладывает Коллета на собственных руках, разворачивается корпусом, подбирая под себя одну ногу на сиденье дивана. Между делом — случайно задевает коленом бедро Локи сбоку. Но это не удар. Ничто из этого. Ничто из происходящего. Подобно тому дню, в котором Хелл врывается то ли в его квартиру, то ли в его жизнь? Благотворительный чек на крупную сумму оказывается правдой. Как и все то интервью, которое Локи читает, или не читает, или забывает вовсе. Найти во всем этом, во всем Хелле или во всем Стиве, великий смысл не получается совершенно, только все же базис остается неизменным — они знают. На самом деле, или всегда, или в каждый момент времени они всегда знают.       Что-то случилось? Что-то могло произойти? Оно происходит каждую секунду времени, сейчас же Стив разворачивается к нему, а после берет его за руку. Сжимает его ладонь в своей на долгий десяток секунд. Он медлит и не заметить этого не получается, и в той его медлительности так много безопасности, так много нежности… Понятность, прозрачность, мораль — Брок приводит Локи сюда, то ли издевкой, то ли насмешкой, но, впрочем, Брок просто знает.       Как обращаться с зайками.       Локи является таковым сейчас, Локи не будет таковым завтра — является ли тот факт, что Брок продолжает работать на него, признанием его силы? Для начала, в его паскудном признании никто не нуждается. Для середины, подобный концепт выдает ему слишком много власти, что слишком сильно смердит всем альфьим. И под конец — Локи кивает. Только после Стив поднимает его ладонь, дотягивая ее до Коллета. Только после Стив передает малыша ему в руки. В ответ на всю уязвимую боль, в ответ на каждое из слов, что Локи произносит, и в ответ на всю беззащитность — без желания уязвить его собственной радостью быть родителем Стив просто передает в руки Локи то, что является для него самым ценным.       То, что является для него таким же важным, какой для Локи является вся его ошарашенная, скорбящая о потерянном боль.       Обмен, равенство, отсутствие жестокости и понимание — они не такие уж отличные друг от друга, но в этой точке пространства их одинаковость расходится в разные стороны. Того, что есть у Стива, у Локи не будет. Того, что Локи получает не наградой, но будто бы наказанием, не будет у Стива… Наказанием за сопротивление? Наказанием за бунт, или за попытку спасти Бальдра, или за всю его работу, или просто за то, что он такой?! Коллет умещается в его руках идеально и замирает тут же, будто остолбенев. Его глаза приоткрываются шире, пока Локи напряженно каменеет в попытке понять, успел ли сделать что-то не так. Неправильно подложил руку, неправильно держит под головкой или малыш просто успел обкакаться… Все те принятые, чужие роды, что есть у самого Локи на счету, определенно являются качественным контраргументом, в то время как Коллет приоткрывает рот, вдыхает поглубже, а после тянет к нему ручку вновь.       В рассыпающемся гнетущем молчании и среди тишины Локи медленно опускает к нему голову, дает коснуться собственной щеки. Пальцы ни в рот, ни в нос, к счастью, ему никто не сует. Но краткая, все же болезненная мысль трогает сознание следом за детским прикосновением — если бы, если бы, если бы он знал этот итог, стал бы спасать Бальдра вновь?       Стив говорит негромко, почти шепотом:       — Он к Броку на руки никогда не идет. Только если тот двойной подавитель выпьет. Или если подгузники поменять надо… Возможно, все дело в мутагене, не знаю, но Коллет обожает, когда Брок меняет ему подгузники. Все футболки ему уже обоссал, — его интонация вздрагивает от затаенного смеха, Локи, не сдержавшись, фыркает следом. Представить сурового, каменно спокойного и воняющего детской мочой Брока с влажным пятном на груди оказывается вовсе не сложно. А все же много легче… Дело ведь именно в Бальдре? И за его спиной, и за тем его виском, к которому Лаувей приставляет дело, и за той его тайной о мутагене — десятки, сотни, тысячи и миллионы. Омеги. И беты. И альфы. Все те, кто уже бывал к югу от четвертого сектора, за окружной, и сгинул там. Все те, кто мог там оказаться. Каждый, каждый, каждый из тех, кто был бы убит желанием Лаувейя, когда наступил бы момент необходимости воевать, но, впрочем.       Когда кому-то просто захотелось бы этого слишком сильно.       Вытянуть войну из эфемерного уровня социума. Высосать ее из всей структурности дискриминации и разделения по половому признаку. Изъять ее из учебников по истории. Вытащить из ненасытного, уродливого и желающего лишь насилия сердца.       А после сделать реальностью.       Вот в чем был весь смысл. Вот ради чего — Лаувей жил. И дело было именно в Бальдре настолько же, насколько не было в нем никогда. И дело было во всех, дело было в каждом — настолько же, насколько оно было в Коллете. Малыш с геном Атакующего? И с папой-переносчиком. И с отцом-придурком. И с Броком, Защитником. Независимо от половой принадлежности, независимо от воспитания, независимо от любых иных факторов — в какой-то момент Коллет тоже оказался бы частью этого. Меньше ли, чем сам Локи, больше ли и смог бы так же долго бегать по единому, проторенному для него кругу… Это больше не является реальностью. Локи применяет феромон, спасая Бальдра. Локи применяет феромон, выигрывая время, необходимое, столь важное и значимое.       Лаувей — умирает.       Никто больше от его руки — не умрет.       Тюр забирает военный комплекс под собственную власть, взрывает его и меняет ему профиль. Среди большого мира альф, выстроенного для альф, среди того большого мира, где мира вовсе нет, становится на единый очаг насилия меньше. И в конечном итоге Бальдр не остается жив, но получает ещё сколько-то времени на то, чтобы ту жизнь выбрать.       Бесплодие? Локи позволяет себе смешок в ответ на слова Стива и прикрывает глаза, опуская голову ниже. Ладошка Коллета забирается к нему в волосы, угукая неразборчивым голосом, угукая незнакомым языком и, конечно же, хватаясь за пряди, но та мысль, что звучит вопросом у Локи в голове, разыскивает собственный ответ. Неутешительный, и трудный, а все равно слишком важный. Если бы он знал заранее, каков будет итог, он все равно оказался бы здесь, он все равно оказался бы таким и все равно чувствовал бы всю ту ошарашенную, скорбную боль.       Потому что иначе… Ни Бальдра, ни весь мир оставить рукам Лаувейя — не представлялось возможным.       — Брок рассказал тебе… Про военный комплекс? — вдохнув поглубже, Локи медленно поднимает голову, чуть морщится, когда Коллет случайно дергает ручкой. Ему явно не хочется выпускать ту черную прядь волос, что он успел хватануть, но никакого иного выбора у него не остается — сам Локи того выбора случайно не оставляет Стиву. Насколько верит, что Броку хватает такта умолчать о жестокости? Дело вряд ли в такте, или в тактичности, или в манерах, когда речь идет о том, что Брок отмалчивает, но именно здесь Стив точно имеет большую весомость. Его требования или его желание знать — Локи поднимает голову, находя его голубоглазый взгляд мгновенно. И тут же слыша:       — Да. Да, он рассказал мне всё, — суровая, жесткая интонация клубящего где-то внутри чужого тела гнева и бессмертная непримиримость. Стив поджимает губы, стискивает зубы в остром переживании. И кажется, будто даже его феромон вздрагивает где-то в пространстве рядом с Локи… Стоит Коллету угукнуть и повернуть к нему голову, заметив перемену в окружающем пространстве, как Стив тут же вздыхает. Поводит плечами, сбрасывая резко накатившее переживание, улыбается, дотягиваясь ладонью до малыша и поглаживая его по щеке. Его интонация возвращается к себе самой, когда он говорит вновь: — Брок знает, что я ненавижу эту его привычку постоянно все контролировать и держать при себе все тайны, и раз уж мы снова встретились… И раз уж Джеймс, к тому же… — мгновение гнева исчезает с глаз, но остается запертым где-то внутри, и Локи не спрашивает, Локи просто не нуждается в том, чтобы задавать любые вопросы: это переживание знакомо ему слишком хорошо, чтобы ещё что-то уточнять. В то время как все остальное… Определенно является не его делом? От легкой щекотки на шее Коллет звучно смеётся, покачивает головой и тут же обнаруживает те два шнурка, что тянутся от прорезей в основании капюшона Локи. Первый оказывается схвачен за мягкий кончик мгновенно и тут же тянется к беззубому рту. С улыбкой качнув головой, Стив так и не договаривает, вместо этого предлагая: — Ты голодный? Пойдем, я доделаю ужин. И заодно расскажу, если тебе интересно…       Та самая омежья дружба, которой Локи лишается случайно. Та самая дружба, среди которой от его бытности омегой никто не отворачивается и не говорит то и дело, подобно Сигюну или Бальдру — ему нужно меньше думать об этом. Ему нужно меньше надумывать. А ещё ему, желательно, поменьше обо всем этом говорить и… Все то, присутствия чего Локи не может вспомнить в собственной жизни — Стив светится изнутри теплым, почти видимым светом силы, а ещё признает и словами, и без: тот мир, в котором они живут, существует.       Замалчивать его невозможно так же, как притворяться будто его не существует.       Но говорить о нем, видеть его, признавать его и пытаться его изменить настолько, насколько возможно — Стив смотрит на него именно так.       Локи все же соглашается. В реальном интересе не признается так же, как не произносит вслух о важности знать, что Стив в безопасности рядом с Джеймсом — просто соглашается. И тогда Стив уходит в зону кухни. Надевает нежно-голубой фартук, который до этого был на Джеймсе, снова включает плиту. Он смотрит на то, как Локи перемещается с дивана за стол вместе с Коллетом, без любого напряжения, а ещё без страха. Успевает даже воды ему налить, но прежде успевает начать… Оказывается Джеймс младше его на на четыре года и они знакомы с самого детства. Где-то там, два десятка лет назад, их семьи живут в соседних частных домах в пригороде Плоешти и Джеймс с собственных пяти лет клянётся Стиву, что в любви, что в верности, что сыграть с ним свадьбу, когда они оба вырастут. Стив, конечно же, вырастает быстрее, хотя бы потому что он старше, но ни это, ни что-либо иное определенно не мешает Джеймсу ухаживать за ним.       В шесть он носит ему волчьи ягоды из пролеска рядом с домом, не зная, что они ядовиты.       В восемь за лето успевает ободрать всю папину клумбу, задаривая Стива цветами.       В одиннадцать пытается защитить его от какого-то засранца-альфы, с которым Стив тогда общается… То ли первая симпатия, то ли ошибочные, подростковые отношения. В собственные школьные годы Стив является любимчиком всех учителей и одним из самых красивых омег школы, но рассказывая о собственном решении согласиться встречаться с одним из одноклассников теперь уже, пятнадцать лет спустя, лишь кривит губы. Перечислять всех тех бесконечных причин, начиная от неуважения и заканчивая какими-то требованиями заняться сексом, ему так и не приходится, Локи же не расспрашивает вовсе, но слушает, вновь и вновь напоминая себе не приоткрывать рот. От каждой истории из тех, в которых семья Стива любит и оберегает его? Или о том маленьком, одиннадцатилетнем Джеймсе, о том Джеймсе ещё до становления, который видит, как к дому Стива приходит альфа и как они ругаются на крыльце? Джеймс тогда вступается за Стива и знатно получается по носу, Локи же здесь и сейчас — очень пытается не выглядеть так, будто голодно впитывает.       Та чужая жизнь, что является омежьей тоже, при том оказываясь много более безопасной… Все то чужое детство без насилия и жестокости… Каждое новое слово из тех, что произносит Стив, ранит мелочной завистью не столь сильно, много больше вызывая интерес — как все оказывается таковым, как все обращается той реальностью, что есть теперь.       В одиннадцать Джеймсу ломает нос шестнадцатилетний здоровяк-альфа и за это Стив ломает ему обе ноги. Обвинения никто не выдвигает. Джеймс — так и не ревет, но зато получает всю ту бесконечную заботу, что, вероятно, рождается вместе со Стивом, потому что именно он вправляет Джеймсу нос, едет с ним в больницу и привозит его назад. Встречаться они, правда, так и не начинают.       И когда Стиву исполняется восемнадцать, он уезжает учиться на актера в университет в Бухаресте. И тогда же Джеймс ему обещает вновь — придет день и они сойдутся, и у них будет семья, и они заключат брак.       Проходит, правда, больше десятка лет, но этого так и не случается… Локи не задаёт неуместных вопросов, оставляя то лишь мыслью. Стив ведь разумен и имеет право выбирать? По итогу выбирает и правда, но судя по тому, с какой нежностью то и дело смотрит на прикорнувшего у Локи на руках Коллета, выбирает он явно не Джеймса. И даже вряд ли Брока… С Броком они встречаются случайно — его, паршивца и ублюдка, приглашают на съемочную площадку, чтобы он поставил Стиву удары для одной из сцен в том фильме про супергероев, в котором Стив снимается в двадцать два года. И не приглашают вовсе, чтобы Брок обеспечивал ему безопасность, но по очевидно врожденной привычке Брок успевает подчистить ту охрану Стива, которая ставит в его трейлере скрытую камеру, собираясь после продать видеозаписи за дорого. У Локи, конечно, появляется пара-тройка вопросов о том, как Брок вообще может кому-то понравиться, но со Стивом случается именно это.       Так же непроизвольно, как и очередное расставание.       Так же намеренно, как и очередная встреча с Джеймсом с пару лет спустя…       Вся его история, вся их история — Стив рассказывает все это, заканчивая ту готовку, которую начал не он, и даже успевая вновь унести уснувшего Коллета в спальню. Они садятся ужинать, и мясо, приготовленное Джеймсом, оказывается чрезвычайно вкусным. Настолько, что даже вынуждает Локи заметить весь собственный голод и каждое, каждое, каждое из тех телесных ощущений, что блокируются известием: он не умирает. Он будет жить. Он будет на гормональных препаратах до конца той самой жизни. Собственной или принадлежащей Стиву, который знает об изменах Джеймса? На самом делаете измен не существует так же, как и реального равноправия. Но после того, как приходит Брок, выясняется банальное — у Джеймса мутаген Разведчика. И ему нравятся альфы. И каждый раз из тех, когда он пахнет омегами, является лишь осадком очередной его случайной, непреднамеренной и неосознанной попытки понравиться, понравиться, понравиться… Стив рассказывает об этом без злобы и без мелькающей в глазах боли. В то время как сам Локи, уже уложив приборы поверх опустевшей тарелки, произносит вовсе не по этой причине:       — Я должен извиниться перед ним… Перед Джеймсом, — та самая мысль, то самое, зудящее размышление, что остается подле него на часы, он прорывается в звучное пространство сейчас, почти четыре месяца спустя, а может и меньше, и Стив тут же фыркает смешливо. Качает головой, следом покачивая вилкой с наколотым на зубчики кусочком мяса, и откликается:       — Ох, можешь не утруждаться, если не хочешь. Ты не сказал ему ничего из того, что не было бы правдой, — он звучит столь флегматично и расслабленно, будто бы вовсе не обвиняет — это является правдой. Будто бы Локи не вмешивается? Будто бы не одергивает Джеймса и будто бы то не влияет на будущее, в котором они о Стивом ругаются? Стив выглядит так, словно ответ является очевидным, и со вкусом съедает кусочек мяса. Прикрывает глаза на миг удовольствия, а после указывает уже пустой вилкой на Локи. Пожав плечами, произносит с неожиданной, но слишком присущей ему твердостью: — Течки, гормональные всплески, возбуждение… Им нравится думать, что они контролируют это так же, как контролируют нас, но это неправда и никогда не будет правдой. Странно извиняться за то, кто ты есть и каким тебя создала природа, разве нет? — как все то сосуществует в нем, как все оно сплетается, поддерживая теплый, почти видимый свет, что исходит от него… Представить, насколько послушным рядом с ним может быть Брок, оказывается не столь сложно, но отнюдь не потому что семейная жизнь может сделать ублюдка мягче или вне работы он является таковым — потому что Стив такой. Улыбчивый, нежный и плавкий, но любое столкновение с той сталью, что есть у него внутри, всегда оказывается болезненным. Локи не приходится сомневаться в этом. И это внушает уважение без любых усилий. И это же внушает не зависть, но желание, жажду и веру — однажды, быть может, ему удастся дорасти. Однажды, быть может, придет день… Не тот, в котором он обретет семью. Не тот, в котором он обретет подобный дом с запахом вкуснопахнущего ужина и тремя полотенцами разных цветов в ванне. Но себя самого и все себе присущее — подобно тому, как оно уживается у Стива внутри. Когда он улыбается и мягко гладит его по волосам, утешая без слезной, омерзительной жалости. Когда его лицо ожесточается резко, на беспринципный миг, стоит речи зайти о тех вещах, что существовали к югу от четвертого сектора, за окружной. Уложив вилку на тарелку, Стив добавляет чуть мягче: — К тому же, буду честен, если бы Джеймс сам рассказал мне о том, чего ему не хватает, ничего этого бы вообще не случилось. А он думал, что я его не приму… — не именно мутаген, не именно ориентацию, но его всего. Того одиннадцатилетнего альфу, который стремглав вылетает из собственного дома и несется к порогу чужого, потому что на том пороге Стив не желает говорить, но все его нежелание меркнет перед потребностью шестнадцатилетнего ублюдка обсудить, добиться согласия, добиться просто или просто добить? Тот одиннадцатилетний альфа получает сломанный нос и восторженными глазами смотрит на то, в какое бешенство это приводит Стива, а ещё с гордостью смотрит как шестнадцатилетний ублюдок получает перелом двух ног — об этом Стив рассказывает тоже. И улыбается, но без любого смущения. Без стеснения. И без сомнений: омегам ведь не положено? Многое. Или почти все. И точно всегда. Но Стив делает все равно — так, как считает нужным. Это позволяет ему завоевать миллионы сердец всех тех, кто любит его актерское мастерство, его фильмы, а ещё его самого. Это же, вероятно, позволяет ему впустить в его сердце Джеймса сквозь все подозрения в изменах. Это же, вероятно, позволяет ему впустить Брока… Локи так и не произносит ни единого слова о том, насколько, как ему кажется, это является сомнительной идеей. Будто читая его мысли, Стив говорит неожиданно: — Хорошо, что Брок так вовремя объявился. Поганец он, конечно, но я люблю, когда он приходит… Ему всегда удается как-то всё так ловко разрулить, — его улыбка становится мирной, удовлетворенной. И сам он откидывается на спинку стула. Сыто потягивается, не поднимая рук. Локи удается сдержаться и не закатить глаза — благодаря этому уже миг спустя не приходится извиняться. Потому что звучит: — Я скучал по нему временами. Джеймсу не говорил, но все равно скучал иногда… Есть в нем что-то такое…       Чуть тише. Много мягче. И с какой-то затаенной радостью. Будто бы важное, важное, важное и сокровенное желание однажды исполняется? Локи сдерживает множество слов в отношении Брока, Локи сдерживает даже себя, но стоит Стиву замереть в собственной попытке подобрать слова, как определение вылетает меж его губ само собой:       — Ублюдское? — вопросительная интонация явно является лишней, но ради такта, ради каких-то там манер Локи все же добавляет ее. Ожидает от Стива смеха, потому что ожидает от него много и разного, потому что ожидает от него вряд ли больше, чем от кого-то иного, будь тот омегой, или бетой, или альфой — Стив не смеётся. Лишь хмыкает, покачивает головой задумчиво. Он ведь понимает? Он ведь видит это тоже? Брок является инструментом много больше, чем является альфой, но все то альфье остается присуще ему. Он есть власть. Он есть контроль. Он существует — не ради того, чтобы забирать свободу, но до любого равенства с другими ему много дальше, чем даже до Луны, что реальной, что метафорической.       И сколько бы разговоров между ними ни было, каждый раз, когда Локи будет спрашивать у него:       — Это всё?       Брок будет лгать, отвечая:       — Да.       И вновь и вновь будет оставаться что-то ещё. Не застарелое, но новое, не столь большой давности. Вроде того, что Стив знает о мутационной триаде? Это есть Брок. И, вероятно, Локи будет хотеть уволить его до бесконечности, но в этот раз — лишь в этот раз, — он соглашается: знание Стива о мутационной триаде является больше его личным, чем принадлежащим Локи. А все же Тюр… Локи кратко, с вялым раздражением поводит носом, обещая себе подумать об этом в каком-нибудь новом дне, когда Брок проебется опять. Стив же говорит:       — Ага… Это притягивает, — и поверить ему так же легко, как и невозможно. Ему нравится это? Ему интересно это? Он вряд ли врет, потому что выглядит честным, и Локи позволяет себе мысленно согласиться, но ни принять, ни понять не получается. Быть в романтических отношениях с кем-то вроде Брока… От единой мысли об этом ему хочется скривиться и поэтому он тут же между делом отворачивается. Задевает взглядом нежно-голубой фартук, сброшенный Стивом на стул по правую руку от него. И тут же слышит неожиданное, встрепенувшееся: — Ой, кстати. Как тебе моя идея с машиной? С той, которую ты в феврале разбил.       Его рот приоткрывается даже до того, как сам Локи оборачивается назад. Спрятать удивления не получается. Стив ведь знает о том, что случилось между ними с Тором? О Торе они не говорят. Тора не существует. Эта история — закончилась. Главы дописаны, книга дочитана и закрыта. На полку не убрана — вскоре будет сожжена. Ровно в тот день, когда привычка по нему себя изживет. Ровно в тот день, когда Локи перестанет принюхиваться к запаху свежей, теплой выпечки. Или перестанет вспоминать все то удовольствие то ли от разговоров, то ли от совместного времяпрепровождения, то ли от поцелуев? Тор приучает его к собственным рукам много в меньшей степени, чем приучает к себе, и, пожалуй, Локи может сказать все ещё — он знает его.       Но все же — его больше не существует.       Любой разговор о нем, любое обсуждение или все те советы, в которых Локи не нуждается, потому что поменять что-либо не представляется возможным… Вместо этого они говорят о Джеймсе. Они говорят о Броке. Но все же говорят о Стиве и Стив рассказывает — о себе, о себе, о себе. А ещё признается: та идея принадлежала ему.       — Это была твоя идея? — Локи спрашивает все равно, чувствуя себя глупым болванчиком, у которого не получается ещё два десятка минут назад сложить два идеально подходящих друг другу пазла. Стив ведь сам рассказывает? Через пару лет после встречи с Броком и до того, как Джеймс находит его сам, он встречается с каким-то альфой. Тоже актер. Почти того же возраста, что и сам Стив. Отношениями, правда, омега это так и не называет — лишь краткий роман, оказывающийся по итогу одним из тех самых, худших, решений.       Как только сомнительный, не подающий никаких надежд альфа получает четкий отказ в дальнейшем взаимодействии, десяток интимных фотографий Стива оказываются проданы одному из издательств Бухареста.       Нюдсы или просто сделанные во время секса фотографии. Вся уязвимость. Вся телесность. Все то личное — оно оказывается слито в сеть. Стива не отменяют лишь по причине не столь большого возраста самой культуры отмены, но интернет заполняется обвинениями и осуждением настолько же, насколько его личная почта заполняется десятками предложений. Роль за секс, деньги за секс, предложения сняться в порно… Вся омежья сексуальность — является не меньшим товаром, чем омега в принципе. Тот всплеск информационного шума Локи упускает лишь по причине собственного подросткового возраста, но Брок — не упускает ничего.       Попав в поле его зрения единожды и понравившись ему, что угодно оказывается там навсегда.       Стив ведь сам рассказывает? У Локи не получается сложить кусочки пазла тогда, пару десятков минут назад, сейчас же они складываются идеально. И Стив смеётся ему в ответ без злобы и без надменности. Смеётся, говоря:       — Это было сумасшествие какое-то, ахахах, — вся та его легкость после всего того, с чем ему удается столкнуться… Когда поднимается волна информационного шума, Брок приходит к нему не для того, чтобы предложить помощь, но для того, чтобы спросить разрешения — сжечь ублюдку его вилу в Италии, сжечь всю его карьеру, а после сжечь его самого. Это определенно является оправданным, пускай и является обыденной, бездарной местью. Это определенно является всем тем корректным ответом на причиненный вред, пускай даже Локи отмалчивает каждое подобное слов, пока Стив рассказывает ему об этом. Два десятка минут назад? Несколько лет назад он отказывает Броку в любом насилии, выпрашивая лишь одно — машину. И биту. И возможность разбить чужой кусок металла вдребезги. Догадаться о том, что случившееся в феврале может принадлежать в собственном зародыше ему, слишком просто… Локи не догадывается тогда. Локи смотрит прямо на него сейчас, слишком хорошо помня саму историю: Брок привозит чужую машину, Стив разбивает ее и возвращает хозяину, а после дает интервью и проезжается словами, будто катком бетоноукладчика, по каждому обвинению в распущенности, по всем омерзительным предложениям, что прилетают ему на электронную почту, и по самой концепции — на самом деле омежья сексуальность не является тем, что можно купить за деньги. На самом деле омежья сексуальность является такой же, как и любая иная, но социальный конструкт выкачивает из нее миллиарды ежегодно, низводя половое разделение до альф и тех, кто является категорией порно. Омеги или беты? Нет-нет, молодые или взрослые, стройные или полные, с задницами побольше, с задницами поменьше, беременные, накачанные или с детскими, миловидными личиками. Просто категория. Обезличенная. Лишенная человека, оставившая — тело. Не телесность. Вот чем заканчивается та история, что точно должна бы в реальном мире оставить Стива без ролей, без популярности, без аудитории поклонников и без денег. Он остается со всем — и омеги со всего мира поддерживают его. Коллеги, поклонники, просто публичные личности и селебрити. Все то ответное насилие, которое ему предлагает Брок, не является обязательным. Все то насилие, которое Брок предлагает Локи… Со смехом зажмурившись, Стив покачивает головой, проходится пальцами сквозь собственные светлые волосы. А после открывает глаза, говоря с улыбкой: — Брок тогда вернулся сам не свой. Он был так сильно расстроен… Весь вечер ходил, рычал тут и там по углам. Почти на Коллета сорвался, и я его одернул, конечно, чуть не поругались из-за этого, — его глаза почти переливаются радостью, но в ней нет никакой злобы. В ней нет жестокости. Локи же смотрит на него, и он может представить многое, он точно может вообразить, как Брок сменяет одну обоссанную футболку на другую, он точно может вообразить, как Брок разыскивает среди Бухареста Джеймса, как привлекает его и оказывается привлечен сам, а после притаскивает дурня к Стиву и заставляет обсуждать и разбираться… Потому что он делает это. Но все же Брок, который просит помощи — Локи забывает закрыть рот, не успевая заметить, как его брови приподнимаются в том же удивлении, что плещется в глазах. А после Стив говорит: — Он волновался за тебя. Волновался, что совершенно не знает, как тебе помочь со всем этим… Ей-богу, сколько я с ним знаком, я никогда не видел его таким довольным, как в момент, когда предложил ему пригнать тебе какую-нибудь машину, похожую на машину Тора.       Все то, что важно для него… Он есть альфа и он есть инструмент. Но он же является тем, кто умеет — обращаться с зайками. И то, насколько этот его навык ценен для него, то насколько ценна для него его работа или даже существование рядом с Локи. Его верность — является фактом.       Но если он проебется опять — он будет уволен с концами. Потому что иначе эти правила не работают и работать не будут никогда. Они должны быть крепки. Они не должны иметь полумер. Разговоры разговорами — нового шанса уже не будет. И Брок знает об этом. Локи же вздыхает, произнося вовсе не то, о чем мыслит:       — Даже гадать не хочу, как он бесился после того, как я в него выстрелил, — или все же, когда уволил? Стив говорит именно об этом, но говорит — Брок волновался. Ходил, и, вероятно, пиздел беспрестанно, а, быть может, молчал, но ни единого слова о том, что он злился за потерянную работу — вот чего не звучит. И вот что является тем, что Стив вряд ли стал бы прятать. Это было или этого не было? Как бы там ни было, Брок волновался и это точно было ведущим.       Точно так же, как сегодня.       Точно так же, как во всех предыдущих днях всех принесенных яблок, шоколадок и рассказов об обосранных подгузниках.       — Ой, ерунда. Пулю вытащили, зашили и посадили на больничный. На нем все заживает, как на дворовой собаке, — махнув рукой в его сторону, Стив смешливо фыркает и поднимается из-за стола. Тянется вперёд, подхватывая одновременно и свою опустевшую тарелку, и ту, что стоит перед Локи. — Быть может, это и привлекает… Сложно представить ситуацию, в которой он, ну, знаешь, сдается или типа того, — добавив пару слов между делом, Стив пожимает плечами, укладывает тарелки друг поверх друга, собирая вилки на верхней. Но отступить от стола так и не успевает, добавляя: — Джеймс говорит, что временами это его, правда, немного пугает, ахахах, но все же…       Он морщится смешливо, покачивает головой. Локи задевает взглядом тоже, но в том взгляде не появляется ни жалости, ни единого намёка — Тора больше не существует. У Локи был брачный контракт, теперь Локи свободен. Эта история закончилась. И Стив не спрашивает. Брок ведь рассказывает ему и об этом тоже? Локи пожимает плечами, не собираясь ни спрашивать, ни произносить чужого имени, желательно, никогда больше. Случайно выпускает меж приоткрывшихся губ другое:       — Брок же знает, что вы вдвоем, ну… — за той свободой, которую ему предоставляет вся видимая, ощутимая почти на кончиках пальцев легкость Стива уже во второй раз не удается удержать язык за зубами. На первый, о врожденном ублюдстве Брока, Стив не реагирует. На второй и нынешний — замирает. Медленно опускает тарелки назад на поверхность стола. Его лицо выравнивается от эмоций постепенно и где-то среди того мимического движения Локи говорит: — Это, наверное, не мое дело. Извини.       Торопливость пробивается сама собой ничуть не в меньшей степени, чем вся та реакция его сознания на предоставленную свободу… Потому что Брок инструмент. Потому что Брок дурак. Потому что ему можно приписать множество эпитетов, но все же самым важным будет иное — он влюбляется, как подросток, сколько бы лет ему ни было, а после ничего не складывается. И где-то в том самом «после» он рассказывает сухо и кратко — как это было. Как оно настигло его однажды, как оно покинуло его… Локи был бы рад уволить его хоть сейчас, хоть вчера, хоть завтра настолько же, насколько никогда не собирался признаваться: если бы для этого придурка с его беспрестанным пиздежом и необходимостью постоянно что-то утаивать где-нибудь нашлось место, это было бы хорошо.       Был бы Локи рад за него? Узнать этого в каком-то будущем не удастся точно, потому что Стив говорит уже:       — Мы втроем теперь. Нужно будет какое-то время, чтобы пообвыкнуться, это да. И к тому же, у нас ещё и Коллет есть, но в остальном… — и вновь, и опять, и снова. Выражение его лица, его интонация, сам звук его голоса — он не предполагает и не нуждается в надежде. Он уже все решил. Они, вероятно, уже даже все обсудили. И будет — именно так, как Стив звучит, как спокойно и гордо распрямляет спину. На единый миг он не ощущается омегой вовсе, не ощущается никем и ничем, лишь суверенная, взвешенная взрослость и непримиримость. То, что Броку нравится в нём? То, что, вероятно, удержит все цельным, когда оно начнёт разваливаться и когда Брок откажется произносить уже отзвучавшее в этом вечере: он не знает, что делать. Качнув головой и отведя спокойный, крепкий взгляд куда-то в сторону, Стив пару раз сжимает ладонь в кулак, вряд ли замечая это движение. И подхватывает тарелки вновь, добавляя уже по ходу к раковине: — Не беспокойся за него. Мы с Джеймсом позаботимся о нем там, где он не сможет позаботиться о себе сам, — и вспоминать вовсе не хочется, но ему самому вспоминается все равно: тот самый Тор, которого Хелл пытается вытравить прочь отовсюду репликой феромона Джейна. Тот самый вечер. Вся та ночь. И сам миг слишком уязвимого откровения — когда Локи предлагает собственную помощь лишь по банальной, обычной причине. Ему просто хочется, чтобы Тор был в порядке. Ему просто хочется, чтобы Тор не чувствовал этот острый, режущий страх. И он может помочь — он помогает, не прося взамен ничего. Стив звучит будто бы так же. Ещё, конечно же, с твердостью. Они ведь говорят об альфах? И весь их мир, выстроенный для них, прославляет уже, а ещё будет прославлять в будущем — эмоциональную недоступность и монополию на ярость при полном подавлении уязвимости или беззащитности. Брок в подобном явно мог бы дать фору многим другим, но, впрочем… Как сильно Локи может ошибаться на его счет? Додумать ту мысль так и не получается. Щелкнув кнопкой электрического чайника, Стив оборачивается, неожиданно предлагая: — Не хочешь сходить куда-нибудь на выходных со мной? По магазинам, или в кино, быть может… Я в кино сотню лет не был.       И это становится крайним, последним ударом в череде всех тех, которые этот омега вряд ли осуществляет в последние часы. Локи переводит к нему собственный застывший, задумчивый взгляд, прокручивает его слова в собственной голове вновь. И мелко, беспомощно улыбается, чувствуя, как острый, резкий виток боли жалит ему внутренности невыносимой агонией всего потерянного, всего того, что у него не было никогда, а после — расслабляется. Локи бормочет       — Да… Да, было бы хорошо.       И та улыбка, которую Стив отдает ему в ответ… Она не мотивирует. Она не заверяет его ни в чем. Но будто бы обещает: в следующий раз, что будет подобным или окажется хуже, они все же будут. Потому что они всегда знают, что случилось и что происходит. Потому что они здесь. Потому что их бесчисленное множество.       И по одиночке они сильны ничуть не меньше, чем вместе. И потому что именно в той силе кроется то, о чем никогда не говорит социальная риторика — быть омегой является гордостью, потому что быть омегой значит продолжать. Выстаивать. Бороться. И с теплом большого, полного любви и нежности сердца взращиваться вновь и вновь весь тот мир, что пытается разрушить чужая война.       Взращивать его. Поддерживать его. И делать все возможное, чтобы того мира было как можно больше, а очагов насилия — становилось все меньше, и меньше, и меньше, и… Однажды придет день, когда не останется ни одного. Они со Стивом доживут вряд ли. Но те будущие поколения, что будут после них, застанут этот день.       И будут знать. Потому что знают всегда.       Что случилось. Что произошло. Кто был повинен. Кто пострадал. И кто бился изо всех сил — чтобы не. ~~~       — Джакузи у тебя, конечно, охрененное. Можно будет как-нибудь арендовать?       Джеймс не выходит, скорее уж вываливается из пустого проема стены, ведущего в коридор, час назад, два часа назад и рассмеяться ему в ответ не получается. Быть гостеприимным соседом. Быть дружелюбным соседом. Быть или притворяться тем человеком, который не собирается продолжать? Никаких душевных посиделок у них так и не случается, пускай даже Брок отвечает Джеймсу насмешливое, вовсе не обременительное:       — Там не так удобно трахаться, как ты думаешь, Джеймс, — интонация его голоса меняется еле заметно, обретая не лживую насквозь покладистость, но определенное согласие. С обстоятельствами? С чужой историей? Или с тем фактом, что через неделю, месяц или полгода его вытурят взашей из безопасного места чужого семейного счастья? Все то, что Тор знает о нем, и все то, что Тор знает о Джеймсе — каждое мгновение этого оказывается не то чтобы ложью, но незаконченным пазлом с парой сотен недостающих деталей.       Он определенно не стремится добрать их, потому что ему плевать.       И все же ему — не то чтобы кто-то оставляет хотя бы единый выбор.       Брок с Джеймсом засиживаются у него на час, на два или даже на два с половиной, заполняя все отсутствии его реального гостеприимства собственным… Дружелюбием? Болтовней или пиздежом? Чем-то, чему не удается дать название. Чем-то, что не удается заключить в рамки. Брок напрашивается на ужин за них обоих, обходя по окружности все то требование о чаепитие, которое не является просьбой и звучит ещё среди коридора этажа. Джеймс явно хочет напроситься тоже, но все ещё осторожничает, потому что слишком хорошо помнит — та самая последняя их с Тором встреча закончилась достаточно гладко и совершенно не мирно.       Стив пострадал? Стиву было жить с этим так же, как самому Тору было жить с его пластиковыми, пластмассовыми улыбками, но, впрочем, их значимость в его жизни определенно была переоценена. И весь тот мир, что был вокруг… Это было базисом. Единая альфья ошибка перечеркивала любую доблесть и любую честь одномоментно, становясь клеймом порицания, или осуждения, или отмены перед лицом любого сообщества. Исключение из группы. Отвержение. И ни единого вопроса: было ли это ошибкой в действительности?       Тор не мыслит подобным образом, выбирая продолжать ещё за долгие, заполненные работой дни до того, как находит двух играющих в UNO бродяг в коридоре этажа. По итогу они же готовят и ему, и себе ужин в его кухне. По итогу они задерживаются в его квартире на час, на два или даже на два с половиной, а ещё продолжают тоже — но лишь играть в свое цветастое UNO. Их присутствие перестает мозолить глаз достаточно быстро, пускай смириться так и не удается. Брок ничего не скажет? А если надавить? А если ударить побольнее? С момента, как Джеймс возвращается, они больше не говорят о Локи. Обсуждают политику, трогают какой-то из лап бродячего пса по имени Джеймс тему фондового рынка. Он жалуется чуть ли не слезно о том, как всирает крупную сумму, вложившись в биткоин, на что Брок отвечает спокойно — всем правит нефть, золото же выдает защиту. Все то его спокойствие, или вся та его надменность, или что-то иное явно встает Джеймсу поперек горла, но стоит Броку назвать пятизначную сумму, которую он ежегодно получает с дивидендов, как он оказывается ничуть не милосердно и очень даже настойчиво послан нахуй.       Посмеивается хитро, самодовольно все равно, наплевав на то собственное веселье, которое нахохлившийся Джеймс не разделяет.       Тор — просто отмалчивается. Добрать недостающие пазлы не пытается и добирает их все равно. Ведет диалог, обсуждение, рассуждение, но молча осмысляет. Что-то неутешительное? Что-то грядущее? Если котировки OdinsonGroup просядут на десять процентов с этим можно будет жить — «если» является формальностью здесь. Или там, где им обеспечено падение на двадцать процентов. Или там, где их ждёт падение на всю тридцатку.       Если стоимость активов упадёт сильнее, то сможет добраться и до пятидесяти, потому что подавляющее большинство частных инвесторов являются тупоголовым стадом, ведомым инстинктом толпы. Почти никто не смотрит на фундаментальные показатели. Кто-то — знатно заработает на просадке. Но падение стоимости акций уже на восемьдесят процентов они, конечно же, не вывезут. Им в сентябре ещё выплачивать закрытие одних облигаций. И в апреле будущего года закрывать другие. Все те деньги, деньги, деньги — где они смогут взять их? Самым важным является безусловная любовь и благодаря ей его, Тора, родители спят спокойно, пока ему с легкой, не столь настойчивой злобливостью хотелось бы видеть, как Альферд не звонит, не пишет — приезжает сам.       Будет ли он зол?       Тор продолжит так же, как продолжает уже.       И смотреть на то, как перепуганные крысы бегут с ничуть не тонущего корабля, не желает — будет смотреть. Когда день придет. Когда настанет момент. Ему простят ошибку? Он не станет называть это так. У него все в порядке. В то UNO, в которое его втягивают сыграть, он, правда, проигрывает раз шесть и даже тот факт, что Джеймс проигрывает тоже, вовсе не помогает. Брок просто выигрывает. И по итогу, уже выпроваживая их за дверь, понять у Тора так и не получается: хочется ему въебать или все же потребовать рассказать свой секрет.       Обо всех победах, или обо всех сражениях, или о чем-то ещё, влияющем, значимом — Тор так и не спрашивает. Но все же замечает банальное: на Джеймса Брок то ли не нападает собственным существованием вовсе, то ли в разы меньше, чем на всех остальных. Именно на тех, с кем знаком, или просто на весь мир? Они уходят от него сытые, довольные, победившие и проигравшие через час, через два или даже через два с половиной, но речи о Локи больше так и не заходит.       Тор соглашается с подобным положением дел без желания.       Тор закрывает за ними дверь, клятвенно обещая себе, что не будет стоять у дверного глазка и высматривать чужой уход из квартиры Стива.       Как у него дела и все ли у него в порядке — все те обещания и все те клятвы, что Тор давал когда-либо, помечаются знаком вопроса. Та клятва, которую дает сейчас, помечается им же. Притвориться, будто он не волнуется, притвориться, будто его не касается, или все же быть тем, кому плевать? Он остается у двери, опускается на пол и усаживается подле нее, откидываясь на поверхность спиной. Сгибает ноги, укладывает предплечья на колени. Слышит, как в тишине коридора этажа закрывается дверь чужой квартиры. Слышит всю ту тишину, которая сгущается, и откидывается затылком на дверь, поднимая подбородок чуть выше, будто в желании слышать больше.       Гнетущая, гнетущая, гнетущая тишина? Обычная. Сгустившаяся.       Но — Броку придется, придется, придется отвезти Локи назад, потому что при нынешнем положении дел Локи не поедет на такси и пешком не пойдет. Чувствует ли себя в безопасности? Спит ли спокойно? А, впрочем — что, блять, случилось и что происходит? Тор просто остается сидеть подле двери в том безмолвии, что воцаряется в его квартире. Съехавший Фандрал. Или вступивший в отношения Нат. Брок с Джеймсом уходят, до этого не отдавая ему ничего из того, что на самом деле Тору не нужно. Какая-то поддержка присутствием, какое-то утешение боли, какое-то большее спокойствие… Он спокоен и так. У него все хорошо. И вся его жизнь в порядке.       Тоска или ожидание знаменательного дня? Сначала он продолжит, после он будет разбираться с теми новыми обстоятельствами, которые получит в собственные руки, но ничто из того, что он сделает, никогда не будет сделано во имя чужого одобрения или во имя омеги. Локи ведь понравиться… Локи может сходить нахуй — этой власти он не получит. Она ему и не нужна ведь, ему никогда не было нужно ничто из того, что у Тора было, но так или иначе — он, кто-то другой, спокойный родительский сон, вещи, которые важны, вещи, которые имеют ценность, или реакция Фандрала. Ничто из этого. Ничто иное.       Сдаться перед лицом чужого давления — не представляется возможным. Тор знает, что ему нужно. Тор знает, что он должен продолжить и он будет продолжать, и, конечно же, ох, конечно же, они побегут подобно крысам, ошибка обратится чужим осуждением и отменой… Если уйдёт один альфа из совета директоров, с этим можно будет жить — если уйдут все, Тор откажется умирать. Суть ведь именно в этом?       Они покажут, насколько трусливо их гнилое нутро. Они расскажут собственным побегом во всеуслышание: на самом деле им было плевать, на чьей крови зарабатываются их деньги, но ровно до момента, в котором то может грозить им проблемами.       Никто ведь не любит проблем? Брок с Джеймсом уходят, Тор клянётся себе не караулить Локи у дверного глазка, но уйти от двери оказывается невыносимо, до жестокости сложно и поэтому он остается. Опускается на пол. Откидывается на ту дверь, что не запирает на ключ, спиной. Везение, везение, везение — становится отрицаемой концепцией. Удачи не существует. Быть может, награда? Проходит десяток минут, два десятка минут, а может и целый век его молчаливого, бодрствующего ожидания, когда шум чужой, вновь открывшейся двери не заставляет его вздрогнуть. Стив прощается с Локи. Брок говорит, что какой-то Джек, вероятно, кто-то из групп быстрого реагирования, вероятно, кто-то из наиболее доверенных лиц, ждёт Локи не парковке.       Нужна лишь малость — попросить у Нила записи с камер, разыскать автомобильный номер, а после… Пробить по базе за какую-нибудь мелочную, незначительную взятку? Тор знает, где Локи живет, и так. У Тора есть эта информация. У Тора есть все, что может быть необходимо ему, так же, как есть и знание — в том частном доме, стоящем среди частного сектора в центре Бухареста, ему делать нечего. Ему нет туда хода. Его туда не пригласят и не пустят.       Там живет мир.       Он — продолжает свою войну уже и будет продолжать ее.       Подмена понятий или близость концепций: воевать ради мира то же самое, что трахаться ради девственности, и они занимаются этим, или они занимаются чем-то иным, или они осуществляют что-то среднее, но, впрочем. Они просто пытаются делать то, что могут, ровно там, где они есть. Брок, например, побеждает в UNO так же часто, как и среди собственной реальности. Тор просто остается сидеть у двери и не получает никакой награды, но дожидается. Он слышит, как среди коридора открывается чужая дверь, почему-то теряя звук голоса Локи. Он просто отмалчивается или говорит слишком тихо?       Тор продолжает спать в той спальне, которая никогда уже не станет частью его владений. Меченая, или проклятая, или просто чужая территория. Она не пахнет ничем. Тор просто продолжает.       И Тор ждёт.       Это — не является наградой и никогда не станет ею, для боли же просто не остается места. Все то место, каждый кусочек пространства у него внутри заполняется злобой и устремленностью. Им ведь так сладко спится, правда? Чужая дверь открывается, звучат прощания и инструкции, а после дверь закрывается. Шагов Локи расслышать не удается. И очень хочется верить, что он не крадется прочь, очень хочется верить, что какой-то выложенный ими за все месяцы подле друг друга фундамент ещё остается жив, но все же — что есть вера? Тор не делает ни единого движения, слыша слишком отчетливо: меньше чем в метре, по ту сторону двери, вот оно где, вот же оно, совсем близко.       Все то, что добьёт его качественную жизнь на восьмерку до десятки идеальности. Все то, самое лучшее, самое увлекательное, самое интересно и столь исключительно умещающееся в пространствах любых размеров. Как ему удается это, а? Быть много больше, чем кажется на первый взгляд… Его зовут Локи. И Тор не вздрагивает, когда открывает дверь той квартиры, из которой он выходит, так же, как не вздрагивает, чувствуя тонкую, слишком знакомую нить феромона, просачивающуюся сквозь замочную скважину.       Лавовая волна, что сжигает все на своем пути, добирается до самого гнилого нутра, снимая плоть лоскутами, а после выжигает и его.       Плюющееся раскалённой магмой вулканическое жерло.       Очищающее пламя присутствия… Локи останавливается по ту сторону двери или это является галлюцинацией. Тору действительно слышится шорох его ладони, прохладной, светлой кожи ладони, по поверхности двери или это лишь морок того сна, который ему приходится отложить из-за присутствия не то чтобы желанных, скорее вынужденных гостей. Что случается, что происходит, чем является реальность, но, впрочем, феромон, та самая нить запаха — Тор чувствует ее. Она жива. И Локи возвращает себе то, что принадлежит ему по праву.       Какую-то часть из этого.       Тор не дергается вовсе. Не успевает ни испугаться. Ни даже осмыслить. Все те обещания и все те клятвы, которые он дает другим, которые он дает себе… Какова стоимость? Сколько нулей у этого чека? Перед его глазами кусок освещённой гостиной, внутренний коридор квартиры, убегающий вглубь, а ещё тишина, но присутствие — той нити чужого запаха, что не исчезает. Она становится плотнее в воздухе с каждой новой секундой. Ему же явно стоит лишь открыть дверь…       Подняться с пола, повернуться лицом, открыть дверь — ничего не случится. Ничего не произойдет. Ничего из того, что могло бы быть у него, прямо здесь и прямо сейчас не существует. Десятка идеальности является ситуативной фикцией. Восьмерка качества имеет больше прав и больше весомости. Он же так и остается сидеть. Только говорит все равно:       — Мне тебя не хватает, — и это не становится каким-то исключительным, столь необходимым признанием. Он знает это. Локи знает это. Весь окружающий мир что-то подобное уже точно слышал, потому что — все то, прошлое, оно было и оно же было хорошим. Ещё Локи обещал позвонить, так и не рассказав: он не позвонит. Ровно как и Тор не приедет в частный жилой сектор посреди Бухареста. Ещё тогда, ещё даже раньше Ричи говорит, что есть вещи много важнее — Ричи просто трус и на самом деле теперь он давно уже Ричард. И по собственной трусости он проебывает все, что имеет.       Тор не станет заниматься чем-то подобным. Тор же так и не произносит заветное «не хватило», вместо этого говоря «не хватает». Правдой является и то, и другое. Его жизнь успевает стать идеальной и это лишь демо-версия, но ему нужно больше, ему требуется дополнительное время и ему хочется это время провести — пять лет, десять, до конца собственной жизни подле той лавовой волны, что плещется, жарит теплом и приносит какой-то странный, непропорционально смиренный покой.       Она не желает убить.       Она существует, чтобы обнажать нутро и не признаваться — существует то много большее, что является доступным. Это можно взять. Этого можно добиться. Прийти к этому, дорасти, достичь и получить, но не наградой. Стать человеком? Тор выбирает оставаться альфой месяцы назад, Тор же выбирает оставаться им прямо сейчас, оставляя свисающие с коленей кисти собственных рук без движения. Кто они, кто они, кто они, те самые настоящие альфы — социальный конструкт берет в оборот всех и каждого, выжигая человеческое и выстраивая понятную, простую структуру с до кристально чистого не понятными правилами. Все то, чт от них требуется, не должно существовать. Все то, что они должны делать, чтобы соответствовать, вновь и вновь оказывается иным, или недостаточным, или некорректным. Все альфье искажается, все омежье уродуется много больше. Разные название не являются в собственном базисе потребностью к разделению, всего лишь являясь описанием разных вещей, что в собственной основе могут выполнять одни и те же функции.       Низведение их существования до правил, устоев и закостенелых, уродливых традиций раздает те функции выборочно рукой контроля и власти, позволяя идти единым проторенным путем и забыть о нужде время от времени задаваться вопросом: что есть человек и кто он такой.       Тор просто выбирает оставаться альфой.       Остается сидеть под дверью. Не встает, не открывает ее и не рвётся туда, где обжиться теперь уже не получится. В будущем? Они побегут прочь с корабля и не станут разбираться, тонет тот корабль в действительности или нет. Они жадны и трусливы. Но он — продолжит. И равновесие восстановится. И тогда родятся новые обстоятельства, которые потребуют принятия решения.       Сейчас же из-за двери точно звучит еле слышным шепотом и запахом, запахом, запахом того самого феромона, по которому Тор будет тосковать до конца собственных дней:       — Мне тоже не хватает тебя, Тор, — это не является согласием с обстоятельствами. Это не является любым согласием. Шорох чужой ладони или все же шорох галлюцинации, морока, видения мажет прикосновением по двери, исчезая тут же. Качнув головой, Тор вдыхает без лишней тяжести, которой не чувствует, а после просто тянется туловищем вперёд. Он поднимается с пола и уходит вглубь квартиры, потому что ему необходимо лечь спать, ему необходимо выспаться и потому что он продолжит завтра по пробуждению так же, как продолжает уже.       Дверь остается незапертой, а, впрочем — никто не рыпнется. И всем, и каждому придется смириться: ни отменить, ни осудить, ни лишить его всего, что он имеет, ни у кого не выйдет.       Все принадлежащее ему останется таковым до момента, пока он сам не согласится отдать это или от этого отказаться.       Омеги, или альфы, или те же беты… Среди всех установленных непонятно кем правил и среди общего пустозвона о том, чтобы соглашаться на любые полумеры, меркнет все личное, все ценное и самое важное. Ричи оказывается Ричардом не потому что является меньшим болваном, не потому что говорит о чем-то действительно несущем истину. То самое, более важное, чем любые отношения? Он ровняет голову с таким выражением на лице, будто бы ему есть чем гордиться, но правда остается банальной — он трус. С генами и половыми признаками альфы. С листком-насмешкой с требованием о разводе. И со своей дурной, бессмысленно картонной коробкой, в которую складывает вещи… Сенд остается на своем рабочее месте. Сигюн остается в городе. Быть может, и Бальдр? Не то чтобы Тор мыслит или обдумывает, но разница, та самая значительная разница, проступает перед его глазами все чётче с каждым новым днем.       Локи стоит во главе.       Размышлений, но ни действий? Ни там, ни там, ни в любом ином месте — он занимает лишь какое-то единственное среди нутра Тора. Это случается само собой. Со временем, на протяжении месяцев, а все же нет. В тот день и в тот час, когда он приходит к Тору в квартиру, которую после будет звать поднебесьем, потому что не является одним из тех людей, которые недооценивают или закрывают глаза. На власть, или все же на регалии, или все же на привилегии? Он знает, что происходит. И, вероятно, все они всегда знают это.       О тех, кто сидит высоко. О тех, кто носит бесконечные классические костюмы. О тех, кто подписывает позолоченными ручками многомиллионные договора.       Социальный конструкт, заботящийся о том, чтобы все было по правилам и чтобы все и каждый блюли традиции, выделяет что омегам, что бетам определенную роль, блокируя большую часть всего того, что на самом деле присуще не столько альфам, сколько обычным людям, и это является той причиной, почему ни у Джейна, ни у Натаниеля, ни у любого иного омеги, которого Тор приводил или приведет в собственную квартиру, не получится — уместиться. Среди шикарных, панорамных окон. Среди высоких потолков и ровных, выверенных строительным уровнем стен. Среди всей свободы и большого, пустого пространства.       Чтобы занять его нужно многое — большая часть этого оказывается под прессом социального конструкта. Он вдавливает их в землю, восхваляя тех, кто в собственном большинстве оказывается труслив и мерзок, он проседает от года к году, хороня их под землей… Но Локи приходит. И он, конечно же, лжет, будто его не придавливает так, как остальных, но вместе с этим вся его ложь сплетается с правдой до неразделимого — он умещается. Гордое, властное и надменное поднебесье является таким же его местом, как и его мелкий, двухэтажный домик в частном секторе почти в самом центре Бухареста.       И Тор замечает это, потому что не заметить подобное буквально невозможно. Кто он такой и как вообще смеет таковым быть… Все остальные десятки и сотни характеристик, что Локи принадлежат, нанизываются на эту, начальную, постепенно. Вот что действительно происходит на пересчет дней, на пересчет месяцев и всего того краткого времени, пока их брачный контракт является ещё сколько-то живым. Но начало — безболезненное, бесшумное и незаметное проникновение, завоевание территорий без войны, колонизация одной из его сердечных камер и определенно точно безжалостный захват.       Ему не приходится больше ни думать о Локи, ни говорить о нем. Видеть его в реальности. Видеть его в собственных мыслях. Локи стоит во главе всего, оставаясь тем, кто не имеет влияния на его, Тора, действия, оставаясь тем, кто не имеет власти в его, Тора, жизни, и вместе с этим — оставаясь где-то среди нутра. Как данность. Как факт. Он существует. У него есть запах. У него есть настоящий, живой образ. И он всегда оставляет след.       Ричард же говорит: есть вещи важнее — и очень пытается выглядеть гордо за то, от чего отрекается. На самом деле он трус. На самом деле он отказывается участвовать, оставляя все происходящее за границей собственного присутствия. Есть ли в действительности что-то, чем он мог бы гордиться? Сенд, к примеру, остается — чтобы продолжать что-то менять. Сигюн, к примеру — остается тоже, просто остается в городе и продолжает заниматься тем, чем занимался и до этого.       Локи — убивает Лаувейя и, быть может, не он взрывает военный комплекс к югу от четвертого сектора, за окружной, но это все равно становится следствием.       Ричард просто разводится и сваливается. Зато он альфа! Настоящий, не так ли? Единый новый день, несколько подобных, очередная неделя — Тор выпроваживает нежеланных отчей из своей квартиры, Тор остается сидеть подле двери, так и не открывая ее, Тор же уходит от той двери прочь, а после закапывается в работу, продолжая наблюдать за тем, как Фандрал лжет, будто бы у него все в том же порядке, в каком было и всегда, продолжая наблюдать за тем, как Сенд с очевидным нежеланием то и дело смотрит ему в глаза… Всегда вынуждено. По необходимости услышать очередную просьбу, по необходимости внести правки в его, Тора, расписание, по необходимости распечатать документы — именно те, которые Сенд печатает в последний день, когда Тор появляется на работе, печатаются не глядя. Это является частью просьбы.       Тор просто говорит: это личное. Это не по работе. Это нужно ему прямо сейчас, в пределах трех минут.       И он лжет.       Чего стоят все те обещания, чего стоят клятвы и какая ценность у любых слов из тех, что произносятся вслух… За неделю до даты публикации очередного квартального отчета Тор появляется на этаже OdinsonGroup в последний раз. Отсиживает в кабинете полный рабочий день. Снова и снова вычитывает все необходимые, уже подготовленные им самим документы. Пару раз, между делом, мысленно радуется — для этих файлов ему не требуется Excel. Именно тот, в котором они с Локи составляют смету для свадьбы? Все налаживается. Его жизнь в порядке и держится на ровной восьмерке качества. У него все хорошо. И он продолжает, но в том крайнем дне собственного появления в Bucharest Tower Centre все же пару раз мелко улыбается среди тишины собственного кабинета — воспоминание о той подготовке к свадьбе вызывает ничуть не дурную, ностальгическую радость.       О том, чего никогда больше уже не случится? Проблема наделения определенного названия единой функцией, проблема выдачи любому определению единой плоскости существования заключается в том, что Локи несёт, и сеет, и порождает мир — он добивается его воюя. И подобных примеров бесчисленное, бесконечное множество, но, впрочем, чтобы пересказать их все зажравшемуся, высокомерному выродку с именем Ричарда, Тор ему так и не звонит. Тор его отпускает, оставляя лишь среди собственной памяти показателем — это, якобы, может быть названо настоящим альфой.       За лживую смелость, что является трусостью.       Или за моральные ценности, что являются трусостью.       Или за что угодно иное, поджимающее хвост, но, впрочем — Ричарду с этим жить.       Сам же Тор жить с чем-либо, что ему претит, не собирается. Период той сползающей лоскутами плоти оказывается непередаваемо болезненным. Все то время, каждый день, и каждый час, и каждый миг омерзительной боли равняется подле все же подгнившего с единого края нутра — Локи оставляет ему все и отказывается приносить ему любое наказание, потому что на самом деле знает, что происходит, кем Тор является и из чего состоит. Локи оставляет ему все, потому что его существованием не является работой спасателя. Пожарника или медбрата? Вместе с этим он не является палачом.       Он просто существует.       И оставляет.       И Тор остается.       Но все же среди последнего дня собственного появления в офисе находит и место, и время для улыбки, пока проводит встречи, пока вычитывает все документы и тот единый, самый главный. Сенд действительно слушается, распечатывая его не глядя — из-за этого ему приходится смотреть в сторону, потому что Тору в глаза он теперь почти не смотрит. Редко, или по праздникам, или после дождя в какой-нибудь захолустный вторник. Быть может, это изменится когда-нибудь? Чем больше проходит дней, тем ближе становится тот самый, единый — Тор отказывается возлагать любые надежды или ожидания.       Он ведь продолжит в любом случае? Он готовит документацию. Он просит Сенда распечатать ее, не читая документа. Он же подписывает ещё теплые от прикосновений принтера листы, вернувшись к себе в кабинет, и убирает их в верхний ящик стола. А после уезжает домой, переводя все встречи в онлайн-формат, и предупреждая ложью: он заболел. Он пока посидит дома. Он не очень хорошо себя чувствует.       Но ни единого переживания совестности за всю произнесенную ложь так и не возникает. Как и надежд. Как и ожиданий. Будет хуже, чем он загадает, чем он сможет предположить, чем он спланирует. Будет хуже в любом случае, потому что мир альф, созданный для альф, устроен именно так. Насколько это является корректным? Они подменяют понятия. Они называют концепции отнюдь не принадлежащими им именами, а ещё рассуждают — есть устои. Есть традиции. Одним злоба, другим покорность. Сложность происходящего заключается отнюдь не в том, что Локи собственным появлением открывает его глаза на происходящее, потому что фактически ни единой сложности не возникает.       За неделю до публикации квартального отчета Тор просто переезжает со всей своей работой из офиса назад домой. Это вызывает некоторое количество вопросов у Фандрала, остальным же ложь приходится по вкусу — Тор приболел, Тор не очень хорошо себя чувствует, Тору нужно отлежаться… Всем, что ему нужно на самом деле, является десятка идеальности его жизни и весь обманчивый глянец, наконец, сползает с нее, будто застарелая, облезлая краска.       Демо-версия той идеальности случается не столько благодаря Локи, сколько благодаря обманчивому ощущению: у него получилось. Он достиг. Он добрался. Он сделал это и дальше…       В процессе движения он потерял половину из того, что было важно для него. Вторую половину закопал сам. Но сколь приятным было это обманчивое ощущение! Оно было такой же ложью, как и его слова о том, что последние распечатанные Сендом документы не были рабочими. Оно было такой же ложью, как и слова о том, что ему нужно отлежаться, ему нужно отдохнуть, ему нужно… Он не нуждается ни в чем. Просто перевозит собственную работу на дом. Тратит пару дней на то, чтобы восстановить режим сна. Тренируется в зале. Ест. Вычитывает и подписывает документы в электронном виде. Проводит встречи.       Среди ничуть не гнетущей, но густой, плотной тишины собственной квартиры — будет хуже. Того, что он может выдумать, или того, что он сможет запланировать? Будет хуже в любом случае. Вся та восьмерка качества его жизни окажется меж клыками голодных, жадных до сенсаций ртов. Все та восьмерка качества его жизни окажется под ударом бегущих инвесторов, разорванных контрактов и расторгнутых сделок.       Если уйдёт один из совета директоров, с этим можно будет жить.       Если уйдут все?       Он отписывает Сенду краткое и понятное сообщение посреди вторника конца апреля и за три дня до публикации квартального отчета. В этот вторник он не работает вовсе. Просыпается рано утром. Тренируется в зале. Завтракает., впервые за всю прошедшую неделю включая аудиосистему. «Marry me» Бруно Марса включается первой ведь чисто ради издевки? Это вызывает мелкую, довольную улыбку и десятки всех тех воспоминаний, которые пахнут вулканической взвесью. Что-то наладиться, что-то останется мертвым и разрушенным, а, впрочем — все те слова, которые он успевает произнести с гордостью того яркого знамени, что несёт впереди себя.       Как дорого они стоят?       Дело вряд ли именно в них, но точно в том сладком сне, который Фриггу и Альферду обеспечивает их безусловная любовь. Дело в том предложении Фандрала не поднимать шумихи. И дело точно во всем этом мире, что так любит подменять, подменять, подменять понятия… На самом деле среди этого вторника Тор не работает. Проформы ради, уже после завтрака, отправляет Санду пару каких-то вычитанных договоров — подписаны они будут вряд ли. Когда все начнётся, когда поднимется волна белого, обосравшего от страха шума… Он набирает сообщение посреди вторника. И он отправляет его, не дожидаясь ответа. А после уходит в свой кабинет, усаживаясь перед электрическим камином, что не имеет ничего общего с настоящим пламенем.       Как много времени потребуется — никаких сомнений в том, что Сенд выполнит очередной поручение, не существует. Сенд найдет в верхнем ящике его стола тот документ, который за неделю до этого печатает сам не глядя. Сенд отнесет его временному начальнику строительного отдела, отнесет его тому бете, которого назначают в связи с увольнением Ричарда.       Не повышают. Назначают — временно.       В то время как Тор отправляет краткое сообщение…       «Подготовь все необходимые документы для закрытия строительного отдела, пожалуйста, подписанный мной документ лежит в верхнем ящике моего стола. Уведоми всех сотрудников. Подготовь договора об увольнении, формы B8. И передай отделу связей с общественностью о завтрашней публичной пресс-конференции, которую устраивает OdinsonGroup в связи с расформированием отдела строительства. Пусть пригласят СМИ.»       Действительно ли оно является кратким? Никакого смысла брать с собой в кабинет телефон не существует, потому что слухи распространятся, что те же чумные крысы — они побегут, побегут, побегут. Вероятно, ему стоит следить и высчитывать каждый из тех процентов, на которые стоимость активов компании снижается. Вероятно, ему стоит волноваться или даже бояться, но то единственное, действительно существующее волнение, что остается среди его тела за все прошедшие дни, является все тем же — что-то случается, что-то происходит, Брок не дает конкретики и не дает ничего вовсе.       Вместо этого готовит ужин. И шесть раз обыгрывает Тора в UNO.       Вероятно, никакого секрета победителя, что мог бы быть у него, просто не существует. Или все дело в том, что он старше. Глупо, но, скорее всего, он просто мудак. В этом ли вся тайна? Тор отписывает краткое сообщение с указаниями и уходит прочь в то тихое место, где не существует белого шума любого вида, где есть лишь покой и умиротворение. Все то напряжение, что ему стоит чувствовать, какой-то страх, какой-то ужас… Ни отправка сообщения, ни его написание не составляет сложности, но все же облегчение, мелочное, улыбающееся самыми уголками его губ, приходит и касается его затылка словно бы той самой, нежной, неспешной ладонью. Тонкими, прохладными пальцами выласкивает короткие пряди волос. Ничего конкретного — не обещает.       Они ещё увидятся? Вероятно, а может и никогда, но то иное, то, что является более важным, приходит в порядок и возвращается к миру. Завоеванному. Взятому на измор. И все же отрицающему всю черно-белую суть разделения вещей — каждое название, каждый термин и каждое значение никогда не может иметь единое трактование, как бы над тем ни старался социальный конструкт и какие бы поганые традиции ни выдумывал. Все то, что является якобы хорошим. Все то, что является якобы простым.       Лучшим решением было бы распустить отдел без шумихи. Тогда OdinsonGroup осталось бы в порядке.       Тор принимает — худшее. И оно оказывается подходящим ему идеально.       В то время как Фандрал приходит… Пожалуй, все же врывается. На удивление не среди дня. И даже не через пару часов после того, как Сенд получается сомнительно краткое сообщение. Фандрал врывается, и вламывается, и берет его квартиру штурмом уже под вечер. То ли открывает дверь тем ключом, который Тор забывает у него забрать. То ли пользуется тем дубликатом, который когда-то успевает сделать. Его появление становится лишним, неуместным гомоном среди всей той тишины, что воцаряется у Тора в квартире. Благодатная, мирная тишина… Она напоминает ему ничуть не случайные утра, что остаются среди Альп. Безмятежные. Неторопливые. Существующие без спешки и вместе с Локи, что спит у него под боком, просыпается не сразу, а после того, как все же просыпается — ещё с десяток минут, ещё два десятка минут или все полчаса лжет, что не проснулся.       О чем он думает тогда? И насколько те его размышления являются заполненными ужасом?       — О чем ты вообще думал, а?! — вначале звучит его окрик. Он разносится эхом по всей квартире, оббегает углы. Предвещает ругань или зло? Тор подбирается сам собой, но все же попусту, а Фандрал вряд ли так сильно злится. Ему больше по сердцу волнение. То самое, которого Тор не чувствует вовсе. То самое, являющееся беспокойством, или страхом, или ужасом — все то, что есть, останется таковым. Каждый попытается, но никто не посмеет рыпнуться.       И зарваться никто не посмеет тоже.       Но приход Фандрала все же вынуждает. Подобраться. Сесть в кресле ровнее. Отвести взгляд от электрического пламени? Именно этого Тор так и не делает, но все же ждёт, прекрасно слыша, как Фандрал почти срывает с себя верхнюю одежду, как топает, прорываясь сквозь гостиную. Ожидает ли он его, Тора, слез, или рыданий, или ужаса в глазах… Ничего этого нет. Тор просто продолжает так, как правильно. Тор просто продолжает так, как необходимо. Без этой поганой, ничтожной трусости. Без любых пряток. Они пожелают осудить его? Лишь ради того, чтобы за тем осуждением спрятать собственное дерьмо, но продавить его не получится. Забрать у него что-либо. Рыпнуться в его сторону.       Или же ворваться сквозь пустой порог открытой двери его кабинета? Фандрал окликает его по пути, Фандрал не кричит, но точно орет его имя и звучит почти даже взбешённым — Тор не верит ему вовсе. В эту злость, в этот гнев или все же в тот самый страх, что прячется за всей интонацией… Подобная ситуация, освещенная публично, ставит под сомнения все, чем OdinsonGroup славится уже не единое десятилетие. Твердость. Сплетение консерватизма устойчивости во время кризисов и либерализма лабильности, ведущей к развитию. Открытость для новых предложений. Ответственность. Исполнение обязательств. Как и из чего они будут выплачивать все те миллиарды, после закрытия выпущенных два года назад облигаций уже в сентябре? И как много крупных инвесторов, как много крупных партнеров начнёт задаваться вопросами…       Трагедия. Крах. Разрушение, разрушение, разрушение той самой Вавилонской башни, что является неизбежным.       Фандрал предлагает ему распустить отдел по-тихому, а ещё предлагает тот отдел продать, потому что знает насколько на самом деле Тор любит свою работу, но вместе с этим — его слова являются жалостью. Как будто бы иного пути нет или как будто бы Тор не способен пройти по нему? Все то, чем OdinsonGroup славится, является важным, является их репутацией, и, оказавшись в подобной ситуации, вариативность их выборов сужается до минимума. Как быстро и какая именно мразь из какого именно издательства завтра днем задаст вопрос о подаче заявления о банкротстве? Это случится. Это произойдет. Они кинутся на него, будто голодные, дикие стервятники, потому что, вероятно, мыслят, что им удастся выжать как можно больше из его падения.       Ещё больше статей.       Ещё больше вырытого грязного нижнего белья.       Ещё больше проданного рекламного места на печатных страницах или на тех, что являются электронными.       Манипуляция фондовым рынком? Правда заключается в том, что Локи оставляет ему все, и как только завтрашняя конференция пройдет, он узнает о случившемся в любом случае. Инфоповоды, разросшиеся быстро и быстро же разжиревшие, не оставят ему иных возможностей. Но все же он, или то, что он оставляет, или то, кем он является — ничто из этого не является первостепенным, потому что на самом деле не имеет над Тором той власти, в которой и не нуждается.       Пока сам Тор переживает необходимость, ощущает ее и чувствует, как она дерёт ему плоть собственными клыками, когда ожоги чужой лавовой волны становятся достаточно глубоки. Вопрос о том, как дорого стоят его слова, обещания или клятвы, в реальности не настолько важен, как другой, остающийся так никем и не заданным.       Нравится ли ему его работа много больше, чем ему нравится оставаться человеком?       Фандрал вламывается в его квартиру с той устремленностью, от которой не остается и единого следа уже на пороге кабинета. Он останавливается. Он зачем-то хватается ладонями за края дверного проема. Тор, конечно же, видит, потому что поворачивает голову — так и не прячет ни лица, ни глаз. Все же страх? Потому что все рушится уже, пускай рядом с ним нет ни телефона, ни открытой личной переписки с Сендом, ни показателей котировок. Потому что все то, что строит его отец и отец его отца, все то, над чем работает он сам, медленно осыпается с тем вероятным грохотом, которого Тор не слышит, потому что слушать отказывается.       Завтра будет конференция со СМИ и он придет туда настолько же спокойным, каким является и сейчас.       Они попытаются загрызть его — и у них не получится.       Но стоит ли ему бояться? Не сейчас. Не сегодня, не вчера и не завтра. Их квартальный отчет хорош и привычно показывает достаточный для занимаемых ими отраслей рост. Их прибыль реальна и весома. Но если уйдут все из совета директоров… Фандрал смотрит на него большими, ничуть не злыми глазами, так и замирая на пороге кабинета. Привычный пиджак, привычная белая рубашка и задыхающаяся торопливость приоткрытого рта, который не находит ни единого слова кроме имени. Фандрал говорит:       — Тор… — с удивлением и без жалости. С сотней вопросов, которые ему не удается произнести. Тор смотрит на него с предупреждающей, многозначительной твердостью и полным отсутствием любого желания узнавать какие-либо новости. Сегодня — он потратит на отдых и тишину. Завтра — он будет продолжать. Если они уйдут, если котировки рухнут, если белый шум инфоповода и чужого необоснованного ужаса заполнит собой всё, если, если, если… OdinsonGroup не является Вавилонской башней. У них четыре этажа в Bucharest Tower Centre. У них филиалы по всему миру. У них миллиардные сделки. Ровно там, где они отказываются участвовать в строительстве, они соглашаются и дальше заниматься машиностроением и логистикой.       Ровно там, где отказывается он сам — он соглашается все равно.       И Фандрал выдыхает, но этот выдох является ложью, потому что на самом деле он не расслабляется. Лишь отталкивается легким движением ладоней от дверных косяков, покачивается с пяток на носки и трет одной из ладоней лицо. Что, как он думает, он найдет здесь, в этой квартире или именно в этом кабинете? У Тора все хорошо. Жизнь Тора остается на восьмерке качестве так же, как продолжает претендовать на десятку идеальности. И будет претендовать на нее всегда. Он ведь достоин? Он может добиться этого, он может получить это, он может это заиметь и значит в какой-то момент оно будет принадлежать ему. Никаких иных вариантов не существует. Все то, что важно для него… Фандрал вздыхает, переступает порог кабинета. Его плечи заметно расслабляются, пальцы парой ловких движений расстегивают пуговицы пиджака. Тору хотелось бы верить, что ему хватит ума не говорить ни глупых, ни трусливых вещей, но это ведь Фандрал.       И он говорит:       — Ты позвонил ему? — не факт, не аргумент и не попытка переубедить, но точно удар ниже пояса. И слово — о Локи. Имеет ли он какую-то власть? Имеет ли его существование весомость? Никаких гарантий, что они сойдутся ещё когда-либо снова, не существует вовсе. Пытать удачу — глупо и несоизмеримо бахвально. Но даже если шанс и есть, даже если предположить, что он существует, как по мнению Фандрала это должно выглядеть? Вначале Тор распускает отдел, потому что Локи это не нравится, после Тор отказывается от чего-то иного — потому что Локи не приходится это по вкусу. Складывает полномочия, складывает всю собственную жизнь, складывает все то, что любит и в чем нуждается, в одну большую коробку и несёт ее на свалку.       Ради омеги или ради любви? Ничто из этого никогда не будет стоит любой подобной, любой меньшей или любой большей жертвы. Тор жертвовать буквально отказывается, но все же Фандрал явно видит это именно так, говорит именно об этом, только увидев, что Тор не рыдает и не умирает, скрутившись на полу в соплях и слезах. Злоба вскидывает собственную оскаленную пасть где-то внутри Тора и оборачивается к нему, скалится, а ещё рявкает без единой секунды промедления:       — Как я должен смотреть ему в глаза теперь, а?! — является ли это тем, что он действительно собирается сказать, или все же является лишним. Путанный, плотный клубок тесного переживания существует где-то внутри с реальным именем Локи, но вся его власть, вся весомость того имени — отнюдь не настолько велика. Локи определенно становится жертвой тех обстоятельств, которые создает Тор, но много в большей степени все его существование указывает спокойной, твердой дланью и вынуждает обратить внимание: Тор ведет дела именно так. Его устраивает это? Его устраивает тот человек, которым он становится? Его устраивает тот самый мир — который он создает?! Не яркий, слепящий софит, подсвечивающий мутное пятно грязи на чистом полу, но лавовая, выжигающая плоть и мышцы волна, что обнажает засевшую в грудине гниль. Те выборы, которые Тор делает. Те решения, которые принимает. Его устраивает это? Пусть так. Хорошо. Замечательно. И десятки других слов, которые Локи не произносит уходя. Он просто оставляет Тору все, а ещё оставляет Тора жить так. Но если Тор изменит все то, что есть, если исправит это, если все починит… Локи не вернётся. Ему не нужно это. Ему не нужны отношения. Ему не нужно ничего из того, что у Тора есть, и оно не было нужно ему никогда. За все месяцы брачного контракта они успевают подружиться, они успевают создать что-то настоящее и хорошее, но факт присутствия этого в их прошлом не является гарантией какого-либо будущего — и поэтому менять ради него всю свою жизнь является очевидной глупостью. Но вернуть ее себе! Вернуть себе то, что всегда было важным! Вернуть себе и честь, и достоинство, и собственное к себе уважение! А ещё вернуться на тот уровень, на котором Локи стоит уже и на котором, вероятно, стоял всегда, чтобы быть там и чтобы смотреть на него с гордостью равенства! Не снизу вверх и не с надменным высокомерием… Оскалившись шире, Тор видит, как Фандрал сурово и напряженно поджимает губы, но все же требует, и рявкает, и всплескивает руками: — Посмотри на меня! Посмотри, блять, на меня! Все, о чем ты говорил…! Поздравляю, Фан, поздравляю тебя, блять! Ты оказался прав! — дёрнувшись в кресле резче, Тор разворачивается к нему полубоком, но на ноги так и не поднимается. Он не будет драться, потому что здесь ему драть не с кем. Вот завтра… Если уйдёт один альфа из совета директоров, с этим можно будет жить. Если уйдут все — Тор продолжит все равно. Не нуждается сейчас, не нуждался в прошлом и в будущем не будет нуждаться тоже ни в этих прятках, ни в попытках загнать весь ссор под ковер, ни в необходимости прятаться. Единая альфья ошибка, единая его ошибка власти, ошибка жадности и спешки — она будет стоить ему слишком многого, если он даст понять, что она была совершена. Но все же та ошибка не будет никогда столь дорогой, как все то насилие, которое он допускает в отношении Локи, которого обещает себе сам и которого сам себе клянётся оберегать. Они заберут у него все? Они разорят его? Заработает заново. Выстроит OdinsonGroup с нуля, если потребуется. У него получится — это является лишь вопросом времени. И ни поблажки, ни послабления, ни трусливые, легкие пути, ни все эти бесконечные привилегии взяток, связей и всего иного, властвующего в мире альф, созданном для альф, ему не нужны — это является фактом. Фандрал не отступает. Лишь вдыхает, забывая выдохнуть. И хмурится тяжело, болезненно. С момента, как он переезжает к Тору, и до той минуты, в которой съезжает нахуй, имя Бальдра звучит столько раз, что Тор его в трех будущих жизнях будет помнить, настолько оно въедается ему в память, а все же имя Локи так и не звучит. Здесь не о чем говорить. Здесь нечего обсуждать. Тор не теряет его — Тор гонит его прочь, слишком хорошо высчитывая вероятность отсутствия любого возвращения. Она велика. И выше нее только сотня процентов. Надеяться на то, что он увидит новости, он узнает и все наладиться? Ха. Легче рассчитывать на апокалипсис. Ещё легче — вернуться к тому собственному нутру, которое успело обратиться гнилым, и разобраться с ним. Уже после — действовать по ситуации. — А я расхуярил все! Я расхуярил все, что было дорого… Я расхуярил все, что было дорого мне самому! При чем здесь вообще он?! — первостепенность отношений, что преподносится, как обязательство. Первостепенность создания семьи, рождения детей, этих бесконечных нелепых свиданий с оплатой чека в ресторане за двоих в попытке купить одноразовый секс, все эти бессмертные уступки и согласие на неподходящее, но в границах компромисса — лишь продажей собственного комфорта, лишь продажей всего того, что дорого и важно… За несуществующую, мертвую любовь Джейна Тор продает почти все и все же продает за бесценок. По итогу во время разрыва Джейн устраивает ему ад. Потому что пытается биться за их отношения? Потому что он мудак. Потому что вся его любовь никогда не будет названа так и потому что она мудацкая. Понимает ли Фандрал то, насколько среди всего происходящего является неуместным подобным вопрос? Не потому даже, что Тор не сможет позвонить. Ни потому что даже, что собственным уходом Локи выстраивает стену высотой до небес — теперь она непреодолимая. Находятся ли они по разные стороны на самом деле открытой двери или находятся в одном городе, существует ли ещё строительный отдел или не будет существовать никогда больше — невозможность приблизиться к нему останется. На какое-то время или навечно? Те самые, слишком дорогие ошибки, которые оказывают совершены, и в самом центре самопредательство, что по размеру и весу много больше омежьего имени. С ним просто легче разобраться и поэтому оно уже почти не болит. Разобраться с Локи не выйдет вовсе и поэтому оно продолжает болеть, и зудеть, и вгрызаться в ребра — их история кончилась. Впившись пальцами в подлокотник кресла, Тор дергает головой и предпринимает усилие, потому что не желает кричать, потому что в этом кабинете, в этом тихом месте кричать просто нельзя. И ему удается, но лишь не кричать. Злость так и остается среди слов, среди интонации и в самом центре зрачков его глаз, когда требует: — Но даже если и так, скажи мне, пожалуйста, как я должен, по-твоему, посмотреть ему в глаза теперь, а?! Что, по-твоему, я должен сказать ему?! Ой, извини, я передумал и исправился?! Я напряг свои тупые альфьи мозги, снес нахуй весь отдел и теперь все будет заебись?! — прикрыв глаза, Фандрал вздыхает вновь и качает головой. Ему ведь хочется верить в лучшее — он знает, что ничего не будет «заебись». И Тор знает это. И Локи просто продолжает жить собственную жизнь, не собираясь сдерживать обещание позвонить, если ему нужна будет помощь, потому что то обещание является ложью. Тор выбирает войну? Пусть так. Хорошо. Замечательно. Медленно подняв руки, Фандрал показывает открытые, пустые ладони и признает не столько поражение, сколько собственную неправоту. Следом открывает глаза и даже говорит:       — Я понял тебя. Извини за то, что я сказал, — виноватый взгляд, хмурый взгляд, напряженный взгляд — смеяться над ним не хочется. Да и орать на него в общем-то не хотелось, но тот факт, что он пытался выставить Локи в главный угол жизни Тора, был не просто оскорбительным. Он приводил в бешенство. Как будто бы у него, Тора, не могло быть чего-то важнее омеги? Сотни тысяч жили именно так и этот вариант не подходил ему нахуй, и буквально вся его жизнь была тому показателем. Все то, что принадлежало ему по праву создания, было первостепенным, и лишь после шло что-то иное… Все ещё раздраженный и чувствующий как быстро, неистово бьется сердце где-то в его груди, Тор кивает и откидывается назад на спинку кресла. Дергает плечом, отказываясь смотреть на то, как Фандрал стаскивает пиджак, на то, как он сбрасывает его на спинку соседнего кресла, а после плюхается в него. Все те новости, которые он знает уже — Тор не станет спрашивать. И бояться не станет тоже. Просадка котировок на десять, на пятнадцать или все же на пятьдесят процентов? Через два дня выйдет квартальный отчет и в том отчете все показатели в порядке. Машиностроение обеспечивает им фундамент непрерывного потока выручки. Логистика дает возможность развиваться за счет открытия новых путей перевозок товаров. Что-то ещё, что-то новое, что-то дополнительное — они разберутся с этим. Найдут замену строительной отрасли. Соберут ещё одно, или два, или десяток совещаний. Вытянув ноги вперёд, Фандрал съезжает по креслу ниже. Покачивает вялой, явно уставшей за весь прошедший день головой. Говорит негромко и спокойно: — Я останусь с тобой, но, честно скажу, у меня нет ни единой идеи, что мы будем делать, когда все это дерьмище… Когда все это… — «развалится», или «разрушится», или пара-тройка других глаголов, которые ему так и не удается подобрать. Так уж ли это страшно? Тор возвращает собственный взгляд к электрическому пламени, себя же возвращает ко всей той твердости, ко всему тому спокойствию и размеренности. Бояться больше не имеет смысла — что бы он ни высчитал и что бы ни распланировал, будет хуже. Если, если, если уйдёт один из совета директоров… Фандрал останется и на Фандрала можно положиться. Кто-то ещё останется тоже, кто-то из тех, кто ещё помнит те времена, когда во главе фирмы сидел Альферд, и вместе они будут разбираться, вместе они продолжат, вместе они найдут выход из этой ситуации. Но в любом случае — они пойдут за ним самим. Уже завтра или чуть позже? Прямо здесь и прямо сейчас Фандрал поворачивает к нему голову, говоря с напряженной, слишком знакомой Тору интонацией: — Они оставят тебя ни с чем.       Это не обвинение. Это не второе предложение о любом виде бегства. Но факт — будет хуже, чем можно предположить. Или же хуже становится уже, за все прошедшие часы, что Тор сидит здесь, в ничуть не гнетущем, вязком молчании покоя. Фандрал же говорит все равно: вместо любого глагола, который мог бы подобрать, без слов сообщает данность.       Завтра на пресс-конференции, послезавтра и в каждом новом дне он будет рядом с Тором. Никуда не уйдёт. Останется.       Мелко, самодовольно и с остаточной, кусачей злостью хмыкнув, Тор кивает пару раз. И будто бы позволяет — действительно пусть будет так. Пусть они попробуют. Пусть попытаются. Вначале OdinsonGroup станет прецедентом стойкости, после и на горизонте будущих лет это принесёт им много больше.       Сейчас Тор просто говорит:       — Они могут попытаться сделать нечто подобное. Попытаться и только. ~~~       Действительно ли он становится сломанным, действительно ли происходит то самое, ужасное, жестокое и попахивающее трагедией… То ли разговор со Стивом, то ли весь его свет, то ли вся его суть отдают Локи определенное напоминание, но оно оказывается слишком мало, чтобы видеть его чётко в новом дне или во всех последующих. Его суть, суть его телесности или смысл самореализации — в любом будущем выборе оказывается отказано. И Стиву определенно хватает ума не доставать его сотней вопросов о том, перепроверил ли он свой диагноз у нескольких врачей, но Стивену не хватает ничего. Вероятно, в том его профессия, вероятно, быть ублюдком, является его призванием. За все время их работы у Локи получается научиться доверять его беспристрастности и его ценностям, но нравиться ему от этого больше Стивен так и не начинает.       Уйти от него насовсем хочется в первые же десять минут той новой сессии, на которую Локи приходит и на которой произносит не столько рассказывая о новостях, сколько признаваясь: он бесплоден теперь. Как будто бы это является чем-то порицаемым? Как будто бы это может спровоцировать чужое осуждение? Локи не желает звучать так, будто действительно признается, но замечает — звучит. И чувствует. И, пускай даже пытается пару раз, не может в достаточной степени чётко разглядеть все те слова, которые Стив отдает ему вместе с мерными, нежными поглаживаниями по голове.       А Стивен спрашивает: Локи подтвердил диагноз? Локи сходил к другим специалистам? Локи сделал дополнительные анализы? В его интонации не существует дотошности да и сам он поясняет, что нуждается в понятности ситуации, но уйти от него хочется все равно. Подняться, обязательно хлопнуть дверью на выходе и не прощаться вовсе. Потому что Стивен дерьмовый психотерапевт, потому что Стивен ему не подходит, потому что вообще-то Локи в порядке и не нуждается в том, чтобы еженедельно тратить час своей жизни на его дрянную болтовню — на самом деле лишь ради того, чтобы показать, и заявить, и беззвучно прокричать.       У него ещё осталась какая-то власть.       Над его телом, над его жизнью, над всем, что он имеет… Той власти в реальности сейчас явно больше, чем было даже до смерти Лаувейя, но отсутствие столь важного выбора будто скручивает всю ее в жгут и выжимает. Власть лишается влаги, и рвётся нитками ткани, и превращается в лохмотья. А Стивен издевается и задаёт свои тупые вопросы на новой же сессии! На самом деле первого не происходит, а второе является важным. Закипающему изнутри Локи даже хватает такта ответить спокойно и честно: да, он уже сходил в одну из частных клиник Бухареста, он был на приеме у врача, он сдал анализы, он получил результаты… Он бесплоден. И это факт той новой реальности, в которой несильно-то хочется жить и в которой много сильнее хочется все же заорать.       — Мне искренне жаль, что это случилось с вами, Локи. Как вы чувствуете себя сейчас? — вот что Стивен отвечает ему. Спокойный, равновесный и мирный Стивен. Раздражающий, отвратительный и бесячий Стивен. Стивен, который сидит за своим столом в одном из тех мягких, тонких кардиганов, который Локи уже видел у него. Стивен, который время от времени переставляет свою тупую вазу с сухоцветами с одного края подоконника на другой. На новой сессии они не открывают окно полностью, открывая лишь форточку, потому что этот самый Стивен — знает многое, знает почти все, что-то определенное не узнает никогда.       То, что Локи произносит, печально, тоскливо морщась той закрытой двери квартиры Тора? Эта история закончена. Привычка когда-нибудь себя изживет. Жизнь — продолжается.       Но может ли он в действительности назвать это жизнью? Раньше, или сейчас, или в будущем, до знакомства с Тором, в процессе брачного контракта или после его расторжения, а, впрочем, в отрыве от Тора в принципе — что есть жизнь, не существование и не на половину успешные попытки выжить, является неведомым. Ему по крайней мере удается спокойно перечислить Стивену все те дополнительные обследования и осмотры, которые он проходит. Ему удается сдержать всю подкатывающую к глотке злобу, только отсутствие понимания рождается само по себе и слишком быстро среди той сессии: зачем они вообще говорят об этом? Зачем они вообще обсуждают что-либо, зачем они произносят все эти бесполезные, глупые слова, что не могут изменить ничего и не смогут подобного никогда? Ему хватает первого десятка минут сессии, чтобы почувствовать, как тело покрывается напряжением и запертым изнутри желанием просто встать и выйти. Хлопнуть дверью. Не прощаться. Не возвращаться никогда. И заявить тем самым — у него все ещё есть выбор. Сорваться на Стивена, к примеру? Стивен сочувствует ему так, как живые, сердечные существа умеют сочувствовать друг другу, умеют сопереживать, умеют разделять чувства — на самом деле Локи не собирается ни срываться, ни рявкать, ни тем более кричать.       Не допустить последнего ему удается и правда, но все остальное оказывается слишком дорогим, чтобы он мог оплатить счет и сдержаться.       — От того, что вам жаль, это не изменится, — и это является правдой, что вываливается из его рта, пряча в интонации качественный, треступенчатый мат, пряча в интонации все раздражение, являющее ответом на расспросы. Локи что-то упустил? Локи нужно провериться ещё у сотен тысяч врачей и может быть тогда.! Его бесплодие является фактом, в то время как Стиву удается убаюкать весь его рассредоточенный ступор и весь скулеж боли важными напоминаниями: его самоценность много обширнее его тела, как бы настойчиво социальный конструкт ни пытался убедить его в обратном. Этого напоминания хватает на вечер и ночь. Этого напоминания не хватает вовсе, чтобы изжить всю боль и всю скорбь, каким бы охренительно ценным оно ни было.       Является ли это виной Стивена? Является ли это хоть чьей-то виной? Локи не собирается рявкать на него, все же прикладывая усилие, чтобы не вылететь из кабинета со скоростью хлопка двери и отсутствия прощания. Эти разговоры не работают — это один из этапов терапии. А у него в крепкой хватке руки Regeneratio и пускай о Броке мыслить вовсе не хочется, потому что изо дня в день Брок вызывает стабильное, почти статичное раздражение, но все же Локи умеет работать с зайками ничуть не хуже него. Он буквально заведует сетью реабилитационных центров. Он же открывает центр для альф лишь пока без официального заявления в СМИ — не потому что действительно соглашается с тем, что они заслуживают это, но потому что это является, блять, правильным. Это является необходимым Фандралу. А центр для бет является необходимым Бальдру, но по итогу, и в самом конце, и в момент награждения за все отсутствие заслуг сам Локи просто остается. Бесплодие? Отсутствие справедливости, отсутствие равенства, зато теперь он знает, что не умирает. Теперь он сидит на гормональных препаратах. Теперь он будет жить долго.       И счастливо?       Стивен говорит:       — Что вы бы хотели услышать от меня? Что-то из того, что могло бы поддержать вас в этой сложной ситуации, Локи, потому что мне бы хотелось поддержать вас, — спокойный, и мирный, и выбешивающий единым собственным существованием. Бета. Психотерапевт. Что он говорит такого, чего не сказал бы Стив? Со Стивом согласиться оказывается просто легче, но лишь в моменте, а после приходит новый день и все то важное, о чем Стив напоминает, оказывается маленьким против лица всего отсутствия выбора. Ни задуматься. Ни запланировать. Ни согласиться, ни отказаться — его тело больше не имеет живых яйцеклеток. Он лишается части собственной свободы. Такая уж сложная ситуация? Такая уж невидаль? Не сорваться на Стивена оказывается намного сложнее, чем не ударить по нему феромоном, пускай даже тот самый феромон и пропитывает весь воздух кабинета постепенно.       Стивен не закашливается, потому что теперь он на подавителях в дни сессий с Локи. Когда они успевают обсудить это? Что бы ни обсуждали, это не помогает, это ничего не чинит, это просто беспрестанный, случающийся из недели в неделю пиздеж. И у Локи нет к Стивену ни единого требования, нет от него и единого ожидания, а ещё есть какое-то определенное доверие то ли к его спокойствию, то ли к его моральным ценностям, но он говорит все равно:       — Это не сложная ситуация. Это крайне простая ситуация, понятно? Я отдал все, что у меня было, чтобы защитить его, чтобы защитить всех, и теперь у меня не осталось ничего, ясно?! — он бросается словами, и выплевывает их, и стискивает собственные бока в пальцах с такой силой, что становится больно, но все же не замечает: как глаза сами заполняются слезами. Его свобода. Его возможности. Его право распорядиться тем исключительным, истинным золотом, что принадлежит лишь ему и является его телом — этого больше нет. И от того, что это теряется, кажется, будто теряется все. Действительно ли он становится сломанным теперь? Посреди той сессии он рявкает с уродливым оскалом сердечной боли и злости: — Что бы вы ни сказали, это ничего не поменяет, потому что я бесплоден теперь, потому что мое тело больше не будет таким, каким было всегда, уже никогда!       И Стивен кивает ему в ответ. А после говорит:       — Для чего тогда вы здесь?       Не разрыдаться ему в ответ у Локи не получается настолько же, насколько не получается остаться спокойным и твердым. Или притвориться, будто бы все в порядке? Ничто не становится таковым, но по крайней мере у него получается сделать то, что не удается сделать на глазах у Стива, и все же — слезы не меняют ничего. Ничего не чинят. Ничего не делают иным. Под конец той сессии и после долгого, полного еле перевариваемым сочувствием Стивена часа Локи, конечно же, говорит, что не желал срываться.       Стивен просто кивает. Стивен остается таким же, каким является перед глазами Локи всегда.       И успевает за весь тот час, конечно же, задать вопрос: действительно ли, действительно ли, действительно ли… Локи является сломанным? Стивен спрашивает — действительно ли он лишается всего? Это ощущается таковым, пока в реальности у него остается его работа и все его центры, у него остается тот Патрик, чьи люди работают качественно и не нарушают сроков, у него остается его дом и его кофейня, а ещё Питер и даже паршивец Брок. Со Стивом они действительно идут в кино уже на новых выходных. Для этого приходится арендовать кинозал, арендовать NOR, в который они заезжают после фильма, и сам Локи арендовывает тоже — свое время. Потому что согласиться на встречу оказывается намного легче, чем действительно согласиться с самим собой, что она стоит того.       Дружба или приносимое ею удовольствие? Что-то, чего у него не было никогда, и чей суррогат терпения у него был подле Бальдра, и чей суррогат смирения с вечными просьбами прекратить постоянно говорить, как омегам тяжело, что всегда у него были подле Сигюна. Стива терпеть просто не приходится. Со Стивом не приходится смиряться. Они обсуждают его беременность и тот отпуск, из которого Стив не спешит выходить, случайно задевают в разговоре Regeneratio, и к тому удивлению, что еле удается скрыть, Стив не подает вида, будто бы знает об открытом центре для альф. Лжет или Брок действительно является чуть лучшим человеком, чем выглядит? Локи вообще не уверен, что Стив умеет врать.       Но ставить на молчаливость Брока все равно отказывается из принципа.       Так же, как повышать его. Так же, как увольнять его. День за днем, неделя, после новая, Брок остается среди территорий ограниченной, почти отсутствующей власти, прислуживает ему в качестве личного водителя и даже не выебывается. Даже наоборот — выглядит будто бы очень довольным. Порадоваться за него не удается просто потому что среди болящего, скорбящего нутра не остается места для радости. Еле-еле Локи удается разгрести какой-то хлам, чтобы освободить место для наблюдения… Но любой факт правоты Стивена все равно оказывается раздражающим, не перевариваемым так же, как и все его сочувствие.       Потому что ощущение глаголет — нарушенная телесная целостность является показателем разрушения всего, что существует.       Пока реальность не нашептывает даже, просто показывает — Regeneratio живет. И вопреки его ожиданиям ни одного конфликта, ни одного акта насилия на тех групповых сессиях для альф, что проходят по субботам, не случается. И люди Патрика заканчивают с внешней отделкой центра для альф, и люди Патрика продолжают работать над ремонтом центра для бет. А ещё Брок оказывается не такой уж пиздливой паскудой. В Aequalitas завозят новые булочки, с вишней, и вряд ли собираются оставлять их, но Рекс замечает, как Локи заходит за ними, свежими, теплыми и вкуснопахнущими, по утрам и они остаются. И когда их со Стивом киносеанс заканчиваются, они остаются посреди пустого, уже освещенного зала ещё на полчаса, ругаясь из-за открытой концовки чуть ли не с пеной у рта — в желании просто уже донести чужую неправоту Локи действительно не рассчитывает, что они пойдут ещё куда-либо когда-либо.       Но по итогу Стив просто начинает смеяться прямо ему в лицо. И, отсмеявшись, говорит:       — Как же я скучал по этой жизни… — спокойный, крепкий, источающий мирный свет, не содержащий в себе ни осуждения, ни всей бесконечной, назойливой суеты, которую нужно терпеть. Просто Стив. Довольный. Остающийся при своем после спора так же, как и Локи. После кино они едут в NOR. После NOR они договариваются сходить в ботанический сад через неделю, а лучше через две, когда все начнёт цвести, но именно из NOR Локи уезжает с длиннющим списком тех мест, где можно вкусно поесть в Париже и где можно посмотреть одежду.       Потому что реальность выглядит так. Потому что она, не перевариваемая, но самая настоящая, отказывается отражать с точностью до сотых все те ощущения, что сидят внутри, Стив же расспрашивает его почти с горящими глазами и об июньской конференции во Франции, на которой Локи будет выступать с докладом об успехах Regeneratio, и обо всем, что может быть с этой поездкой связано.       Не говорит о тех альфах-французах, которые по мнению Бальдра, Локи бы очень подошли, или не подошли бы совсем, или ему стоило бы сходить хотя бы на пару свиданий.       Не улыбается сдержанной, незаинтересованной улыбкой Сигюна, за которой прячутся бесчисленные слова о том, что Локи нужно придавать этому чуть меньше значения.       У омег ведь все хорошо? После субботы со Стивом Локи возвращается домой и ревет половину ночи, вторую же просто сидит и курит на балконе, слушая спящий Бухарест. Мохнатый Бальдр отказывается делать вместе с ним и то, и другое, вместо этого притаскивая ему какую-то дохлую мышь из кустов где-то около полуночи — вероятно, на его кошачьем языке это является поддержкой. Как и то, что он укладывается клубочком к Локи на колени, пока тот курит. Как и то, что час спустя он разваливается на тех его коленях так, что голова свисает с одной стороны, а задние лапы с другой.       Но мохнатый Бальдр урчит. У него действительно все хорошо.       У самого Локи — так просто не получается. Стив воплощает собой то ли свет, то ли твердость, а все же и то, и иное, но все равно становится напоминанием: обо всем том, чего никогда не было, обо всем том, что было потеряно, обо всем том, что… Дружба? Настоящая дружба? В моменте Локи удается сдержать каждое из воспоминаний, но по итогу, по возвращению назад в квартиру все они прорываются болью и слезами все равно. Тот самый Сигюн, что отказывается прислушиваться к Локи, на самом деле отказываясь от всего, что ему присуще, и от него самого — собственным выбором в пользу Бюлейста.       И тот самый Бальдр. То, что он жив до сих пор, является фактом и этот факт держится собственной сутью лишь на единой, мельчайшей точке фундамента — больше связаться с Локи Тюр не пытается. Все затихает. Весь окружающий мир, наконец, действительно оставляет его в покое.       И будто бы даже оставляет в покое ту его жизнь, которая ощущается руинами и, впрочем, является ими, какой бы ни выглядела реальность.       — Недавно такого зачетного альфу подцепил в клубе, не поверишь, — в какой момент Брок приходит, в какой момент его пиздеж распаковывается вновь, будто что-то живое прорывается изнутри запечатанной коробки с сомнительным подарком — перебирающий строительные сметы на экране монитора компьютера Локи не отлавливает момента. Еле слышным шагом ублюдка, вхожего в коридоры реабилитационного центра среди дня и даже до комендантского часа, Брок просто приходит, прикрывает дверь и усаживается привычным развязным движением. Лодыжку укладывает на колено. Если бы среди всего здания был хотя бы один новенький омега, поселившийся здесь меньше месяца назад, Брок никогда не приперся бы в этот час, а Локи был бы спасен, но подобное спасение было бы сомнительным. Стоило ли благодарить его за то, что он по крайней мере сохраняет центр для альф в секрете? Брок говорит: — Жопа у него просто шикарнейшая. Настоящий орех. А глаза… Писал бы песни, посвятил бы им шансонный альбом, серьезно.       Локи не то чтобы фильтрует, просто упускает половину, семьдесят процентов или все девяносто. Ещё же даже не шесть вечера? Пустой полдень полный важных дел и документов. К вечеру ему нужно будет съездить в дом отдыха для выгоревших омег-активистов, Брок же вернётся вновь к своим обосранным подгузникам, о которых успевает рассказать и о которых Локи даже соглашается услышать. Секунды на три, не больше, в то время как общее его присутствии здесь, со всей вальяжной позой и всем беспрестанным пиздежом о его любимых сигаретах, кончившихся в магазине рядом с домом, или заведомом недовольстве перед лицом той жары, которую через месяц с небольшим принесёт лето — его не должно быть здесь. Он приходит слишком рано. Он приходит без единого реального повода.       Локи просто упускает, отказываясь отвлекаться от работы лишь по причине чужой неугомонной скуки.       Брок говорит:       — И не доставучий совсем… А то вечно с этими альфами одни проблемы. Как прицепятся, так потом клещами не отодрать. Везет, что поездка в лес до сих пор работает, — на самом деле он смотрит на Локи не отрываясь с момента, как заявляется в его кабинет, но, наконец, приходит тот день, успевший позабыться за прошедшие полгода, если не больше — у Локи есть заботы важнее. Это радует? Его заботы являются всем, что составляет его, и ни в чем из этого нет радости. Бесплодие, или все же центры, или все же Стив — Локи будет жить долго. О счастье задумываться не приходится, но к концу апреля, уже через неделю, внешняя отделка центра для бет будет завершена. То, что должно, продолжает рождаться так же, как временами его снова и снова подтормаживает: «дефектный». «Сломанный». «Не оправдавший ожиданий». Осколками мыслей слова просто вспыхивают среди сознания, но подобно падающим звёздам никуда не исчезают. Что-то, что должно радовать, подобно той дружбе, которая будто бы начинается между ними со Стивом, вместо этого лишь подёргивает нитки, запутавшиеся в клубке боли и всего того прошлого, где подобная дружба была утеряна и где вместо нее привычкой выбиралось смирение: Сигюн ведь любит его и заботится о нем? Реальная любовь вряд ли может существовать среди принятия большего количества характеристик и отвержения меньшего — Regeneratio было его характеристикой. Проблема дискриминации по половому признаку, проблема запретов на аборты и все иные проблемы — были настолько же его, насколько были и чужими. Ни смотреть на это, ни хотя бы взглянуть одним глазком на реальный мир Сигюн не желал. А Стив просто смотрел… Как много истинного удовольствия было в том, чтобы обсуждать с ним все эти вопросы и находить согласие, и поддержку, и важный контекст: да, они все ещё живут в одном мире, да, они в немного разных положениях, но все равно и априори — они вместе. Это приносило столько же покоя, сколько боли приносило напоминанием, что о Сигюне, что о Бальдре. А после Брок сказал: — Его, правда, в лес нет смысла везти. Но под венец я б его, конечно, затащил. Один хер эти румынские ублюдки все нахуй позапрещали и никак своими скудными жопными мозгами не додумаются, что пора бы уже, нахуй, и разрешить… А то вообще не кошерно так жить.       Локи не собирается ни отвлекаться, ни тем более вслушиваться с большим вниманием в чужой белый шум, но острая мысль о словах Стива все равно ввинчивается на секунду в его сознание. Они ведь с Джеймсом о Броке позаботятся? Забавно, но вопрос о том, нуждается ли этот паршивец в подобном, остается никем не заданным. Локи, впрочем, и не волнуется за него.       И все равно те слова Стива его успокаивают.       Настолько же, насколько уже произносимые Броком вызывают мелочное, тошнотное отвращение.       Вначале о подгузниках, после о сигаретах и где-то в конце — о новом дурне-альфе, который решает, что связаться с кем-то, подобным Броку, является хорошей идеей. Брок знакомится с ним, Брок встречается с ним, Брок трахается с ним… Локи нет до этого и малейшего интереса на самом деле, но сам факт чужих слов ставит его в очевидно ничуть не интригующее положение: во-первых, Брок мудень, во-вторых, Локи вроде как завязал дружбу со Стивом, которому Брок нравится так же, как и Джеймс. Все дело в том, что у Стива плохой вкус? Фактическое осуждение и обвинение омег постфактум измены альф является ещё более омерзительным, чем даже чужая лекция о том, как именно стоит менять подгузники, чтобы не перемазаться в следах чужой диареи — Локи определенно не собирается заниматься чем-то подобным.       И замирает. И медленно-медленно поворачивает голову в сторону Брока. Тот ведь никогда не притаскивает собственный зад в середине дня, не так ли? Иногда забредает, сбрасывает лишнюю поклажу в виде яблок или горьких шоколадок. Иногда заходит, чтобы сказать о происшествии в одном из центров и о том, что им нужно выезжать немедленно, но именно это случается лишь в том случае, когда ему лень звонить. Хотя казалось бы… Брок действительно здесь и Локи это не кажется. Не видится. Не выглядит ни иллюзией, ни мороком. Брок сидит, Брок присутствует, вальяжно откинувшись на спинку и закинув лодыжку на колено. Только смотрит — в упор. Пять минут, десять, на словах о подгузниках, или сигаретах, или собственных изменах он смотрит так, будто бы ждёт чего-то. Просто провоцирует? Стоит Локи повернуть голову с пустым, внимательным выражением на лице, как он говорит почти без запинки:       — Хотя, если эту хуйню разрешат, то придется и множественные браки разрешать, а то я тут недавно ещё и с омегой одним зазнакомился… Ну, знаешь, по воле плевка жизни. Теперь вот втроем двигаемся, по-другому уже никак, — вероятно, где-то глубоко внутри его головы есть вера в то, что он бессмертный. Вероятно, где-то глубоко внутри его головы действительно есть идея о том, что если его ударить лицом об стол, то его нос не сломается. Локи смотрит на него в упор, чувствуя, как счетчик, идущий в обратном направлении, стремится к нулю его личного, неожиданного, но очень и очень приятного срыва — Брок издевается. Брок привлекает его внимание нарочно. Разве что тянется к нему не ручкой, подобно Коллету, а пиздливым, зудящим словом. Ему ведь просто скучно? Он приходит сюда среди дня, чего не бывает фактически никогда, потому что его приход знаменует конец рабочего дня Локи, потому что его приход является или же являлся важным раньше — существуя ради того, чтобы напоминать, что Локи все ещё человек. Он не может выжить без сна. Он не может выжить без еды и отдыха. Без Брока — очень даже может; но насмешливая, кусачая гримаса сползает у того с лица неожиданно быстро. Подобравшись, став серьезным и выхолощенным резко, Брок прищуривается, поджимает губы. Взгляда прочь не отводит и даже говорит: — Я редко когда ошибаюсь. И мне бы хотелось знать, в чем я ошибся в этот раз. Если ты согласишься ответить.       Почти даже вежливо. Почти даже манерно и в рамках приличия. Его голос звучит спокойно, но внутренний счетчик Локи останавливается за секунду до отнюдь не поэтому. О чем Брок говорит? Все его ошибки, какие-то его ошибки, он точно имеет в виду что-то, что существует лишь среди его собственной головы, Локи же не понимает вовсе. И задать вопроса так и не успевает. Лицо Брока чуть удивленно вытягивается в ответ его, Локи, непонимающе приподнявшейся брови. Звучит негромкое, с неожиданным осознанием:       — Ох, так ты не видел… — сколь много тревоги это может принести и что успевает случиться, а, впрочем — с кем именно. Брок кратко, дёргано кивает, усмехается на уголок губ, но все же не с самодовольством. Та его усмешка является лишь успокоением: он все ещё прав. Насколько это важно для него? Локи смотрит ему в глаза, Локи смотрит лишь на него, не чувствуя, как ладонь выпускает компьютерную мышку, но ощущая, как тело медленно заполняется напряжением. Требовательный, мысленный вопрос о том, как долго Брок будет молчать, не успевает даже родиться, потому что он уже сбрасывает лодыжку с колена, он уже поднимается со стула, что ему вряд ли принадлежит, пускай и является его местом чаще, чем чьим-либо иным. Он говорит: — Открой вкладку с последними новостями в браузере.       И это все? Без объяснений, без контекста, а все равно с пояснением — случается что-то настолько важное, что об этом узнают СМИ. И Локи упускает это. И Локи же это касается напрямую, но только по мнению Брока. Бюлейст или Тюр? Бальдр? Дурной Фандрал или что-то происходит с Сигюном? Стив?! Брок остается спокоен, а ещё Брок приходит посреди дня, чего фактически не случалось никогда или почти никогда, но заметить этого, заметить весь тот его пиздеж, что больше провоцирует, чем назойливо, привычно зудит над ухом… Локи оказывается слишком занят своей работой, слишком занят самим собой, слишком занят просто.       Брок говорит и просто уходит. Прикрывает за собой дверь до щелчка язычка замка. Оставляет его один на один или оставляет его в одиночестве, потому что то будет необходимо? Локи заторможенно моргает, почти тут же дергая плечом. Привычное раздражение, то самое раздражение, что этот альфа провоцирует у других явно из-за врожденного порока ублюдства характера — оно покусывает Локи затылок. И затмить волнения у него не хватает сил, но все это волнение где-то внутри вызывает лишь несдержанный, острый смешок.       Чего ещё ему бояться, а?       У него не остается ничего из того, что можно было бы забрать, а за все то, что остается, он готов биться до последней капли крови, потому что тем всем является — Regeneratio.       В то время как OdinsonGroup умирает.       И выискивать нужного заголовка не приходится вовсе. Ему стоит разве что открыть браузер, как первая же новостная строчка глаголет: самоуправство молодняка, ведущего бизнес, всегда несёт беду.       «Тор Одинсон распускает компанию, выстроенную его отцом».       «OdinsonGroup отказались платить по будущим обязательствам».       «Стоимость активов компании упала на сорок процентов за вчерашнюю торговую сессию и продолжает снижаться».       «В отношении коррупционных схем OdinsonGroup в отрасли строительства начато расследование».       «Прямая трансляция пресс-конференции…»       Локи успевает дернуть плечом до того, как тянется за телефоном, чтобы только сбросить весь оставленный Броком осадок, но новостные сводки дают понять быстро и чётко — одним плечом отделаться не получится. Или двумя. Или всем телом вовсе. Локи пытается бежать по ним глазами, но это не приносит ни смысла, ни ответов, лишь давая почувствовать, как все внутренности ухают кучей в пространство тазовых костей. Он забывает вдохнуть. И на каждый достоверный заголовок приходится два заголовка желтой прессы, которая больше запугивает его, которая больше дразнит остальную аудиторию бессмысленными кликбейтами… Факты? Тот самый язык, носителем которого является Тор. Их твердость. Их спокойствие. Их рациональность, прозрачность, понятность — они не дают обещаний. И Тор не дает их тоже, но очень, очень, очень просит звонить, если что-то случится. Как будто бы это сможет вернуть все вспять? Локи не замечает, как кончики пальцев начинают подрагивать, и забывает закрыть приоткрывшийся рот.       Поверить ему теперь или все же поверить в него.       Самый первый заголовок какого-то проверенного экономического издания оказывается наиболее информативным, только от его существования общая ситуация легче не оказывается. Тор распускает строительный отдел без обсуждения и любого предупреждения, Тор увольняет всех сотрудников того отдела с полным пакетом выплат за простой последних месяцев и оплатой тех будущих двух недель, которые не будут отработаны, а ещё отказывается давать комментарии на протяжении всего вчерашнего дня — у Локи не получается закрыть рот, но по крайней мере он справляется с тем, чтобы дотянуться одной ладонью до губ и прикрыть их. Спасая пространство от всех тех слов, что рвутся наружу? Не спасая никого от той улыбки, в которой они растягиваются.       Во вчерашнем дне совет директоров OdinsonGroup уменьшается вдвое — никто из них не остается даже ради того, чтобы дождаться уже отзвучавшего на пресс-конференции заявления об отказе компании участвовать в тех коррупционных схемах, которые повсеместны в данной отрасли. Никто из них не остается, крупные производители автомобилей и другого транспорта публикуют заявления о расторжении договоров сотрудничества с OdinsonGroup, Франция расторгает контракт на запчасти для общественного транспорта, не желая оставлять собственную причастность к чужим проблемам в живых, треть крупных игроков из Штатов публикуют заявление о выходе из логистических сделок, обслуживаемых OdinsonGroup, сотрудники из других отделов увольняются, стоимость активов падает и… OdinsonGroup умирает.       Вот почему Брок приходит среди дня. Вот почему пиздит до крайнего, провоцируя, требуя его внимания и по итогу задавая вопрос: он мыслит, что ошибся и что Локи плевать, не допуская ни единого размышления о том, что Локи может просто не знать.       О том, какой Тор на самом деле дурак?       — О…мой…бог… — среди тишины, сгустившейся в его кабинете с уходом Брока, звучит еле слышный, полный неверия шепот. Ему еле удается прорваться сквозь ту ладонь, которой Локи то ли прикрывает рот, то ли пытается скрыть широкую до невозможности улыбку. Публичное заявление? Прецедент? Городская администрация, выдавшая OdinsonGroup заказ после их победы в тендере, отказывается давать комментарии. Но расследование — уже начато. А значит они вызовут Тора на допрос, значит они доберутся и до Патрика… Кому из них действительно хватит ума не говорить больше, чем должно, высчитать нет и единой возможности, но рассуждая языком фактов — работа была выполнена, деньги за работу были выплачены. И Тор определенно мог разрешить это вопрос… Без шумихи? Это было его личным заявлением. Это было его социальным заявлением. И это же было прецедентом, в то время как Локи, замерший, оторопевший, уже чувствовал, как где-то внутри начинается биться и подрагивать смех. С каждой новой строчкой, со всеми ссылками на короткие выдержки из идущей прямо сейчас пресс-конференции и со всеми цитатами Тора, отвечающего на вопросы — на секунду, лишь на долю секунды, это ощущается будто странный, непропорциональный сон и Локи даже тянется ладонью к собственной руке, чтобы сделать что-то для пробуждения, ущипнуть себя, просто тронуть себя, но вместо этого лишь бормочет еле слышно: — Ты с ума сошел… — смешок, краткий, несдержанный вырывается из него сам по себе, и он определенно продиктован нервозностью, но согласиться с подобным не удастся уже никогда. Вслух или хотя бы мысленно? Это публичное заявление. Это прецедент. OdinsonGroup ввязывается в сомнительные, коррупционные схемы незаметно, а после выходит из них с шумом и грохотом. Они лишаются нескольких крупных инвесторов, количество директоров в совете урезается в двое, количество сотрудников главного офиса уменьшается, котировки падают, на них заводят дело и никто не забывает упомянуть: молодняк не умеет вести бизнес.       Ничего удивительного.       Ничего нового.       Тор Одинсон — посмешище своей семьи и позор своего отца, Альферда Одинсона.       Он сидит по главе широкого стола в привычном, черном классическом костюме. Он сидит в конференц-зале. Он спокоен, сосредоточен и внимателен. У Локи же явно есть пара десятков более важных дел, но… Не сейчас. И не здесь. Он вычитывает статью того издания, к которому доверия больше всего, с такой скоростью, будто бежит спринт на короткой дистанции, а после переходит по ссылке на трансляцию. И врать, и притворяться, и замалчивать всю ту улыбку, которой озаряется его лицо становится окончательно глупо, потому что она есть и она отражает уже — Тор выбирает что-то, что не является войной. Публично. Во всеуслышание. Он выбирает стать прецедентом, потому что, конечно же, ему хочется показаться во всей красе, но, пожалуй, это становится тем единственным разом, когда Локи соглашается закрыть на это глаза, лишь потому что.       OdinsonGroup умирает прямо перед теми его глазами.       И все равно Тор сидит в самом центре широкого стола. От вспышек камер папарацци, заселивших тот конференц-зал, не вздрагивает и лишний раз не моргает. На каждый новый вопрос — отвечает или отвечать отказывается. Изменится ли дивидендная политика OdinsonGroup? В случае, если они не будут менять ее, из каких средств они собираются те дивиденды выплачивать и есть ли у их компании хоть какая-нибудь прибыль? Смогут ли они получить комментарии Альферда Одинсона? Будут ли закрыты осенние облигации и облигации будущей весны или OdinsonGroup признает дефолт? Когда состоит первое судебное заседание, касающееся коррупционных сделок OdinsonGroup?       Но, впрочем — насколько Тор дурной на самом деле?       Посреди церкви и посреди свадебной церемонии он забирает из руки священника картонку с написанным на ней текстом, потому что где-то до этого Локи говорит, что не желает целоваться на людях. Вероятно, это глупо, но Локи почему-то вспоминается и Локи все же мыслит — это характеризует Тора. Маленькие глупости, большие глупости, а может и глупости громадные… В том дне фиктивной свадьбы Локи от него ничего не требует, но Тор заботится о нем вопреки любым чужим ожиданиям и вопреки каждой из тех традиций, где молодожены обязаны быть цирковым зверьем. В этом дне, в этом моменте и в каждом из прошедших часов — то, что случается прямо у Локи на глазах, отчего-то не вызывает совершенно никакого удивления. Только улыбка все тянет, и тянет, и тянет уголки его губ в стороны, пока меж тех губ звучит:       — Что ты делаешь, боже мой, Тор… — Локи смотрит с пораженной, но много больше восторженной внимательностью собственных глаз, впитывая все то спокойствие и всю ту, почти обыденную твердость, которой от Тора веет будто бы даже через экран. Как звучит его голос, как он выглядит, как двигается и как меняется выражение его лица… Как долго они не виделись? Тор выглядит все таким же. Чуть располневшим, гладко выбритым и все в том же, идентичном в сравнении с любыми другими, классическом костюме. Он обыденно красив. Он неспешен. И на каждый новый вопрос, что голодный до инфоповодов голос задаёт ему из зала, он отвечает ровно то, что считает нужным ответить. Вся та жестокая, жестокая, жестокая власть и верховенство — они не выглядят так, Тор же не выглядит, будто нападает, а ещё не выглядит будто защищается, но, впрочем, Локи смотрит на него через экран с тем же голодом, с которым звучат чужие вопросы. Они не виделись слишком давно. Они не говорили больше и единожды. И эта история закончилась. Но привычка — никуда так и не ушла. Знать его, помнить, как звучит его голос и как пахнет его феромон, помнить о том, что важно для него, видеть, как он рушится на самое дно, или же наблюдать, как он преображается. Устремленный или рыдающий, смеющийся или произносящий все эти бесконечные, бесконечные, бесконечные подкаты языком фактов… Вряд ли хоть кто-то ещё умеет так же, в то время как Локи смотрит на него во все глаза, но, вероятно, столь важного и необходимого волнения совершенно не чувствует. OdinsonGroup умирает? Тор создает прецедент. Тор становится прецедентом. Как будто бы кто-то действительно требует от него подобной жертвы, но, впрочем, ни он, ни сидящий рядом с ним Фандрал таковыми не выглядят. Шаг назад — взятый для разбега. Шаг назад — ради смены курса. Тор определенно может сделать его без лишнего шума и Локи не ждёт от него ничего, Локи от него ничего не требует, Локи просто уходит, потому что в этой точке их мнения расходятся и эта точка является основополагающей именно для него, Локи просто оставляет его, потому что бессилен против его выбора так же, как против любого чужого. Стив, который выбирает Брока, или Бальдр, который выбирает Тима? Существуют вещи, на которые сколько ни смотри, они не изменятся — Локи выбирает смотреть на те, что изменить ещё возможно.       Сейчас смотрит на экран собственного телефона. Поверх него идет, и дышит, и живет пресс-конференция. Трансляция прямая. Тор сидит в центре длинного стола. Перед ним табличка с его именем, на его плечах — черный пиджак. Удастся ли Локи сказать когда-нибудь обо всей той непропорциональной, странной, но слишком явной гордости, что раздувает ему нутро в этот момент? Удастся ли ему ещё хоть когда-нибудь просто посмотреть ему в глаза и улыбнуться ему с этим мелким, смеющимся восхищением? Прежде подобного не было будто бы ни единожды. Сейчас — Тор отвергает очередной предложенный ему вопрос, не реагируя на ту волну возмущения, что проходится по рядам стульев, на которых расселись журналисты.       Он созывает голодных до инфоповодов коршунов и не воздает им должного?       Ничего, они смогут это пережить. Они с этим точно справятся. А OdinsonGroup — умирает; но Локи лишь опускает свободную ладонь на собственное бедро и смешливо морщит нос. Качает головой, уже жмуря глаза. Не рассмеяться? Это фактически невозможно. Патрика, вероятно, вызовут завтра, если не вызвали на допрос по подозрениям в коррупционных схемах уже. Тора будут опрашивать тоже. Доказательств, конечно же, не найдут, но черт бы с ними, с доказательствами, плевать и на них, и на то, что никто, конечно же, не отдаст им на съедение труп OdinsonGroup — Локи позволяет себе расхохотаться в голос от всей вспыхнувшей изнутри гордости и от всего облегчения. Именно то, чего он не ждёт, именно то, чего он ждать отказывается и на что отказывается влиять… Тор выбирает мир. И при том остается слишком самим собой, чтобы сделать это громко, чтобы сделать это заметно и значительно.       Против каждого заголовка из тех, что обзывают Тора зарвавшимся молодняком, который не обанкротится, потому что является банкротом уже, Локи хохочет, откидываясь на спинку кресла и чуть не роняя из ладони телефон — он не волнуется вовсе. Колющий, острый страх не заселяет его нутро, в то время как чужая игра выглядит очевидной и очевидно топчется по всем существующим нервам, но много больше требует дать ответ: за коррупцию, или за трусливый побег из состава сотрудников компании, или за трусливый побег из состава всех инвесторов, всех партнеров, всех, кто имеет к OdinsonGroup какое-либо отношение… И они бегут. И компания лишается, лишается, лишается, в то время, как Тор продолжает отвечать что-то твердым, спокойным голосом, сидя на пресс-конференции — Локи не слышит ни единого слова, еле пытаясь отсмеять все то облегчение, что настигает его.       Потому что Тор выбирает мир. Тот самый, обыденно красивый, говорящий языком фактов и после их расставания оставляющий Локи привычку по себе… Он выбирает мир. И каждая из тех характеристик, важных, внушающих доверие и уважение, внушающих чувство безопасности — каждая из тех характеристик, которыми Локи успевает случайно наделить его в собственной голове, оказывается все же правдой. «Другие» существуют. «Другие» ошибаются. «Другие» — выбирают мир. Ровно как и посреди коридора особняка Одинсонов, где Видар ловит его в вечер фиктивной свадьбы… Ровно как и среди холла того же особняка, где Тор загораживает его собой, защищая от Лаувейя…       Как именно, находясь подле него, видя его, разговаривая с ним и чувствуя его, можно просто случайно не влюбиться в него?       У Локи определенно нет ответа на этот вопрос. Все место внутри занимает облегчение. И не вера, не какая-то пустая надежда, но определенное знание — шумиха уляжется не быстро, много быстрее завершится тот шторм, в котором оказывается OdinsonGroup, никто не умрет, осенью и весной будущего года закрывшиеся облигации будут выплачены в полном объеме, дефолт не будет допущен, котировки активов отрастут, и Локи, быть может, даже закупиться немного, на сотню другую тысяч… Тор же разберётся. В это не нужно верить. На это не стоит надеяться. Он сидит посреди длинного, широкого стола на пресс-конференции и перед ним табличка с его именем, и чуть дальше перед ним ряды голодных, остервенелых ублюдков, которым на самом деле плевать на него, но вовсе не плевать на просмотры в статьях и покупаемые печатные издания. Потянувшись ладонью к лицу, Локи утирает ее тыльной стороной случайно выступившие смешливые слезы, фыркает каким-то остатком смешка. Ощущение — отказывается уходить. Пускай даже где-то там, где-то среди конференц-зала Bucharest Tower Centre уже звучит:       — Curierul Național. К настоящему моменту котировки OdinsonGroup снизились на сорок семь процентов с открытия вчерашней торговой сессии. У нас также есть достоверные сведения о том, что вы остались почти единственным, кто находится совете директоров. Вы уже подали заявление о начале процедуры банкротства, мистер Одинсон?       Они притворяются, что им нужна прозрачность и понятность, но они же собственными вопросами дают много больший ответ — им нужна паника, потому что так работают СМИ. Им нужны интриги, им нужны кликбейтные заголовки и им необходимо раскачивать лодку до момента, пока она не перевернется, чтобы и после продолжить — раскачивать ее, только уже под водой. На этом строится их оклад, на этом строится вся их жизнь, и Локи точно стоит сморщиться, но он слишком занят. Той улыбкой, что так и не сходит с его лица. Всем тем устремлением через минуту, через две или даже через пять разыскать среди телефонной книги номер Тора, а после позвонить, и выждать гудки, и услышать его голос… Что он мог бы сказать?       Но, впрочем — быть может, они могли бы поужинать сегодня, если Тор не занят?       Если Тор ещё хочет чего-то подобного. Если для Тора это ещё является настолько же важным, насколько важным оно оставалось для Локи все прошедшие дни и месяцы. Потому что на самом деле он обещал звонить Тору, если что-то случится, и кое-что действительно случилось — со слишком присущей ему наглостью, с определенной надменностью и, конечно же, с гонором, а ещё без любых обещаний Тор становится прецедентом одной из тех ошибок, что являются недопустимыми.       Не уважать его за это? Посмеяться с него? При всем собственном, не столь высоком мнении об альфах, Локи смеётся действительно, но лишь от облегчения и гордости. И Локи же слышит, как звучит:       — Без комментариев, — с твердостью, твердостью, твердость интонации. Тор не выглядит взбешённым так же, как не ощущается таковым. Он спокоен. И он продолжает заниматься той самой работой, которую любит столь сильно. И все же — он выбирает мир. Каждый новый вопрос, что оказывается задан ему, каждое новое требование журналистов предоставить какую-либо уверенность, но на самом деле лишь подкрепить панику… Они пытаются вести его за собой путем кусачего, полного насмешки и осуждения интервью, ожидая от него страха или нервозности — Тор не отдает им ничего. Соглашается отвечать там, где считает нужным, в иных местах отказывает, не меняясь в лице от каждой новой волны пробегающего по рядам стульев гула, что является чужим звучным довольством. Локи лишь улыбается. И посмеивается слишком довольно вновь, чувствуя, как мелочный зуд заселяет самые кончики пальцев. Тор же говорит: — На этом пресс-конференция закончена. Всем хорошего дня.       А после поднимается из-за стола, не вслушиваясь ни в единое требование, ни в единый, очередной и, конечно же, каверзный вопрос. На самом деле ему не плевать — но он знает, что они будут ждать, что они будут рассчитывать на его поражение. Того не случится. Это не стоит ни надежды, ни веры, это же является фактом, и Локи видит, как Тор выходит прочь из конференц-зала, и Локи чувствует, как заселяющий кончики пальцев зуд требует: найти номер. Нажать кнопку вызова на плоском экране. Выждать гудки. В то время как меж губ уже, и сразу, и без промедления звучит еле слышное:       — Ты совсем не изменился, — и это факт. Это мелкое слово того языка, носителем которого Тор является. И это уважение, и это же слишком многое, частью чего является зуд, что протягивается в желанное, желанное, желанное будущее: тронуть его, прикоснуться и сказать что-нибудь… Тор выбирает мир. По итогу. И под конец. Именно это случается и именно это же, ещё будучи его войной среди февраля, вызывает острое, болезненное разочарование: все то, что Локи узнает о нем, все то, кем Тора видит, тот самый Тор, с которым он знакомится — все это оказывается злом тогда. Все это оказывается ошибкой сейчас. Мир оказывается не избранным, но выбранным с определенной, точечной рассудительностью, а ещё, конечно же, с бахвальством, жаждущим показаться во всей красе — Тору не страшно, Тор не взволнован и у Тора все будет в порядке. Локи же просто хочется сказать хоть что-нибудь и показать… Что они могут попробовать снова? Локи просто чувствует, как все это облегчение и вся эта радость скручиваются изнутри в теплый, слишком теплый ком, и сворачивает трансляцию, тут же находя список контактов. Мысль о том, что он мог бы сказать, впрочем, сворачивается тоже и вряд ли с его участием — по велению всего того, что он может рассказать. О себе? Обо всем том сломанном? Его большой палец замирает, так и не касаясь значка вызова абонента, и улыбка соскальзывает с лица, заменяясь растерянным, пустым выражением. Острая, почти физическая боль в груди заставляет задохнуться на мгновение, в то время как сбежавшее на минуты знание возвращается и воцаряется — кто-то опаздывает. Он сам, или Тор, или вся реальность, или даже мертвые боги, но кто-то точно опаздывает, потому что все то, что является запланированным среди жизни Тора, становится невозможным для выбора в жизни самого Локи. И он выдыхает без вдоха, уже ощущая, как рука наливается скорбной, печальной тяжестью… Позвонить ради того, чтобы услышать его голос и подразнить собственную привычку? Позвонить ради того, чтобы встретиться с ним, а после ему отказать? Позвонить ради того, чтобы в какой-то момент рассказать ему и увидеть, как все его лицо заселяет выражение отвращения? Локи больше не семейный омега. И вряд ли был подобным когда-то, но все же Тор — это не было встречей, это определенно было столкновением. И все это было настоящим. И все это по итогу оказалось хорошим. Но продолжение… Они могли бы обсудить это в прошлом. Они могли бы поговорить о детях, могли бы поговорить о беременности и обо всем, что было с ней связано, теперь же это было невозможным вовсе, а у Тора были планы — четкие, определенные, выверенные. И Локи, как бы силён ни был, вряд ли смог бы пережить выражение отвращение на его лице, потому что… Злая, злая, злая привычка. Дурная привычка. Та самая, ради которой он не старался. Та самая, что случилась с ним. Еле дотянувшись потяжелевшей рукой до стола, он сворачивает приложение с контактами, кладет телефон поверх столешницы и бормочет почти беззвучно: — Ты и правда не изменился. Жаль, что я — да.       Все то, что было сломано. Все то, что было уже не починить. Не ждать, что он выберет мир, или все же видеть, как тот выбор случается, но не иметь ни единой возможности вновь просто быть с ним? Жить с ним, ужинать с ним, проводить с ним время, вместе с ним ненавидеть все светское общество и вместе с ним пытаться делать все правильно в отношении друг друга… Узнавать его. Смеяться с ним. Плакать с ним. И даже вести с ним дела, но, впрочем — любить его?       Лишь привычка.       И однажды она точно себя изживет, сейчас же Локи лишь медленным движением болезненного ступора подтягивает ноги к груди, цепляется пятками ботинок за край кресла и обнимает собственные колени. Прижимается к ним щекой. Глаза, правда, прикрыть так и не получается. Его взгляд остается поверх горящего экрана телефона, будто бы ожидая, что вот сейчас, вот прямо сейчас случится что-то ещё… Питер напишет ему, что ошибся? Все те дополнительные анализы, которые Локи сдавал, их результаты окажутся ошибочными и ему позвонят из частной клиники, чтобы сообщить об этом? Он бесплоден. У него больше нет выбора. А Тор выбирает мир и вся его война сходит, и все то место, непригодное для жизни и жестокое, что она занимала, освобождается — у Локи нет и единого права на то, чтобы хотя бы предложить заполнить его.       Не то чтобы он действительно когда-то был, не то чтобы быть собирался, но теперь и навсегда — он не семейный омега больше. А, впрочем.       Не один из тех омег, что действительно могли бы стать Тору семьей.       Все дело ведь именно в нем? В его языке фактов. В его обыденной красоте. В его руках, или в его изнеженном, уязвимом затылке, или в каждом моменте из тех, где будто можно почувствовать безопасность рядом с ним… Не настоящую, но словно бы ее демо-версию и столь важный задел на будущее, столь важные перспективы тех пяти лет, которые Локи так и не достаются. Он ведь и не желает их? При ближайшем рассмотрении Тор действительно оказывается одним из тех других, о которых временами говорит Стивен. При ближайшем рассмотрении весь страх перед ним, все волнение за собственную безопасность и вся сложность с тем, чтобы доверять ему, оказываются сложными, почти невозможными для переваривания, и все же по итогу — с ним оказывается хорошо. С ним оказывается по-настоящему.       И он выбирает мир.       И Локи остается среди тоскливого, опустошенного молчания до момента, пока экран телефона не гаснет. Никто не звонит. Что-то ещё, столь желанное ему, не случается. Больное, жестокое разочарование остается подле него, лишь мелкой тлеющей искрой принося какое-то глупое успокоение — Тор будет в порядке. У Тора все будет хорошо. Тор выбирает мир, Тор сможет вернуть OdinsonGroup к жизни, Тор со всем разберётся и, быть может, однажды Локи увидит случайно новые заголовки о том, что он заключает брак… Он ведь больше не станет выбирать кого-то вроде Джейна? Локи вряд ли сможет порадоваться за него искренне и честно.       Но ни лгать ему, ни обещать чего-либо несбыточного не посмеет точно. Это будет слишком жестоко для Тора. Это будет слишком жестоко для него самого.       Он просто остается. Экран телефона гаснет. То самое, что стоит звонка важному, важному, важному абоненту, случается, но звонка не происходит. Его кабинет погружается в ничуть не спасительную тишину, тяжелый, неожиданно утомленный взгляд же так и не отступает прочь от лежащего на столе телефона. Десяток минут, другой или даже четвертый, Локи случайно проваливает в безвременье всей бесконечной печали и всего объемного желания все же произнести вслух: он не ждал, что это случится, но он же не оказался удивлен. Он горд. И он рад. И он жутко похохотал со всей чужой паники и всех дурных, ядовитых заголовков.       Ни на единую секунду он не допустил даже мелкой мысли о том, что Тор не сможет разобраться с этим теперь и не сможет создать много большее, чем то, что разрушает во имя мира.       Локи молчит. И остается в том безмолвии больше чем на час, прежде чем с тяжелым вздохом прикрывает глаза и распрямляется. Он спускает задеревеневшие ноги с кресла. Трет ладонью лицо. Ему ведь нужно закончить со сметами, а после поехать в дом отдыха для выгоревших омег, что находится за городом, верно? Много больше ему хотелось бы поехать в NOR и услышать рассказ о том, в каком ужасе был Фандрал, когда узнал, какие решения Тор принял. Много больше ему хотелось бы смеяться и не мыслить, не чувствовать всей этой тяжелой, острой печали, но мир — был таков.       Теперь, правда, в нем было чуть больше мира.       В действительности? Сев в кресле ровнее, Локи задевает взглядом табло часов на экране компьютера, вздыхает вновь и уже тянется к телефону, чтобы отодвинуть его прочь по столу — не дотягивается. Экран загорается сам, длинная вибрация входящего вызова трогает деревянную столешницу почти нежным прикосновением… По крайней мере Локи кажется именно так. Но номер не считывается. Этого контакта в его телефоне нет, пускай он и выглядит будто бы знакомым среди памяти. Успевает ли Локи позвонить по нему хотя бы единожды? Поджав губы и тяжело, все так же печально нахмурившись, он сомневается почти десяток секунд, а после все же берет трубку, обещая себе почти клятвенно: если голос по ту сторону линии связи будет принадлежать Тору, он сбросит вызов сразу же.       Он не станет слушать.       Он не станет разбираться, обсуждать, обговаривать и внимать любому предложению, потому что — тот миг, когда Тор узнает о бесплодии, тот миг, когда его лицо исказится отвержением и отвращением, Локи просто не переживет. И сталкиваться с ним отказывается напрочь.       Из трубки, правда, звучит всё равно:       — Локи, это… Это Фандрал. Кое-что случилось, тебе лучше приехать, это… — взволнованная, дрожащая интонация и точно побелевшее от страха лицо. Дрожащие руки. Как много времени ему требуется, чтобы воспроизвести вид Фандрала в собственных мыслях — ни секунды не требуется на то, чтобы подорваться с места. Сердце реагирует тут же, срываясь на быстрый бег выбросом адреналина. Тело разворачивается вокруг собственной оси, взгляд игнорирует откатившееся кресло и находит висящее на крючке пальто. Что-то определенно случается — не временами, но всегда. И первая же мысль трогает, трогает, трогает Тора собственным прикосновением, заставляя внутренности болезненно сжаться. Что именно произошло и куда ему ехать? Меньше минуты назад он клянётся себе почти на крови, что не станет слушать и что сбросит трубку, потому что не сможет пережить того мгновения, в котором Тор выкажет ему все собственное отвращение, но — если Локи может помочь, он сделает это сейчас так же, как делает еще в ту злую ночь, после благотворительного аукциона. Он возвращается в квартиру тогда. И он говорит. И он выкуривает весь синтетический смрад из чужого кровотока собственным феромоном. И он же слишком хорошо знает — рука бьющая. Но весь существующий у Тора в глазах ужас тогда все равно перевешивает, а по итогу никто так и не бьет. Они ведь умеют, умеют, умеют разговаривать теперь? Фандрал звучит на грани то ли паники, то ли обморока и заплетается в словах, но договорить ни о месте, ни о координатах так и не успевает. Острая, жестокая злоба продирает себе путь сквозь весь его голос, когда звучит: — Тюр? Какого черта ты делаешь здесь, а?! — где бы он ни был и где бы ни сидел миг назад, Фандрал точно подрывается с места, потому что Локи слышит, как резко скрежещут ножки кресла для посетителей по полу. Этот звук, тот самый звук тяжелых больничных кресел для посетителей, оказывается знаком ему слишком хорошо. Как и жесткий, глухой в собственный ударах об пол шаг? Фандрал выдыхает почти с рыком и звучит взбешенно, запрещая навсегда и навечно: — Не смей…!       Он просто забывается — среди тех мест, к югу от четвертого сектора и за окружной, никакие запреты не действуют. Теперь там правит Тюр. Здесь и сейчас Локи просто застывает посреди того движения, которым уже почти дергается в сторону своего пальто. Ответа на вопрос о том, почему, почему, почему Тюр приходит за Тором ему никто не дает, но, впрочем, случается много хуже — ему предоставляют иной ответ. И Тюр явно выдирает из рук Фандрала телефон, потому что его голос уже звучит и уже ставит Локи перед фактом:       — Он в реанимации. Regina Maria. Я буду ждать тебя у входа.       А следом звонок просто сбрасывается. Без контекста. Без дополнительных объяснений. Какая-то паршивая частная клиника, находящаяся в районе первого сектора? Локи чувствует, как у него дергается на секунду ослабевшее колено, и тут же срывается с места, все же достигая крючка, на котором висит его черное пальто.       Потому что он знает каждую государственную больницу в этом городе. Потому что он знает все частные клиники на пересчет. И потому что на самом деле у Тюра нет никакой необходимости давать ему контекст: кто именно и зачем время от времени приходит в Regina Maria. Осмотры врачей? Или сдача анализов? Фандрал звучит так, будто бы он то ли на грани паники, то ли на грани обморока, потому что ему не приходится додумываться до контекста самостоятельно, потому что его уже успели вызвонить врачи, потому что ему те самые врачи уже успели рассказать о ситуации и о состоянии пациента, но все же… Что он делает там?       В том месте, где оказывают те самые — медицинские услуги. ~~~