Не нуждаясь в любви

~~~       Тикают часы. Это становится вовсе не первым, что он слышит, когда заходит в палату, но от часа к часу звук становится все громче. Пять вечера. Семь вечера. Девять после полудня? Тюр действительно встречает его у входа, но ему никогда не хватит фантазии, чтобы вообразить, сколь много Локи стоит сдержаться. Просто от его вида, от всей его поганой спокойной рожи, От всей ситуации… Происходит ровно то, что происходит каждый раз, что происходит всегда — мир альф, созданный для альф, вгрызается мертвой хваткой челюстей и треплет, треплет, треплет до момента, в котором не убивает.       А они наблюдают.       Действительно ждут? Быть может, они желают возмездия. Быть может, они на самом деле просто трусы. Но факт все равно остается фактом — Тюр не отказывается ни от слежки, ни от контроля и все же отказывается реагировать. Потому что не верит, что это может случиться? Бальдр определенно является взрослым, Бальдр определенно имеет право принимать решения, но, минимум, половина его решений принимаются на эмоциях, в то время как рациональное сознание прячется на глубине, отказываясь размышлять — за великое страдание и великую жертву не удастся выкупить ничего.       И все равно они продаются за банальный бесценок. Взамен именно Локи отдают зловредное, становящееся от часа к часу лишь громче тиканье часов и отсутствие писка аппаратуры жизнеобеспечения. Тот самый писк Локи отключает сам, как только оказывается в палате и как только приехавший вместе с Тюром врач выходит прочь. Они берут анализы? Они желают Бальдру здоровья и счастья? Они приезжают — из тех территорий, что существуют к югу от четвертого сектора, за окружной; и все же Тюр делает не Локи, но себе самому громадное одолжение, не задавая вопроса.       Как давно Локи знал? Всегда. Или просто с четырнадцати. С того момента, как получил письма беглеца Фарбаути, с того момента, как получил знание — о мутационной триаде. Тюру хватает такта, хватает инстинкта самосохранения, хватает чего-то очень и очень важного, чтобы не разевать пасть и не требовать ответа на вопрос о том, почему Локи не предпринял ничего, чтобы предупредить подобную ситуацию. Локи хватает выдержки — чтобы не потребовать у Брока пистолет и не выстрелить в чужую спокойную, суровую рожу ещё на входе в здание частной клиники.       Тюр ведь знает, Тюр ведь следит, а Бальдр умен, он всегда таким был и обвинить его в глупости было просто немыслимо — поэтому он регистрируется в клинике под чужим именем. Он платит наличкой. Он выбирает день, и час, и даже приносит минимальную жертву, позволяя обрить себе затылок. До операции, правда, дойти так и не удается, и дополнительная жертва приходит сама собой, но, впрочем, Бальдр ведь желает именно этого? Обвинить его в глупости невозможно, в кретинизме же обвинить удается с легкостью. Куда девается вся та информация о мутационной триаде, которую ему рассказывает Питер, куда девается все неустанное, устремлённое присутствие Фандрала, куда девается все то, что является рациональным, и сотни иных факторов…       Тим становится во главе угла. Тим есть жизнь. Тим есть единое важное, что может существовать у Бальдра в существовании.       Где же он сейчас, а? Его нет. Его присутствие — несущественно, потому что не существует. В коридоре все ещё сидит белесый, беспокойный Фандрал, и Локи не выгоняет его прочь так же, как и отказывается успокаивать. Просто приезжает. Просто сдерживается, не отдавая Тюру необходимого удара кулаком в челюсть. Просто заходит в палату. Где-то до того момента Фандрал успевает случайно обронить суетливым, дрожащим словом: его вызванивают, потому что его номер и имя оказываются в графе ближайших родственников.       Тима в этих территориях заполненной Бальдром медицинской карты не существует. Но все то, что успевает случиться, случается во имя — его удовольствия.       Стоит ли радоваться, стоит ли испытывать облегчение… Пространство явно испытывает самого Локи уже, вгрызаясь прилипчивым, клыкастым чудищем в бока и в позвонки между лопаток снова и снова, сколько бы он ни пытался его от себя отодрать. Злоба остается единственным победителем этого нелепого соревнования за выживание. Бальдр — почти проигрывает собственную жизнь. Стоит ли радоваться, что операцию не успевают провести? Его усыпляют, будто близкого к смерти домашнего зверя, ему вводят медицинский блокиратор, чтобы во время операции не было осложнений и можно было без лишних сложностей вырезать тот участок мозга, что производит гормоны категории Бета.       Бальдра закорачивает уже на введении блокиратора. У него случается приступ на операционном столе, жизненноважные показатели отрубается почти полностью, сердце почти останавливается и Тюр, тот самый Тюр, что остается вместе с Локи в палате, наплевав на то, что Локи очевидно не желает видеть его здесь или видеть вовсе — Тюр усаживается в кресло, стоящее у входа, вальяжно и лживо спокойно закидывает лодыжку на колено, а еще сплетает руки на груди. Он начинает говорить только после того, как медбрат, привезенный им из военного комплекса, собирает все необходимые анализы и выходит прочь. Он начинает, начинает, начинает… Бальдра не удается обвинить в глупости ровно так же, как не удается ни посетовать, ни проораться обо всех тех значимых вещах, которые оказываются незначительными. Питер ведь рассказывает этому придурку о мутационной триаде? Питер ведь говорит ему о мутагене Разведчика, о том, как работает его феромон?       Мутировавший ген врастает Бальдру в спинной мозг еще где-то в утробе Фарбаути, но сегодня, но здесь и сейчас вырастает высокой, непреодолимой стеной, отказываясь реагировать на введенный медицинский блокиратор, отказываясь ему поддаваться. И Бальдра закорачивает. Сердце дает сбой, искусственная кома обращается почти настоящей смертью, пульс уходит нисходящей кривой куда-то под землю… Тиму ведь будет приятно? Тиму ведь понравится? Мир альф, созданный для альф — низводит все личное до нулевой отметки, уничтожает все человеческое, разрушает любые попытки к сопротивлению. Пластическая хирургия процветает, потому что социальный конструкт создает моду и та мода вырисовывает извилистый путь существования. Маленькие соски, большие соски, задница побольше, задница поменьше, обрезание или искусственно нарощенная крайняя плоть, более скульптурные носы, более острые скулы. Они превращаются в кукол, забывая — в этом мире альфы играют с машинками.       Или с пистолетиками.       Или с солдатиками?       Куклы на самом деле альфам не нравятся. Кукол они выбрасывают в мусорный бак.       Брок привозит его к клинике и паркуется, но выходить отказывается прямо вслух, аргументируя банальным: ему не хватит сил сдержаться. И Локи соглашается с этим. И Локи соглашается даже со всеми теми словами Тюра, которые тот произносит среди тишины палаты уже после ухода медбрата. Бальдр ведь будет жив? Локи убьет его голыми руками, как только этот дебил придет в себя, но так или иначе Тюр говорит — они проводили эксперименты по смене пола там, к югу от четвертого сектора и за окружной. Они пробовали, они испытывали всех тех, кто не давал согласия, и каждый раз итог был одинаковым.       Либо подопытная мышь в теле человека и с мутагеном в крови оставалась в коме ещё на этапе введения блокиратора.       Либо они успевали провести операцию, вырезать все лишнее и посадить ту мышь на гормональные препараты — в течение трех месяцев лишенный мутагена организм буквально сжирал сам себя заживо.       То, какими они рождались, то, какими они были… Все их физическая и живая система функционировала в определенных условиях присутствия той мутации, для производства и содержания которой была создана изначально. По этой же причине ни единый эксперимент по пересадке мутагена не был успешен — все подопытные мыши с человеческими телами и именами умирали, максимум, за двое суток. По этой же причине ни единый эксперимент по извлечению мутагена не был успешен тоже — их тела не были способны выжить без него.       Хорошо все же было, что Лаувей занимался этими исследованиями на протяжении десятилетий, не так ли? Чем больше часов проходило, тем громче становилось то омерзительное тиканье, что звучало от входа в палату. Какому кретину пришло в голову повесить здесь часы, или повесить их именно над входом, или просто открыть эту клинику… У Локи не было ни единого вопроса ко всем тем бетам, которые соглашались на операцию по смене пола. Они могли себе это позволить. Как и омеги, как и альфы, как и вообще все, кому это было нужно и кто хотел этого, но прямо здесь и прямо сейчас намного легче было ненавидеть и эту частную клинику, и что угодно другое — чтобы просто удержаться, не рвануть прочь с подоконника и не придушить спящего Бальдра подушкой со злобы.       Чтобы просто не кинуться на Тюра? Иногда такое случается. Иногда это просто происходит. Питер рассказывает Бальдру о мутационной триаде то, что знает, а все остальное, не знакомое ему, рассказать не может — идея о том, что подобная операция, нежеланная, блять, операция, может его убить, остается для Бальдра недоступной. Тюр же является ублюдком, мразью и последним мудаком — помимо всех его прочих статусов и званий, — и он знает, к чему приводят подобные операции, проводимые над теми, кто принадлежит к мутационной триаде.       Но.       Секрет малыша-Бальдра остается именно таковым. Локи ради этого отдает почти за бесценок каждый из тех выборов, что он мог бы сделать в отношении своего будущего. Забеременеть? Выносить ребенка? Не нуждаться в гормональных препаратах? Создать семью… У него уже была одна, и ему не понравилось, и повторять этот опыт желания он не имеет вовсе — та самая привычка по Тору, которую не хочется называть иначе никогда, никогда, никогда, лишь насмешливо хмыкает, подбрасывая из глубины сознания и на поверхность воспоминания. Поход в кино, поход на каток или каждый новый их совместный ужин? Тор не отказывается от войны — он вскидывает белый флаг знаменем прецедента и требовательным криком принять меры. Понимает ли в действительности, что делает и как много веса играет та смерть, которой оказывается предана OdinsonGroup, понимает ли, что соглашается сотворить… Это является важным, а все же много важнее — он отказывается нести войну. Он выбирает мир.       Он — выбирает.       И он будет в порядке. У него все будет хорошо. Локи остается разве что порадоваться, а ещё не оглядываться к себе самому и к каждой собственной мысли все о той же невозможности подступить к нему вновь, и все же времени на любую радость, на любой восторг или гордость — этого времени не хватает и не оказывается достаточно так же, как не хватает его на всю печаль и скорбь. Фандрал звонит ему, потому что Бальдр, уже давно переставший быть малышом, соглашается на операцию по смене пола ради того Тима, которому его существование в качестве беты чрезвычайно жмёт. Желает ли сам Бальдр настолько кардинальных, безвозвратных изменений? Грезит ли о них? Чувствует ли себя лишним в том теле, в котором рождается? В каждом из тех нескольких разговорах об операции, которые они ведут в прошлом, Бальдр вначале говорит — Тим.       И только после звучит что-то ещё.       Но ни желания, ни слов о мечте, ни слов о заветной жизни в ином теле — Бальдр не хочет этого. Когда обсуждение этой операции звучит впервые? Когда, будучи подростком, Бальдр решает, что ему нужен и конь, и конюшня, и вообще целый конный клуб, он находит все это, первостепенно находя себе влюблённого до безумия альфу-благотворителя — Бальдру требуется на это три месяца. Когда, будучи взрослым, Бальдр заводит речь об операции по смене пола — он оттягивает ее из года в год. И на самом деле назвать его идиотом, назвать его глупцом и недалеким бетой невозможно: он умен, он всегда добивается того, чего желает, в кратчайшие сроки.       А если не хочет… Тикают часы. Раздражающим, мерным звуком приближения чего-то, что должно быть много страшнее уже случившегося — Локи не верит. Вначале приезжает, после удерживается от того, чтобы врезать Тюру, и лишь затем заходит в палату, минуя все дрожащие, суетные объяснения Фандрала. Его не привлекает ни кресло на входе, ни небольшой, явно комфортный диван в углу, ни любые разговоры о пустом, и поэтому он занимает подоконник, а после закуривает. Не ради Бальдра, но во имя уважения к этой сраной клинике открывает окно.       Медперсоналу хватает трех минут, чтобы учуять запах и найти ту палату, из которой он доносится — ни прогнать Локи, ни вынудить потушить сигарету у них так и не получается. Вместо чего-то подобного сидящий у входа Тюр поднимается с места, как только открывается дверь, и почти даже мягким движением, от этого лишь более пугающим движением, приобнимает медбрата за плечо, выводя его в коридор. Убеждает, угрожает или платит? Локи определенно может разобраться с этим сам, но выдает пространству возможность быть спасенным от удара феромоном Атакующего так же, как выдает Тюру безмолвное разрешение на это действие.       Никто ведь уже не умрет, не так ли? Тот факт, что он даже не успевает добраться до подобной мысли среди всех последних событий, является более показательным, чем что-либо иное — облегчение не наступает. Его жизнь, выламываясь, изменяясь и изменяя себе, разрушаясь и пытаясь восстановиться, фактически остается такой же, какой и была. Подле Тора. До Тора. Теперь — после Тора. И Локи точно не собирается определять себя через призму его альфьего существования, но определяет все равно — через весь опыт. Было ли это безопасно, было ли это радостно, было ли это ужасающе, было ли это хоть как-то, а, впрочем.       Оно было. Оно было хорошим.       Оно — закончилось.       И не зависимо от того, десятки каких решений Тор ещё мог бы принять, повториться это уже не могло. Локи ведь стоило лишь позвонить ему? По пути к частной клинике он удаляет номер, чтобы банально не выставить себя идиотом, потому что все те вещи, которые они могли бы обсудить — они больше не существуют. Их больше не будет. Этого никогда уже не случится, потому что его жизнь лишается очередного куска свободы, его жизнь лишается одного из выборов, в то время как жизнь Тора остается распланированной.       Поднебесье.       Семейный бизнес.       Семья.       И дети.       Номер, конечно, Локи удаляет зря, потому что набрать его в любом случае не получается уже и в будущем не получится, просто физически не получится выбрать контакт и нажать кнопку вызова, но все же — во избежание ошибки, во избежание любой лишней случайности и во избежание каждого болезненного раза, когда он будет случайно натыкаться на него в телефонной книге. Однажды придет день и привычка симпатии, привычка тоски, привычка принюхиваться к каждой нити запаха свежей выпечки… Однажды придет день и привычка изживет себя. Забыть, правда, получится вряд ли, что Тора, что все иное, случившееся между ними, но привычка не будет вечной.       Позвонит ли Тор?       Все то хорошее, все то настоящее — оно завершается где-то среди гостиной его поднебесья и Тор умоляет его признать, что оно было именно таковым, оставляя ничуть не меньше недосказанности, чем оставляет сам Локи, но все же — ее как будто бы не остается вовсе. И это так же является одной из причин, почему контакт оказывается удален из его телефонной книги: следом за удалением Локи зарекается на весь будущий век собственной жизни отвечать на звонки с незнакомых номеров. Поверить полностью в то, что Тор позвонит, у него, правда, так и не получается.       Настолько же, насколько в его жизни не находится времени на облегчение, на то, чтобы успеть расслабиться, на то, чтобы хотя бы успеть взволноваться… Никто больше ведь не умрет? Ничто худшее ведь не случится? Подобных мыслей так и не возникает. Жизнь продолжается. Локи все ещё жив и не умирает.       Часы — тикают.       Бальдр — лежит неподвижно среди отсутствия писка аппаратуры жизнеобеспечения.       Пульсометр на пальце, бледное лицо, рассыпавшиеся по подушке кудри и — молчание Тюра. Что тот говорит медбрату и какими словами сообщает: Локи будет курить столько, сколько ему понадобится, и иначе не получится — Локи не станет спрашивать. Локи не станет вызнавать. На выходе заплатит штраф. Сейчас же лишь стряхивает новый пепел в уже опустевшую пачку, ставшую ему и пепельницей, и несущественной поддержкой всей его выдержки. Чем больше времени проходит, тем меньше становится его злоба? Отнюдь. Она вскипает изнутри волнами. Она требует, требует, требует спросить с Тюра за все и чуть больше — Локи вообще не собирается с ним разговаривать. Локи не собирается произносить ему в ответ ни единого слова.       И к тому самому счастью, что не ощущается, Тюр молчит. Из часа в час. От одного тикающего звука до какой-то там тысячи следующего. Все хорошее имеет свойство заканчиваться? Ничего хорошего не существует. А Тюр остается, пускай ему здесь делать вовсе нечего — Бальдр не будет с ним говорить. Да и с Локи заговорит вряд ли, но именно Локи ему и скажет, и выскажет, и с высокой колокольни сплюнет на все его состояние, потому что все, что существует, имеет свойство заканчиваться.       Вроде терпения в отношении Бальдра?       Вроде того пустого, бесполезного уважения, или смирения, или согласия, по велению которого Локи снова, и снова, и снова затыкался среди прошлого, когда речь заходила о Тиме.       — У нас два десятка выживших пациентов в больничном крыле комплекса. В начале мая придет проверка от министерства. Ты можешь забрать их себе? — на самом деле это просто ворожба. Или галлюцинация. Такое ведь может быть, ну, от переутомления? Начиная с момента первой, бесплодной сессии со Стивеном, или начиная с разговора со Стивом или начиная откуда-то оттуда, где Хелл почти выбивает дверь его квартиры с ноги и вытаскивает на свет всех давным-давно мертвых богов… Ему просто нужен недельный сон, сотня часов беспрерывного массажа, а ещё, желательно, то ли другой город для жизни, то ли другая планета, но факты — просты. И слова уже звучат. Тюр действительно заговаривает первым? Это отказывается даже более удивительным, чем та застарелая мысль самого Локи, что подтверждается: к югу от четвертого сектора и за окружной остались потерпевшие. Жертвы. Страдальцы. Сломленные, больные, использованные и… Не ворожба и не галлюцинация, но у него все равно резко, будто от удара, дергается колено. Свисающая с края подоконника голень покачивается вместе со стопой, на другое бедро обрушиваются крошки сигаретного пепла, потому что кисть дергается тоже.       И мертвые боги воскресают, возрождаются ради того, чтобы огромными глазами посмотреть на паршивое чудо — выхолощенный ублюдок с суровым ебалом просит о помощи.       Конечно, не прямыми словами. Конечно же — не прямыми словами. Но он говорит именно это и Локи не собирается дергаться так же, как не собирается разговаривать с ним ни сейчас, ни когда-либо, но все равно отдирает собственный взгляд от круглого, большого циферблата отвратительно тикающих часов. Переводит его к Тюру. Быть снисходительным или быть вежливым? Быть может, не дразнить, не дразнить, не дразнить руку бьющую?! Эти времена не проходят, но словно бы обрываются где-то в том мгновении, когда пуля продирает паршивую шкуру Брока — страх так и не оправдывается. Тот самый страх, что он начнёт учинять насилие и жестокую справедливость, не имеющую с реальностью ничего общего, тот самый страх, что весь его, Локи, великий гнев будет рваться наружу под руку с убийственным феромоном… Этого так и не случается. Сдерживать его и правда становится сложнее, и он плещется время от времени, он продирает себе путь наружу, но — никто так и не умирает. Страх оказывается беспочвенным много больше, чем аргументированным и оправданным. Времена же, все те времена, в которых милая, обезоруживающая руку бьющую улыбка выбирается против чего-либо иного, они обрываются.       Тюр — остается. Все тем же. Настолько же непонятным. Обыденным палачом, воякой и ублюдком. И Локи не приходится даже отказываться от наносного смирения, от любой вежливости, от всего того, чем обязан быть и что обязан воплощать послушный, подвластный миру альф омега. Локи просто говорит:       — Ты хотел сказать, лабораторных крыс для экспериментов? — на самом деле сплевывает. Сам вопрос. Всю вопросительную интонацию. Полы, конечно, остаются чистыми, да и штраф за курение он заплатит, что бы там Тюр ни успел напиздеть медбрату и чем бы ни успел его запугать, только никакого согласия, никакого подчинения — больше не появится. Бедняжке-Тюру начинает жать и колоть весь его костюм жестокости? Бедняжка-Тюр не хочет жить с этим? Ему придется. Локи не собирается попустительствовать, делать ему скидку или относиться хоть сколько-нибудь снисходительно, потому что названия являются отнюдь не теми, которые произносит Тюр.       К югу от четвертого сектора и за окружной нет пациентов.       Там только жертвы. Насилия или киднепинга? Жестокости? Экспериментов над людьми, что являются запрещенными даже в большем количестве стран, чем те же аборты?! Тюр морщится уголками губ и носом — это Локи его ещё не ткнул рожей в сам факт: «выжившие». Те, которые остались. Те, кому повезло. Те, кто оказался лучшей версией, но отнюдь не себя, лишь мутагена, существующего в теле. Те — кто выдержал пытки катализаторами и блокираторами.       Те — кто не сгорел заживо среди лихорадки умирающего, сбросившего все гормоны, будто лишний балласт, тела.       — Послушай… — спокойная интонация, не являющаяся согласием. Спокойная интонация власти. Спокойная интонация… Нужна лишь малость: соскочить с подоконника, рвануть к нему, а после забросить ещё тлеющую сигарету ему в раскрытую пасть и захлопнуть его рот ладонью. Схватить за волосы и дернуть голову в сторону собственного, летящего навстречу колена? Нужна лишь малость, но Локи все равно остается на месте, оплачивая чек, что много дороже. Собственной выдержкой. Собственной, никому вовсе не нужной сдержанностью. Если они подерутся здесь, их ведь все равно не выгонят, не так ли? В том весь смысл имеющейся у Тюра власти, но Брок, заслышав о драке, застрелит его — для одного дня с Локи определенно хватит и чужих смертей, и чужой близости к смерти. Ему хватит того Бальдра, что все никак не собирается приходит в себя. Ему хватит его бледности, его выбритого затылка и разметавшихся по подушке шоколадных кудрей. Тюру же — на удивление, но вряд ли на мертвое божье благословение, — хватает резвого, острого щелчка кончика языка Локи о верхнее небо. Слушать его или прислушиваться? То время, когда Тюр имеет подобную привилегию, так и не рождается и все равно он успевает потерять ее. Поджимает губы сейчас. Вдыхает поглубже. Бедняжек-Тюру не нравится, что никто не собирается носиться с ним? Необходимость называть вещи собственными именами претит ему и это видно по его глазам, пускай даже он говорит все равно: — Проверка должна была прийти ещё пару недель назад. Я все ещё оттягиваю дату. Мне некуда их перевозить. Я не могу выбросить их на улицу. Они не приспособлены к жизни, — на какие-то жалкие мгновения его речь уподобляется речи Бюлейста каждой обрубленной фразой, и Локи смаргивает само ощущение, тут же чувствуя, как нутро заселяет тошнота. Только опять же, и снова, и вновь — вот как это происходит. Теперь Тюру нужна его помощь. Теперь Тюр не справляет сам. Понимает ли, что проблема в каждой его привычке войны? Локи не станет спрашивать. Задушевные беседы вести не будет. И морщится в отвращении, глядя Тюру прямо в глаза, а ещё чувствует укол жалости: был бы здесь Брок, он бы чужой рожей и полы, и стены, и все поверхности уже протер. Не то чтобы Локи не может сделать подобного сам, у него меж пальцев просто зажата последняя сигарета и тушить ее по причине с именем Тюра — непомерная роскошь. Та самая, которой Тюр никогда не стоил и стоить не будет. Все равно, правда, говорит: — Одиннадцать омег, шесть бет и трое альф. Семей нет. Либо это…       Омег, конечно же, больше. Вот она, вся та статистика, которой, вероятно, так сильно не хватало Тору, когда он орал и требовал ответить — где же они все?! Они мертвы. Их выкрали и продали в рабство. Их выкрали и забрали на опыты. Их пичкают наркотиками и сдают их тела в аренду, как товар. Их закутывают в слои ткани, оправдывая то какими-то книжками и накладывая вето на их тела, их разумы, их личности. Но по большей части они мертвы, а все же их много — просто не в той статистике, которая требовалась Тору тогда… Было ли все иначе теперь? Тору явно прилетает сейчас не столько истинной злобой, сколько ее осколком, и мысль сворачивается тут же, возвращаясь — к Тюру. Возвращаясь, возвращаясь, возвращаясь и выстреливая ему прямо в лицо точечным, четким требованием вопроса:       — Какой возраст? — потому что в реальности нет никакого смысла в том, чтобы его дослушивать. Ещё в реальности, конечно, нет и смысла говорить с ним, все понятно уже и так: Тюру нужно место. То, в котором он разместит жертв, выживших после всех лет экспериментов. То, в котором он спрячет их от руки, не связанной ни с правосудием, ни со справедливостью. Ведь если та рука найдет их, все продолжится? Априори. Личные данные, архивы, документация, отчеты и застенографированные операции — ничего из этого уже не существует, но пока тела присутствуют, дело будет продолжено.       Вряд ли именно то, что принадлежит непосредственно Лаувейю. Но то, которое он был столь рад продолжать и на которое надрачивал что ночами, что среди дня.       Тюр больше не вздыхает. Затыкается, закрывает рот. Говорить с ним глупо и много умнее просто потребовать с него пару помещений и денег, а после предложить ему заткнуться, но Локи и говорит, и спрашивает, и жаждет видеть — как Тюру выкручивает чуть ли не кости. Стыдом или виной? Ему жить с этим. Все те, кто умер там, на его совести. Все те, кто выжил там, на его совести. Не чувствуя никакого сострадания, Локи видит, как медленно, напряженно и болезненно Тюр все же отводит глаза.       Его поражение, что должно бы принести удовлетворение возмездия, не приносит такового вовсе — потому что за спиной того поражения стоят смерти десятков и сотен невинных жертв.       — Большая часть старше двадцати, есть несколько возрастных и… — он произносит это сквозь стиснутые зубы, не отдавая конкретики и пряча ее отсутствие за фактами. Средний возраст среди выживших или средняя температура по палате? Возрастных не так много, потому что они не дожили. По большей части там ровесники самого Локи. И — кто-то ещё. Кто-то, о ком говорить не принято. Кто-то, о ком сказать не получится. Тюр морщится выражением собственного лица, прикрывает глаза и определенно тратит время, Локи же чувствует, как ничуть не удивительный холодок пробегает где-то поверх его затылка. Не удивительный, не удивленный, лишь желающий ошибиться, ошибиться, ошибиться… Тюр говорит: — Трое детей-сирот до четырех лет.       Другой город не поможет. Другая планета — тоже. Это не является проклятьем, но вновь и вновь оказывается выбором. Осознанным или нет? Изо дня в день, из года в год и из века в век они называют это хлебом да зрелищами, с ехидством посмеиваясь над другими, над самими собой, над всеми подряд, но то ехидство тощее и вовсе не может спрятать за обставленной спиной — предрасположенности к жестокости не существует. Выживание, охрана территорий, вынашивание потомства и все иные, животные и эволюционные привычки — да. Но отнюдь не жестокость. Быть может, ему стоит все-таки рассмотреть вариант с переездом? Локи не обсуждает этого с Питером, Локи не задаёт ни единого вопроса Броку и Локи не станет задавать их Огуну, но тот вопрос все равно останется среди его головы до конца его жизни: как много по миру подобных военных комплексов?       Их не десятки и не единицы.       Их сотни.       Засекреченные военные объекты. Вновь и вновь повторяющиеся инциденты нарушения базовых человеческих прав. Эксперименты. Гонка вооружений? На уровне всего божественного и расписанного на сотнях страниц мир не является тем, что преподносится высшей ценностью — там либо терпение, либо кровавая бойня. Ни другой город, ни другая планета, ни чистый лист, ни даже недельный сон, что-либо, что может исправить все это или может просто помочь ему, не существует вовсе, оставляя лишь единый, безостановочный путь.       С него определенно можно сойти.       Но часы, висящие над входом, уже тикают. Но Локи лишь говорит:       — Где их родители? — и рявкает, резкой искрой интонации повышая собственный голос. Во всем этом разговоре нет никакого смысла. Он глуп. Он бездарен. И Тюр уже жмурится, в то время как все его выламывающееся нутро не приносит удовольствия — если ребенок имеет мутаген, родитель имеет его тоже или является переносчиком. Если ребенок имеет мутаген и оказывается найден, он переезжает к югу от четвертого сектора, за окружную, вместе с родителями… Локи просто хочет ошибиться. Пускай ничто из того, что он может услышать, не облегчит всю ситуацию, ему хочется, хочется, хочется ошибиться — Тюр молчит. Жмурит глаза сильнее. Вдыхает. Он будет молчать, или будет трепать Локи нервы, или рассчитывает, что ему удастся оставить этот вопрос без ответа, но так или иначе вся его власть прекращает действовать, как только он оказывается в радиусе поражения — феромоном Локи. Вероятно, ему стоит напомнить об этом? Потянувшись корпусом вперёд, Локи жесткой хваткой пальцев стискивает край подоконника, стискивает зубы и рычит, глядя на него, лишь после этого рявкая: — Я спрашиваю тебя, Тюр, где их папы, а?!       Где же, где же, где же все те омеги… На самом деле он вовсе не злится на Тора, он отдает Тору милостыню, от отдает Тору возможность и выбор, и Тор — распоряжается этим так, как присуще ему по-настоящему. Номер его Локи удаляет, правда, все равно. Но острую, болезненную иглу печали переварить так и не успевает: все то, что было, и все то, что было хорошим, никогда не возвратится вспять.       Да, Тор отказывается нести войну и дальше.       Но — среди всех собственных попыток спасти себя, спасти Бальдра, спасти весь этот большой мир, мира в котором нет и который принадлежит альфам, Локи просто оказывается тем, что не является больше подходящим. Локи оказывается… Сломанным? Тора бьет не в реальности, но где-то среди осколков его мыслей всей той злобой, что по привычке прячет за собственной спиной кучу иного, Тюр же так и не дергается. Только выдыхает. Только открывает глаза. И медленно поворачивает голову назад, говоря:       — Они скончались в ходе экспериментов, — ровный тон, взгляд глаза в глаза и стойкость… Тюр гордится ею? Тюр гордится собой? Локи еле удерживается, чтобы все-таки не сплюнуть, и дергает головой, отшатываясь всем телом прочь. Его плечо ударяется о стекло окна, полный отвращением взгляд уходит прочь — не проигрывает. Просто отказывается и смотреть, и играть, и как-либо участвовать, потому что вот ведь, вот ведь как оно получается снова, и снова, и снова: они все равно приходят к нему. Вначале убивают его — после, залитые соплями и слезами, приходят и просятся на порог. Наступит ли тот день, когда он перестанет запускать их? Наступает уже. Брок не получает власти, Питер не получает привилегий, оказываясь одаренным милостыней: собственным личным местом для жизни и работы в реабилитационном центре для бет. Но, конечно же, не для альф. Не для тех альф, что являются фактически всеми альфами, они все делают это, они все снова и снова становятся причиной этого… Фандралу по крайней мере хватает мозгов, но вовсе не на то, чтобы разыскать себе кого-то получше Бальдра. И день наступает, и Локи запирает все двери накрепко, а все равно ведь согласится — не потому что это нужно Тюру. Потому что всем тем выжившим это много нужнее. Потому что всем тем, изломанным, искалеченным, лишившимся жизни, и семьи, и будущего, оно необходимо как истинный воздух. Дернув рукой в сторону, Локи все же тушит так и не скуренную до конца сигарету о внутреннюю стенку открытой пачки, валяющейся рядом. Вторую руку отодрать от края подоконника так и не получается — она продолжает держать его на одном месте много больше, чем предлагает ему подержаться. За опору? Но разве же случается что-то неожиданное, что-то из ряда вон выходящее, а?! Трое детей-сирот возрастом до четырех лет. Ещё совсем малыши. И у них нет ничего. И, вероятно, кто-то из них, все они — просто не доживут до подросткового возраста. Если Питер, конечно, не сможет найти того, что исправит все проведённые на ними эксперименты? У него теперь явно будет громадная куча работы. Радоваться он не станет. Тюр же завершает: — Скажи, что тебе нужно, и я сделаю это. Я не отдам приказа убить их. И правительству их не выдам, иначе это никогда не закончится.       Геноцид. Нарушение базового человеческого права. Эксперименты, убийства, гонка вооружений, насилие или все-таки жестокость? Локи явно стоит уточнить, что именно этот паршивец имеет в виду, но он отмалчивает все слова подобно тому же вопросу: как много, как много, как много — подобных засекреченных военных комплексов существует по миру? Этот вопрос является таким же глупым, как и весь разговор с Тюром. Их много. Их сотни. И пока на общественном уровне мутационная триада является разве что сказкой, на государственном — она остается фактом.       И на самом деле от того, что там, к югу от четвертого сектора и за окружной, никто больше не посмеет властвовать, ничего не меняется. Локи сжигает бревно — не спрашивает, как широк и длинен тот лес, что находится прямо перед его лицом.       Не спрашивает, потому что его уничтожение является фактически невозможным.       — Предоставь Regeneratio три новых центра. И благотворительный чек на оплату работы персонала на два года, — потушив недокуренную сигарету о стенку пачки, он опускает к ней глаза, закрывает крышку пальцами свободной руки. Вторая так и остается — не держаться, но держать его, удерживать его поверх подоконника, удерживать его на едином месте. Не срываться. На провокацию чужого существования не реагировать. Не разговаривать? Локи говорит все равно и всё равно соглашается, но не ради Тюра, не ради его чувства вины, не ради чего-либо иного. Два десятка выживших, что не являются ни пациентами, ни счастливчиками — просто чужая ошибка, принадлежащая власти, или эволюции, или генетическому коду, или недосмотру во время экспериментов. И теперь они живы. Как будут выживать дальше? Тюр не морщится, но поджимает губы до побеления, воспринимая каждое из произносимых Локи требований, будто личное. Взять с него побольше, взять с него все и ничего ему не оставлять — если бы это было личным, Локи набрал бы сидящего на парковке в G-Wagen’е Брока и тот бы пришел, и тот бы отгрыз у Тюра жизнь. На самом же деле это просто работа. И два десятка выживших. Но Тюр поджимает губы все равно, потому что он не желает разгребать это дерьмо, потому что они никогда не желают разгребать это дерьмо, и кто, к слову, вообще начинает этот разговор, а? Скривив губы в презрительном оскале, Локи сжимает заполненную бычками пачку в ладони и хватается за нее так же, как и за край подоконника. Его начинает тошнить. Его бесит, и злит, и поджигает изнутри до бьющегося о полые кости рёбер феромона — он желает вырваться наружу. И если это случится, Тюр умрет, Бальдр умрет, вся частная клиника сляжет и больше не поднимется… Локи лишь говорит чётко и жестко: — Это нужно тебе. И тебе с этим жить. Поэтому выбирай, Тюр. Выбирай сам, — как дорого стоят три здания, находящиеся на территории Бухареста, и как много в действительности денег уходит на выплату зарплат, на оплату пропитания, электричества, воды и сотен иных различных вещей… Тони платит ему за работу в EpoqueHotel много, то ли потому что ему нравится мучаться от чувства вины, то ли потому что он любит его своей паршивой, трусливой любовью слишком сильно, но так или иначе большая часть этой зарплаты закрывает бреши во всем том бюджете Regeneratio, которые держится на чужой благотворительности. Нанять новый персонал, набрать альф для групп быстрого реагирования, закупить медикаменты, сделать небольшой ремонт там, где он необходим, или купить новые тумбочки, шкафы, кресла на замену старым — Стиву хватает всего того света, почти реального и почти ощутимого, чтобы понять, но Тюру не хватит всего времени мира, что когда-либо добраться хотя бы пародии на понимание. Как много все это стоит? Локи нужно три центра и средства на оплату работы персонала, в то время как все остальные расходы Regeneratio потянет вряд ли, но — они разберутся. Он сам разберётся. И полное покрытие всех трат не просит, лишь потому что прекрасно знает: Тюр не осилит и этого, пускай даже мог бы. Тюр просто не станет заботиться об этом, организовывать это, осуществлять это — не станет разбираться с этим дерьмом. Поэтому поджимает губы до побеления. Как много времени ему потребуется, чтобы показать лицом всю свою злобу? Локи не собирается дожидаться так же, как не рассчитывает оказаться случайно спасенным от этого бездарного разговора, что ни к чему не приведет, но со стороны больничной койки все же звучит скрипящий, болезненный стон. Бальдр, что остается жив, приходит в себя. Тюр — повернуть головы в его сторону так и не успевает, потому что вся его власть здесь и сейчас является лишь насмешкой над альфьим миром и над любым другим миром, где мира нет, в принципе. Локи говорит: — А сейчас выметайся нахуй отсюда.       Тюр все же дергается. И сжимает зубы с такой силой, что желваки перекатываются под его кожей. Но он — больше не может. Раньше мог, после потерял то, что определенно стоило назвать истинно альфьей привилегией. Поднимать руку бьющую? У них была монополия на власть и помимо той монополии у них было многое, у них была даже блаженная слепота, позволявшая им не различать границ что личного, что дозволенного… И ни чем из этого они нахуй не умели пользоваться. Бедняжке-Тюру, вероятно, было очень неприятно теперь? Локи было плевать. Просто по боку. Тюр больше не может, Тюр не сможет уже никогда кинуться на него или причинить ему вред любого вида не только потому что идея отсутствия сопротивления во имя процветания чужой жестокости, но не во имя мира стирается из его сознания.       Но именно потому что по итогу он оказывается прав. И поэтому же Тюр приходит к нему с просьбой, со своей виноватой мольбой. И поэтому же сжимает зубы, но отмалчивается, а после поднимается с места. На самом деле он не оказывается беспомощным, но Локи отгрызает себе кусок его свободы действий — по праву сильного. Они ведь так делают, верно? Все эти надутые, надменные настоящие альфы и любые альфы в принципе. Тот же Фандрал… Тюр поднимается с места, не отдавая ни обещания, ни любых временных рамок, когда Локи сможет получить то, что требует, а после выходит из палаты.       Под аккомпанемент болезненного, еле слышного стона Бальдра. Под аккомпанемент ножек кресла, что скрежещут по полу в коридоре, когда Фандрал подрывается с него и когда говорит:       — Он пришел в себя? Дай мне пройти… — взволнованный голос и пара все таких же всклокоченных прядей светлых волос, что мелькают в узком проеме закрывающейся двери. У кого власть теперь? По праву, по праву, по праву — сильного; и другой город здесь не поможет, другая планета будет несущественна. Тюр сдерживается, глядя Локи прямо в глаза, а теперь выходит и вся его сдержанность слетит с него, будто древесная листва через миг, через два… Голос звучит уже, через секунду после того, как дверь закрывается и язычок замка входит в паз:       — Туда нельзя, — приказная, выхолощенная интонация. Это длань власти. Она не приемлет несогласия, отказа или любого социального волнения. Сейчас действует жестко, в других ситуациях — существует мягче. Лживыми обещаниями, заверениями в ожидающем за углом величии или богатстве, заверениями во всем том, что столь сильно нужно, и отсутствием — оплаченных чеков. Тюр говорит и Локи не смотрит на ту дверь, что не содержит в себе замыленного, непрозрачного стекла, Локи вообще смотреть отказывается так же, как желал бы и отказаться слушать, но.       Не случится ничего удивительного, потому что самое удивительное случается уже, и дурень-Бальдр выживает, и дурень-Бальдр приходит в себя, только там, за уже закрывшейся дверь, Фандрал кинется на Тюра, Тюр ответит ему тем же, и по итогу никто не станет ни в чем разбираться, только ведь ничто и не будет отвоевано. Право сильного? Право на власть? Кто-то всегда должен быть сверху и суть этого пробирается настолько глубоко в то, чем они являются, что остается до самого конца жизни. В действиях и в планах. В принимаемых решениях. В тех словах, которые они используют, в том, как складывают их в предложения и в бесконечном снисхождении по отношению ко всем, кого давно уже обозвали ничтожными и слабыми.       Были ли у них аргументы?       — Я сказал, дай мне пройти, чтоб тебя черти драли! — Локи не смотрит на дверь, Локи же слышит голос все равно и отказывается высчитывать, через сколько потасовка завяжется в полную силу и через сколько Тюра оттащат от Фандрала, а, впрочем — последнего не случится и подтверждением этому является прокуренная палата. Тюр есть власть здесь. Локи есть для него не камень, но глыба остывшей магмы преткновения и он напарывается на него со всей собственной виной — после воздаст тому, кого выберет слабым. Фандрал ведь подходит? Он выбирает использовать шанс, он выбирает использовать возможность и он выбирает просто, но глобально не является лучше них или хуже них. Глобально он остается таким же. Нуждающимся в том, чтобы быть выше, и больше, и держать власть. Лишь ту, которую дадут? Потасовка завяжется, ничего не изменится, Локи же просто спрыгивает с хлопком подошв ботинок на пол и разминает затекшие плечи. Пальцы от края подоконника удается отодрать не сразу. И Бальдр, еле разодрав глаза, тянет вялую руку к лицу. Пытается проморгаться, потому что желает видеть? Если бы он хотел видеть, Тим был бы закопан на десяток метров под землю ещё несколько лет назад, ещё в том начале, когда они встретились… Изменило бы это что-либо и менялось ли что-либо в принципе. Из-за двери звучит требовательное, взволнованное и раскаляющееся на почве волнения слишком уж быстро: — Ну что ты сделаешь, а? Что ты сделаешь? Врежешь мне?! Убьешь меня, а?!       Фандрал повышает голос, точно не боясь быть изгнанным из частной клиники — с него станется до палаты добраться и через окно. Влезть по водосточной трубе или спуститься на веревке с крыши? Он волнуется, и он же желает власти, и он же точно толкает Тюра в плечо, но Локи так и не смотрит. Он знает, что случится. Он знает, что никто не станет оттаскивать Тюра от Фандрала, потому что в этом здании, в любом другом здании, в любом другом месте — Тюр есть власть, что живет в военном комплексе за окружной, к югу от четвертого сектора. Меняет тот комплекс профиль или нет, Тюр остается властью.       А Локи просто устал — разбираться с этим. Оттаскивать их друг от друга, будто двух взбесившихся псов? Брок справится с этим лучше, потому что отлично стреляет по движущимся мишеням и потому что его чувство вины не только лабильно — ещё он умеет с ним жить. Пока Локи остается отцеубийцей. Пока Локи так и носит среди собственного нутра ту чужую кровь, что невидимыми росчерками и реками марает ему руки. Но ни это, ни что-либо иное, ни что угодно вообще — они продолжают биться, они продолжают сражаться и они жаждут этого ничуть не на животном уровне.       Просто потому что это слишком громоздкое оскорбление для животного мира.       Уважать их, или рассчитывать на них, или действительно оказывать им столь великую услугу, чтобы верить в них? Фандрал является лучшим решение для Бальдра, но глобально лучшим не является вовсе. Тюр — много хуже. И на самом деле Локи не ждёт, на самом деле не вслушивается и определенно не станет ввязываться, потому что расчет прост: Фандралу нужно внутрь, Тюру нужно окупить все те затраты на сдержанность и отказ кидаться на самого Локи. Разнимать их или же смириться с их существованием? Наблюдать за тем, как они разрушают все, что выстраивается им с таким усердием?!       Из-за двери звучит:       — Бальдр очнулся. Им нужно поговорить. Когда они закончат, ты сможешь зайти.       Спокойно. Ровно. И без гонора. Тюр действительно произносит правду вместо провокации? Локи морщится от тошноты, от отвращения и от всего происходящего разом, но, наконец, отдирает сведенные напряжением мышц пальцы от подоконника. Становится ровнее. Делает шаг вперёд. Бальдр все же дотягивается ладонью до лица, задевает надетым на палец напульсником нос и тут же болезненно морщится. Желать ему этой боли или желать все же миру коридорной драки — Локи дергает плечом, поджимает губы и осущевляет первую мысленную попытку отделить все то, что действительно стоит сказать Бальдру, от того, что говорить не стоит.       Выходит у него, правда, погано.       — Это, блять, можно было сказать сразу, вместо того, чтобы вести себя, как надменный кусок дерьма, — Фандрал звучит все так же и явно вскипает сильнее, только драки так и не случается. Вместо нее и вместо любого насилия меж коридорных стен выстреливает оправданное, корректное обвинение — Тюр может выбрать не быть мудаком, но выбирает оставаться им и заявлять о власти.       Фандрал тоже может выбрать многое. И все же выбирает — со скрипом ножек кресла ожидания рухнуть назад на сиденье.       Это показатель изменений? Является ли им хоть что-либо, но, впрочем, что именно должно случиться с этим миром, чтобы можно было допустить к рождению хотя бы секундную веру о том, что под натиском мира альф сама концепция мира, и перемирия, и равенства ещё сможет существовать? Локи замирает посередине движения, остро стопорится, забывая сделать вдох… Удовлетворения не ощущает так же, как и радости, потому что все это является снисходительным. Требовать с них меньше, чем с остальных, требовать с них меньше, чем с кого-либо, и восхищаться их мелкими, бездарными шажками — он не собирается заниматься подобным даже в большей степени, чем не собирается заговаривать с Тюром.       Не заметить не получается все равно — шум драки так и не появляется. Тюр выбирает отдать контекст ситуации вместо того, чтобы забрать себе всю свою власть через призму существования Фандрала. И Фандрал выбирает отступить. Он просто боится ввязываться в конфликт? Вопрос, полный презрения и насмешки, полный всей той злобой на Бальдра, и на мир альф, для альф созданный, и на все вообще, этот вопрос оказывается неуместным в самом своем основании, потому что Фандрал — отступает. Со скрипом ножек кресла, что вовсе не похож на болезненный стон Бальдра, задевающего пульсометром край ноздри, Фандрал усаживается на сиденье, Фандрал соглашается ждать, Фандрал отказывается несуществующей линейкой измерять то, что не является реальной силой или любой вещью, с ней связанной.       А Тор распускает строительный отдел во всеуслышание. Но это, и что-то иное, и что угодно является столь немыслимой мелочью в границах всего переполненного альфьим насилием мира — оно не существенно. Но, впрочем, и нечто большое ведь никогда не появляется из пустоты, рождаясь лишь из суммы нескольких меньших? Локи дергает головой, не собираясь соглашаться сейчас и не желая соглашаться никогда, потому что любое согласие с тем, что они способны на большее, что они то большее уже делают, что те самые «другие» действительно существуют не только с именем Тора — это согласие ощущается слишком болезненным ударом по всей его ещё живой боли, которая была причинена их рукой.       Но не заметить происходящего… Все же не получается.       В то время как Бальдр, бледный, растрепанный и вялый, еле-еле подтаскивает собственное тело выше. Сесть у него не получается. И произносит то кое-как, через силу:       — Что случилось… — интонация пересохшего горла, напряженный взгляд, проходящийся по светлой, лишенный всей лишней мебели палате. Здесь есть койка, здесь есть кресло, стоящее права от входа, и небольшой диван, отстающий где-то в углу, у Локи за спиной, а ещё есть подоконник и смрад табака. Пара блеклых картин, висящих на стенах? Из всего того, что может привлечь его карий, цвета шоколада взгляд, его привлекает именно стоящий посреди палаты Локи. Насколько благодушно и мирно он может выглядеть — больше так и не умеет. И вряд ли умел когда-либо. Но последние недели, последние два месяца, последние два с половиной месяца… Черты его лица заостряются худобой, редкая улыбка теряется окончательно, оказываясь запертой, скованной и заточенной среди того нутра, что и само-то вряд ли улыбается. Весь спектр цветовой круга одежды сужается до черного цвета, и он явно выглядит отреченным от всей той весны, чей второй месяц уже подходит к концу и преображает весь Бухарест свежей травой, обновленной древесной листвой и небом, что чаще оказывается голубым и погожим. Не ревущим дождем? Бальдр замечает его мгновенно, но сесть ему так и не удается. Его руки двигаются и в том собственном движении ощущаются тяжелыми, плечи поднимаются, голова тянется выше по сминающейся под лопатками подушке. Все его оправдания, все те слова, что у него есть — Локи вынуждает их подписать запрет на приближении, чтобы защититься, но, впрочем, чтобы выгрызть себе право больше не приходить, больше не сталкиваться с ними, не слушать беспрестанный пиздеж, не видеть, как вновь оказывается занесена рука. Как будто бы кому-то в действительности не похуй на его желания? Бальдр не меняется, оставаясь все тем же, и продолжает использовать застарелые рычаги давления. Вероятно, он понимает, вероятно, видит их и сам, а может и нет, только здесь и сейчас в его глазах острой искрой мелькает страх. И остается там, заполняя радужку, когда он говорит: — Ло, я… — для Тюра с Бюлейстом он явно становится тем старшим, которого они теряют со смертью Фарбаути, тем старшим, которого слушаются и которому все же не подчиняются так, по-военному, выхолощено, как подчинялись Лаувейю. Его слово является для них одним из первостепенных законов, только каждый из подобных всегда может быть с легкостью нарушен: если допустить, что Бюлейст действительно клятвенно обещает ему защищать Локи, это будет аргументом. Но ничего радостного, ничего счастливого, ничего мирного… А все же там, в коридоре, драки сейчас так и не случается. Опять начавшийся конфликт разбирается на составляющие и разрешается будто бы даже по-человечески. И что теперь, а? Верить них? Хвалить их? Локи поджимает губы, отказываясь смотреть на дверь палаты, отказываясь прислушиваться к происходящему снаружи, и на Бальдра не смотрит тоже — в Бальдра он вцепляется взглядом, будто клыкастой пастью. Тот ведь знает, а может не подозревает вовсе, но вот ведь, вот ведь оно происходит — не попытка самоубийства, но что-то схожее и Тюр приезжает первым, и Фандрал вызванивает Локи. Стоит ли поблагодарить кого-то, что они съезжаются не на застолье поминок? Бальдр сглатывает сухую слюну, прикрывает глаза и качает тяжелой головой, но не морщится. Вместо этого кривится тем самым рыдающим мимическим жестом, которым здесь и сейчас у него не получится разжалобить уже никого. Не Локи уж точно. Потому что, по воле банальности, по воле фактов — у Локи не находится к нему сострадания. Против всей той собственной ускользающей, окровавленной свободы, за которую он держится изо всех сил, Бальдр собственную отдает. Просто так. За бесценок. Зато у него так хорошо получается привлекать альф и общаться с ними! Это больше не вызывает уважения и вряд ли будет вызывать его ещё хоть когда-нибудь по единой фундаментальной причине: в этой палате не найдется никого, кто проявил бы к Бальдру милосердие, потому что кроме Локи здесь никого нет. И каким бы ублюдком ни был Тим, и как бы к Бальдру ни относился и какие бы характеристики при себе ни имел — Тима здесь нет. Ни сейчас. Ни на протяжении всех последних шести часов. — Я просто хотел, чтобы он остался со мной. У меня нет ничего больше. У меня больше никого не осталось, а он… Он всегда был рядом. С момента, как мы познакомились, он всегда был рядом и… — тот самый Бальдр, которого не удается именовать «Баль» прямо сейчас даже мысленно, так ничего и не спрашивает. Что происходит? Что Локи делает здесь? Что-то все же случилось? Его первые слова не имеют при себе вопросительной интонации, те новые, что звучат уже, давятся соленым рыданием — Локи больше по вкусу свежая, ещё теплая и точно сладкая выпечка. Насилие же не по вкусу вовсе, но отделить, разделить, развести в стороны все те вещи, что не должны быть произнесены, и все те вещи, кто произнести необходимо… Он пытается вновь, стискивая заполненную бычками сигаретную пачку в ладони крепче, он сжимает зуба, требуя от себя не скрежетать ими. Бальдр бледен и ещё не отошел от наркоза. Бальдр не отошел от блокиратора и, вероятно, впереди его ждёт увлекательная ночь блевоты, или лихорадки, или чего угодно иного. А все же он говорит — про Тима. Насколько высоко Фандрал себя оценивает в реальности и вне всего фасада чисто альфьей надменности? Бальдр качает головой, шмыгает носом и открывает глаза. Смотрит на Локи, все же выдерживая его взгляд — Локи не собирается задавать вопроса, как много этот дурень может выдержать, потому что не желает знать ответ. Потому что не желает здесь находиться. Потому что не желает присутствовать, не желает слышать о том, как это происходит, и потому что сам держится из года в год собственной жизни, продолжая затыкаться, как только их разговоры касаются Тима. Бальдру ведь не нравится это, не так ли, а, впрочем, и снова, и опять, и вновь есть сотни тысяч вопросов много лучше тех, что обычно оказываются произнесены — нравится ли Бальдру Тим? Ему нравятся высокие блондины. И ему определенно нравятся альфы. С чувством юмора, статусом и деньгами. Вот, кто нравится ему, и Фандрал попадает в каждую из этих категорий, в то время, как Тим вываливается из двух, как минимум, но Фандрала же Бальдр именует — вафлей. Где-то после того момента, как рассказывает о его извинениях тогда, по пути в альпийское казино, или все же после того момента, в котором говорит, что у него с Фандралом был самый шикарный секс? Где-то там, где-то везде, где ни попадя, каждое его сравнения и каждая из тех категорий, где могут оказаться эти двое — все это является путанной, дерьмовой абстракцией. А Тим Бальдра и пиздит, и кусает, и Локи закрывает, закрывает, закрывает глаза, потому что нет смысла смотреть широко открытыми на то, что не может быть изменено. Делает ли Фандрал лучше? Больше, выше, сильнее? Нелепо, но Локи все же достигает той точки вселенной, в которой не может себе представить Фандрала, умеющего кусаться. Бить он может, да, единожды, и сам же от Бальдра по лицу получает в новогоднюю ночь, но посреди конференц-зала на этаже Bucharest Tower Centre чуть не блюет от вида чужих гематом. Бальдр говорит, что Фандрал — будто вылезшая в реальность фантазия и мечта его собственного сознания. Бальдр же продолжает — выбирать Тима, сквозь него выбирая собственную смерть. Жалеть его? Сострадать ему? Локи смотрит на него в упор и сам же чувствует, как буравит его взглядом, только так и не смаргивает. Подтягивая тяжелые, бледные кисти к груди, будто в необходимости защититься, Бальдр говорит: — Все, что у меня есть, принадлежит ему. Квартира, деньги, работа… Он сказал, что никогда не уйдёт и всегда будет меня любить, если я стану нормальным омегой. Если я стану настоящим омегой, а не только буду пахнуть, как омега, он обещал…       На самом деле Бальдр не пахнет омегой. На самом деле его запаха, настоящего, не являющегося ни синтетической дурью, ни происками гена Разведчика, не знает даже Локи. И, впрочем, знает ли его хоть кто-нибудь? У него дрожит нижняя челюсть и глаза увлажняются, пока руки жмутся к укрытой простыней груди. И правда всплывает, но насколько является важной — Тим является центром вселенной. От него не уйти, от него не заставить себя отцепиться, и все, что он несёт, вероятно, является благом, даже если оказывается гематомами, следами укусов и их же шрамами. Самое ведь главное не бить по лицу, чтобы не было так уж заметно? А Фандрал срывается в новогоднюю ночь и орет, срывая горло, и обвиняет Бальдра то ли в сделках купли-продаже, то ли в любви к изнасилованиям.       И Фандрал же получает за тот крик отрезвляющую пощечину, что словом, что ладонью.       Но Тим — все так и остается тем, кого выбирают.       — Его нет здесь, — Локи произносит собственное слово и забывает узнать тот голос, который звучит. Он не принадлежит ему. Бальдра, запнувшегося на слове, перепуганного и ещё не отошедшего ни отчего-то, но по крайней мере не в мир иной, вот этого Бальдра перебивать ему не приходится. Стоит ли отрезвлять? Локи говорит первое, наиболее важное, так и не успевая разделить все те вещи, что ему нельзя произносить, и все те вещи, что он произнести должен. На самом деле они просто не разделяются. На самом деле среди его тела, или его сознания, или его сердца просто не остается какого-либо сострадания. И все же он сдерживает любой крик, говоря дальше: — Фандрал приехал первым, потому что его номер был в карте, которую ты заполнял. И, приехав, Фандрал позвонил мне, — прозрачность, понятность и мораль фактов, что слетают с кончика его языка щелчками, влетают в Бальдра плашмя. Не феромоном — но реальностью. Той самой, о которой Локи говорит, той самой, о которой скажет ещё, и той самой, которой Бальдр не желает увидеть или увидеть просто не может. Так уж велика разница? Тима здесь нет и это факт. А Фандрал есть — и этот факт имеет много большую весомость, ровно как и то, что именно его номер оказывается в заполненной Бальдром медицинской карте. Для экстренных вызовов, номер родственника, номер близкого человека, тот самый номер, который всегда в доступе и всегда снимет трубку… Бальдр вписывает принадлежащий Фандралу. Локи — удаляет тот, что принадлежит Тору, потому что на быстром наборе у него группы реагирования Regeneratio. Даже теперь или до сих пор? Фандрал сваливается Бальдру на голову, будто снежный сугроб и это не самая лучшая встреча, но — она вынуждает принять решение. Те самые, которые Фандрал принимает, уходя в завязку, уходя на группы, уходя просто тем самым путем, которые не является разрешенным в мире альф, созданном для альф. И те же самые решения, с которыми Бальдр делает что, а? Что он вообще делает?! Локи отказывается кричать, пускай даже видит, как дрожат чужие бледные губы и как голова уже покачивается в отрицательном движении. Бальдр, впрочем, подрагивает уже будто бы весь. Но Локи лишь продолжает: — Тима здесь нет и Тим не приедет. Тим не приехал бы, даже если бы ты сдох на операционном столе. Тим не приехал бы, даже если бы тебе все-таки сделали операцию. Но Фандрал здесь и он носится с тобой, как с сокровищем, он сидит здесь уже шесть часов и сидел бы шесть дней, дожидаясь пока ты, бестолочь, придешь в себя.       И страх среди чужих шоколадных глаз плотнеет лишь сильнее с каждым мгновением. Подбородок Бальдра начинает дрожать с большей амплитудой. Из-за того феромона самого Локи, который чувствуется, из-за того феромона, которым Локи не посмеет его ударить? Слова бьют уже и отвернуться не получается, но, впрочем, насколько более весомыми окажутся они — не окажутся. И все продолжится. И Локи знает об этом, потому что знает Бальдра слишком хорошо.       То, что звучит дрожью и солью накатывающих слез миг спустя, знает тоже. Звучит ведь? Бальдр пытается произнести:       — Он не… — и его голос не искрится так назойливо, как было всегда. Интонация меркнет под давлением осадка наркоза, осадка блокиратора, осадка просто. Радоваться, что он ещё жив? Локи чувствует, как напрягаются его бедра и как ноги врастают в пол почти по-настоящему, ничуть не метафорически — только бы не рвануть вперёд и не хватануть идиота за плечи. Не встряхнуть его, не выдрать подушку из-под его бритого, пусть и не тронутого скальпелем затылка, а после не придушить той подушкой насмерть. Не вредить, не учинять ни жестокости, ни насилия — Фандрал является недостаточным. А существование Тима возводится в абсолют.       Но наблюдать за этим смертоубийством, в которое Бальдр превращает собственную жизнь — нет уже никаких сил; и потому Локи срывается на крик:       — Он не что, а? Он не нравится тебе?! Он недостаточно агрессивный для тебя?! Он не что, Бальдр?! — корпус его тела дергается вперёд, вторая ладонь сжимается в кулак. Он не посмеет, не посмеет, не посмеет ударить его феромоном, но если Тюр попробует зайти, если зайдёт кто-то ещё — Локи просто откажется нести ответственность за последствия. Вот так. Именно так. Они ведь могут себе это позволить, а? С них не спрашивают, с них снимают обвинения и, когда они говорят, что омеги да беты спровоцировали их сами — им верят. А Локи терять уже совершенно нечего, и потому он мыслит, и потому собственной мыслью предупреждает то ли всех мертвых богов, то ли близкое будущее — если кто-то посмеет зайти, никто больше отсюда уже не выйдет. Потому что у него проблемы с агрессией? Потому что у него проблемы — с Бальдром. Снова и снова, из года в год, опять и опять. Смотреть на него или смотреть на то, как он сломя голову несется с горы в автомобиле без тормозов… Ему удается выживать до сих пор — до поры и до времени. То Тим бьет не настолько сильнее, то кусает слишком слабо, всего лишь до гематомы черного цвета, то мутационная триада спасает его — однажды эта пора удачи завершится. Однажды Фандрал позвонит ему и назовёт дату и время похорон, на которые Тюр просто не придет так же, как не придет Бюлейст. Сам Локи не придет тоже. Но всем им и каждому из них с этим будет жить, в то время как сейчас Бальдр вряд ли живет, вряд ли существует и не сильно-то выживает — дать определение тому, что он делает, нет и единой возможности. Тим ведь лучше, а? Темноволосый, худощавый и жесткий на выражение собственного лица. Он, конечно же, успешен, но вряд ли имеет что чувство юмора, что чувства в принципе, а ещё очень сильно хочет, чтобы Бальдр стал — идеальным; но лишь для него. И для того отрезка времени, пока Тим будет этот идеальностью удовлетворен. Что же, что же, что же случится потом? Локи смотрит, и видит, и закрывает глаза, потому что ничто в жизни Бальдра не меняется, а ещё потому что сам Локи знает подобные истории наизусть и, если часть из них завершается убийством, то другая часть — заканчивается самоубийством. — Уже даже меня и всего, что у меня есть, хватило на то, чтобы разглядеть, что он хочет и может позаботиться о тебе! Какого хера ты мучаешь его, а?! Треплешь его, как собачью игрушку, и ладно, ладно, блять, он дурак, влюбился, с ним все понятно, похуй на это, но ты! — Бальдр дергается от его острого, отхлестывающего пространство крика сразу же и замирает всем собой, прекращая будто бы даже дышать. На его бледном, искусном лице шоколадные глаза выглядят слишком пронзительно яркими, но слушать их то же самое, что слушать все его недовольство в сторону каждого нового слова о Тиме — Локи занимается этим годы напролет. Локи больше не собирается заниматься ничем, что как-либо связано с ним, или с Тюром, или с Бюлейстом. Если получит в распоряжение деньги и три центра, обустроит в них выживших, но ни на что большее Тюр может не рассчитывать. Если Бальдр согласится с ним сейчас… Для начала этого не случится, для середины — за этим, невозможным и невероятным, ничего не последует. Все уже кончено. Все было кончено ещё в середине февраля, потому что ни наблюдать, ни присутствовать, ни говорить вслух о той трагедии, на которую соглашается Бальдр, у Локи не осталось уже никаких сил. — Я наблюдаю эту херь из года в год и каждый раз я отступаю, я снова и снова отступаю, потому что ты начинаешь беситься, что я нападаю на твоего бедненького Тима, но знаешь что? Я отказываюсь смотреть, как ты подыхаешь. Я отказываюсь хоронить тебя, Бальдр. И я все же скажу сейчас, — все же подойти, все же врезать ему, все же сорваться, но, впрочем, он срывается уже и он орет, и он вскидывает кулак, резким движением распрямляя палец и указывая им на того Бальдра, что точно вжался бы в больничную койку, если бы мог двигаться. Но он ведь может? Он застывает, оставляя от всей собственной подвижности лишь дрожащий подбородок и крупные капли слез, что скатываются ему на щеки в тот новый раз, когда он моргает. Хорошо ведь, а, это ведь просто отлично, потому что этот кретин ещё жив и у него есть ещё, как минимум, сотня способов угробить себя — ничего хорошего не существует так же, как и мира. И Локи орет, и Локи указывает на него, отказываясь чувствовать что границы сейчас, что вину после. Все то его терпение, вся та его вера в лучшее и все то его снисхождение, с которым он обращается к Бальдру, пытаясь прятать за ними свою больную к нему любовь — все это разрушается до самого основания. Не остается ничего. Но телефон звонит и в трубке звучит испуганный, дрожащий голос Фандрала. Эту интонацию Локи знает слишком хорошо, сам ее чувствует каждый раз среди грудной клетки, когда случается очередной экстренный вызов в один из центров. У омеги рецидив, у омеги выкидыш, под окнами очередная забастовка, кто-то прорвался в двери — все, что может случиться, и все то, что случается, он чувствует эту интонацию страха среди собственной грудины каждый раз и каждый же раз она сплетается с беспомощностью. Что если он не успеет? Что если он приедет поздно, или не сможет вмешаться, или… Фандрал звучит именно так, когда звонит. Фандрал же почти срывается на животный рык по ту сторону трубки, когда замечает Тюра в коридоре. Но Бальдр — его не отпустит, Бальдру он теперь любимая собачья игрушка и Локи в моменте чувствует ненависть к этому так же, как и ко всему остальному, что с этим кудрявым кретином связано. Он рявкает: — Тима здесь нет. Тима не было бы здесь, даже если бы ты вписал его номер в карту. И Тиму насрать. Хочешь стелиться под него? Да пожалуйста, без проблем, но я хочу, чтобы ты знал: ему никогда не будет достаточно. Ты можешь сменить пол, ты можешь отрезать себе яйца, руку или голову, но ему никогда не будет этого достаточно, и он будет снова и снова пиздить тебя, кусать тебя и лгать тебе, что это от великой любви, но на самом деле ему просто нравится власть над тобой. Видеть тебя жалким и послушным, вот чего он хочет, — в палату никто так и не заходит. Локи вовсе не выдыхается. Бальдр — безмолвно и обездвиженно ревет. Посочувствовать ему или все же исполнить его влажную мечту и придушить его подушкой насмерть? Локи дергает головой, отшатываясь на единый шаг и напоминая себе: черное пальто висит на вешалке у входа. Он уже все сказал. Ему нужно уходить. Ему необходимо — поставить себе в календаре напоминание не приходить на чужие похороны. Но, прежде чем сделать шаг, он все равно выплевывает: — Позволяй ему это, сколько твоей душе будет угодно, но Фандрала отпусти. Потому что он не заслужил смотреть, как ты дохнешь, — ему удается снизить напор, ему удается даже отвернуться рывком и сделать два четких, резких шага прочь, только нутро уже скручивает, и сводит, и выворачивает наизнанку, но вовсе не тошнотой. Жестокой, взбешённый болью, что не является связанной с той ценой, которую ему приходится заплатить за чужую жизнь, но существует среди территорий сердечной, жестокой агонии. Пока он желает Бальдру жизни, и счастья, и мира — Бальдр продолжает выбирать все ту же войну, что убивает его самого. И Локи оборачивается рывком, щелкая зубами со злобы и крича почти бездумно: — И я не заслужил этого тоже, ясно?!       Только лишь Фандрал. Только лишь несправедливость. Только лишь жестокость. Только лишь Тим? Сам Локи вообще-то всё ещё жив, всё ещё здесь и всё ещё продолжает присутствовать с вечно горящей внутри головы неоновой табличкой — однажды Бальдр умрет. Сейчас. Или через неделю. Или через пару месяцев, только ведь не собственной смертью, определенно не ею, он сдохнет под рукой бьющей, на которую соглашается снова и снова.       Сейчас всхлипывает уродливым, больным рыданием. И жмурит глаза, вжимаясь подбородком в грудь. Его пальцы комкают ткань простыни с такой силой, что белеют костяшки — Локи пора уходить, потому что Локи приходит не разговаривать. И, впрочем, не обвинять. За всю ту паршивую защиту, которую Бальдр якобы ему обеспечивает? Или все же за ту цену, которую сам Локи платит, чтобы этот дурень жил?! Определенно нет. Ни что из этого, ни какая-то часть — обвинять Бальдра в первом бессмысленно, второе не является существующим.       Потому что Лаувей должен был умереть и Лаувей умер.       Потому что на самом деле если бы Локи знал заочно, заведомо и заранее, чем это все обернётся для него самого… Он сделал бы это всё равно. Если бы будущее было предрешено таковым, если бы его невозможно было изменить, он сделал бы это всё равно, потому что в противном случае ничто вовсе не имело смысла. Его центры, его работа, его отказ бежать весь будущий век и его отказ прятаться от бьющей руки, его согласие остаться и продолжать, и сопротивляться до крайности — ничто из этого не имело бы никакого смысла. И итог был прост: все случилось именно так, как случиться могло.       И если бы ему сказали заранее, какую цену ему придется заплатить собственным телом и сознанием за этот хлипкий, поганый мир — он сделал бы это в любом случае.       Бальдр здесь был совершенно не при чем.       — Я не знаю, как… Ему ничего не надо… Я не понимаю, почему он… — рыдающий, давящийся уродливыми, сопливыми всхлипами, он срывается на сиплый, больной шепот и качает тяжелой головой еле-еле. Ему все ещё плохо. Ему нужен сон, ему нужно время на восстановление, Локи же нужно было уйти десять секунд назад, Локи не нужно было приходить вовсе, но — кто-то должен был, наконец, произнести это громко, и яростно, и вслух. Слов Фандрала в новогоднюю ночь не хватило, вероятно, потому что Фандрал не знал, что именно говорить. И укусов, и ударов Тима не смогло бы хватить никогда вовсе. Но Локи — знал Бальдра с самого собственного рождения. Локи определенно точно знал его, потому что за все годы владения Regeneratio успел увидеть сотни ему подобных. Ведь рука бьющая, но известная и абсурдно предсказуемая была всегда предпочтительнее любой понятности, прозрачности и того самого третьего? Бальдр выбирал это. Сотни, и тысячи, и сотни тысяч других, что бет, что омег, что альф выбирали это снова, и снова, и снова так, будто были бессмертными, но, впрочем, именно так, будто бы их жизнь ничего не стоила. Смотреть на них — значило переживать боль. Слушать их, видеть их, не отворачиваться от них и становиться свидетелем — они возвращаются. К своим алкоголикам. К своим моральным уродам и насильникам. К жестоким, агрессивным, вечно обиженным и стагнирующим, но зато — к своим. В этом ведь был смысл той самой великой любви? В этом не было смысла так же, как Локи не собирался нуждаться в этом хоть когда-нибудь, потому что в тех территориях не было ничего, кроме войны. И насилия. И жестокости. И извечной, не окупающейся жертвы. Зато по любви — Бальдр тянет руки к лицу, не в силах разжать кулаков, и пытается утереть влажные щеки костяшками, но вместо этого лишь размазывает сопли по собственному лицу. Его яркие глаза, все пряди его ярких кудрей, но выбритый затылок — Локи так и остается стоять в пол-оборота к нему, не в силах ни рявкнуть, ни вылететь прочь из этой проклятой палаты. Не в силах даже закрыть уши, хотя бы закрыть уши, потому что глаза закрыть не получится и потому что сквозь все влажные, завывающие рыдания звучит уже: — Я боюсь его, потому что ему ничего не надо и он… Он может уйти в любой момент, потому что я не знаю, как я мог бы заставить его остаться, и я… Мне страшно с ним… — стоит ли радоваться, что они, наконец, говорят не о Тиме, но, впрочем, они не говорят, а Бальдр просто захлебывается. Новым витком воя, новым рыданием и тем движением, которым пытается подтянуть непослушные, тяжелые ноги к груди. У него не получается. Локи — просто отказывается замечать, насколько маленьким он выглядит на поверхности больничной койки. Но трусость не заметить не получается, и в любой иной ситуации, в любой другой день, в любой другой жизни в нем точно нашлось бы сострадание, в нем нашлось бы и понимание, и сочувствие, и поддержка… Сейчас не находится ничего, кроме озлобленной рези горячих слез в глазах и гневной, паршивой щекотки в носу. Бальдр разламывается надвое, но по итогу — ничего опять не изменится. И Локи приходит сюда не ради этого, Локи приходит сюда не ради разговора, не ради чего-либо, кроме банальной необходимости сказать то самое главное, что так и не произносит. Вместо него Бальдр скулит, почти умоляя: — Что мне делать?       Разгребать. Принимать решения. Не соглашаться на меньшее. Выбирать — самое лучшее. Насколько в реальности Бальдр является способным на что-то подобное? Локи сжимает зубы до болезненного скрежета и говорит, все же не поворачиваясь лицом к лицу:       — На следующей неделе Regeneratio официально откроет первый центр для бет, — но сам он больше не станет участвовать. Бальдр нуждается в помощи? Бальдр может ее найти. Бальдр может прийти своими чудными ножками в центр, Бальдр может заполнить договор, Бальдр может оплатить freepay-группы и Бальдр может начать ходить на них, но Локи больше не станет участвовать во всем этом так же, как на это смотреть. Хватит с него всех бесконечных лет, хватит с него тех гематом, которые он слишком отчетливо видел среди конференц-зала, просто, и окончательно, и по итогу — с него хватит. Пытаться вмешиваться или пытаться просто? Дернув головой остервенелым, озлобленным движением, Локи еле сдерживается, чтобы не зашипеть: — Что тебе делать? Разгребай свое дерьмо сам, Бальдр. Тим, Фандрал, кто-то ещё… Разгребай бардак своей жизни сам, — сигаретная пачка сжимается в его кулаке настолько, что точно становится похожей на яблочный огрызок, но все же Бальдр затыкается — не сейчас. Ещё секундой, ещё пятью секундами раньше, когда звучит то, что является на самом деле важным для всех этих поганых, трусливых и любящих так часто выебываться в сторону него и всего его омежьего мира, который будто бы в порядке, оно звучит и оно звучит громко — Regeneratio открывает центр для бет. Постойте-ка, они ведь не нуждаются, а? У них ведь, блять, все отлично? Бальдр забывает как рыдать, забывает закрыть рот, но слезы продолжают катиться по его щекам, пускай даже страх среди радужек заменяется — то ли удивлением, то ли непониманием, то ли тем рыданием, что будет громаднее и случится вот-вот… Локи не останется, чтобы поглядеть на это. Локи бросает крайнее: — Я приехал сюда только для того, чтобы сказать всё то, что уже сказал. И больше я не приеду, — а после разворачивается в сторону двери окончательно. Он делает три резких шага, сбрасывает в мусорное ведро, стоящее у входа, изуродованную, заполненную бычками пачку, а после срывает пальто с вешалки. Но так и не надевает. Лишь замирает перед дверью, уже опустив ладонь на ручку. И без лишнего вдоха бросает: — Но твоя смерть разобьет мне сердце, Баль.       Сухо. Коротко. И без единой эмоции в интонации.       Из-за его спины раздается сорванный, больной вдох, но больше Локи так и не оборачивается. Распахнув дверь резким движением, он выходит прочь, оставляет вновь заходящегося рыданием Бальдра внутри и переступает порог. То самое рыдание расходится по коридору эхом и дверь остается открытой. Фандрал ведь так сильно просился внутрь, а? Локи мажет по нему взглядом мимоходом, но в глазах не находит ничего, кроме изломанной, крошащейся боли и пустоты.       С кресла Фандрал действительно поднимается.       Ради того, чтобы закрыть дверь палаты, как только Локи устремляется прочь по коридору. Ради того, чтобы закрыть ее, и сесть назад в кресло ожидания того, чего никогда не случится. ~~~       Локи не звонит.       Квартальный отчет выходит через два дня после пресс-конференции и, как и ожидалось, это лишь подогревает общий информационный шум, что зудит вокруг OdinsonGroup. Давным-давно пожелтевшие от ядовитых сплетен издания обвиняют их в манипуляции фондовым рынком, но, впрочем, обвиняют именно его. Те издания, что не славятся сплетнями, в собственную очередь позволяют себе более корректную риторику и даже выражают ему некоторое уважение статейными строчками — за всю интеллектуальность и всю уверенность того хода, который Тор совершает. И они, правда, тоже самую малость дразнят всю ту панику… Допрос или судебное разбирательство? Люди из отдела противодействия коррупции приходят на этаж Bucharest Tower Centre через четыре часа после окончания пресс-конференции, и быстрота их реакции не оказывается удивительной против того объема и той величины ежегодового денежного оборота, которые есть у OdinsonGroup. По крайней мере Тор удивиться не успевает. И Фандрал — не успевает испугаться, но лишь потому что не присутствует вовсе.       Все необходимые документы, что могут потребовать с них в качестве ответа за их действия в отрасли строительства, все те чистые и прозрачные договора, сметы и принятые акт приемки — они готовят все это ещё утром того дня. Без спешки собираются вдвоем у Тора в кабинете. Без лишней воды и пустой, перепуганной болтовни Фандрала обсуждают перспективы. В том, что весь информационный белый шум дойдёт до тех людей, с которыми никто не желает вести дела, не остается и единого сомнения, Тор, правда, рассчитывает, что не окажется с ними один на один, когда они поднимутся на этаж.       Оказывается все равно.       Потому что Фандрал трусит? В момент, когда с полчаса после окончания пресс-конференции ему звонят, у него белеет лицо. Тор не спрашивает. Тор узнает все равно — попытка сменить пол во имя великой, великой, великой дрянной любви доводит Бальдра до реанимации. И причастность Фандрала ко всему этому явно является сомнительной, но именно его номер оказывается вписан в строчку близких родственников в чужой медицинской карте, пока любая попытка запретить ему ехать, не пускать его или вынудить остаться до момента приезда людей из отдела противодействия коррупции — Тор априори не обладает подобной жестокостью и не стремится к ней. Все документы, которые могут потребоваться, они с Фандралом готовят ещё утром.       Каждый прозрачный, понятный и чистый лист, заполненный строчками договора, заполненный подписями, заполненный фактами — OdinsonGroup никогда не была причастна к любым коррупционным схемам или сделкам. Они платят налоги. Они публикуют отчетность открыто. Они являются публичной компанией, что строилась на протяжении десятилетий.       И они продолжают.       Вероятно, Браги это встает поперек горла. Он, правда, так и не звонит, прекрасно понимая, что их сажают на прослушку еще даже до того, как пресс-конференция заканчивается, но Тор все же ощущает где-то внутри легкое, малость кусачее веселье. В том дне или в каждом новом из тех, где OdinsonGroup оказывается среди тщательной, дотошной проверки на предмет отмывания денег? Его вызывают на дачу показаний по подозрению в преступлении почти вселенских масштабов на следующий же день и уже там Фандрал сопровождает его… Держится хорошо, держится именно так, как ему и положено по его должности, но выглядит все равно побито, а до этого заявляется к нему в квартиру в четыре часа то ли ночи, то ли утра: с трясущимися руками, больными глазами и банальным, почти бесплатным требованием — запереть себя хоть где-нибудь, чтобы он не поехал в ближайший бар и не надрался до беспамятства.       Допрос проходит хорошо. Тянется, конечно же, несколько часов, потому что необходимость вымучить его самого и вымучить Фандрала является чрезвычайно важной, но по итогу какой-либо информации, каких-либо доказательств или улик никто с них так и не получает.       На выходе из здания следственного комитета Тор случайно сталкивается с Патриком.       А Локи — так и не звонит.       Проходит день, проходит два, проходит неделя и на пару-тройку дней больше, но этого так и не происходит — Тор просто случайно разыскивает себя среди ожидания его звонка. И, конечно же, среди наблюдения за всеми теми коробками с документацией, которую OdinsonGroup высылает все новыми и новыми партиями на проверку в отдел противодействия коррупции… Вся восьмерка качества его жизни покрывается дрожью недовольства из-за всей суеты, что рождается ровным кругом подле произошедшего, но фактического страха, того самого страха, которого не было изначально — его так и не появляется. Взятки, которые он дает, взятки, которые он берет, или какие-то иные взятки? Ничего этого нет и не было. Браги же, вероятно, мысленно успевает послать его нахуй раз сотню, потому что к нему приходят с вопросами о прошедшем прошлой осенью тендере тоже и у него спрашивают: тот единый процент акций OdinsonGroup, который Тор дарит ему, является чем? В общем и целом ничем. Это просто подарок. Они с Браги просто хорошие друзья. Они учились вместе, они временами вместе обедают и выпивают.       Тор его вообще-то очень и очень любит.       По крайней мере именно так говорит на собственном допросе. И ничуть не сомневается, что Браги скажет так же в тот час, когда допрашивать будут его, потому что на самом деле никому из них не нужны проблемы. Нужны ли они Патрику? Тор не разговаривает с ним, Тор не встречается с ним и Тору в общем и целом оказывается не столь сложно согласиться с собственным присутствием под следствием, только фактов это не отменяет: он случайно находит себя среди ожидания звонка, которого так и не случается. День, два, четыре… Люди из отдела по противодействию коррупции забирают из офиса коробки с документацией последних пяти лет, вычесывают собственными, пристальными взглядами всю их отчетность, а ещё сверяют доходы с расходами и пересчитывают все поступления — единственной причиной, по которой им не удается найти ничего, является не Тор, не отличная работа Фандрала, не Браги, не кто-либо иной и даже не Патрик.       Тот самый Локи, что заставляет его оплатить чужую работу.       То самый Локи, который так и не звонит.       — Не хочешь поговорить, ну… О том, что происходит с тобой, — качнув головой, Натаниель косится на него раз в двенадцатый за все последние два часа с момента как они встречаются у входа в ботанический сад и, наконец, произносит то, что Тор прекрасно видит среди его движений. Или все же среди мимики? Апрель завершается скандальными новостями, что создают информационный шум ничуть не в меньшей степени, чем та отчетность, которую OdinsonGroup публикует через два дня после них, но годовому циклу оказывается на это чрезвычайно плевать. Холод сменяется каким-то теплом, лысые ветки деревьев обзаводятся листьями, обновляется трава. Не то чтобы Нату прям приходится тащить его в ботанический сад силком: благодаря уменьшившемуся количеству бизнес-партнеров и инвесторов, благодаря части всей той ежедневной рабочей рутины, которой он лишается, у него оказывается раза в два больше свободного времени. Часовой обеденный перерыв с легкостью растягивается на три часа. Сенд то и дело отпрашивается с работы пораньше… Кажется, они с Джофранклом планируют свадьбу? Тор на самом деле не лезет и не вникает, но среди вчерашнего четверга замечает на его столе свадебный каталог, а на пальце замечает кольцо.       И слишком не вовремя вспоминает о том собственном, которое так и не снимает за прошедшие месяцы. Вероятно, приходит время все же сделать это, только ведь… Нет. Локи не звонит. И Натаниель успевает покоситься в его, Тора, сторону тем самым, взволнованным и молчащим, взглядом раз двенадцать. И Сенд планирует свадьбу, но, впрочем, определенно не Тору ему рассказывать о том, насколько неподходящим является момент, не так ли? Конечно, OdinsonGroup не станет подавать документы на банкротство и начинать этот процесс. Конечно, на новости об опубликованном квартальном отчете котировки их акций отрастают назад на пятнадцать процентов. Конечно, пара альф, что уходят из совета директоров, обещают вернуться, как только получат доказательства отсутствия участия компании в коррупционных схемах. И Тор, тоже конечно, с презрительной усмешкой задается банальным вопросов, а ещё задаёт его вслух:       — Кто сказал вам, что OdinsonGroup захочет принят вас назад?       Часть из того, что оказывается под давлением информационного шума, возвращается к собственному порядку. Другая часть — под давлением остается. Но Сенд…! Он занимает хорошее, теплое и в достаточной степени оплачиваемое место, его будущий супруг Джофранкл является начальником отдела планирования, и все же ни один из них явно не оказывается в достаточной степени умен, чтобы увидеть шаткость всего нынешнего положения, и это, конечно же, является ложью. Тору, правда, хочется мыслить именно так, потому что у него на пальце все ещё идеально, вот прям на десятку идеальности, сидит то самое золотое обручальное кольцо, а ещё потому что Локи так и не звонит. Но именно Сенд — приходит к нему в кабинет на следующий же день после пресс-конференции. Где-то под вечер он приходит, он приносит Тору несколько новых чужих заявлений об увольнении на подпись, а еще между делом берет в руки три тонкие папки с исследованиями ООН.       За все то время, что они лежат на краю стола Тора, за все те недели, что остаются нетронутыми, успевают даже покрыться тонким слоем пыли.       — Насколько я понимаю, я могу забрать это, — замерев в ожидании укомплектованных его подписями заявлений, Сенд вначале задевает кончиками пальцев поверхность верхней папки, а после подхватывает на руки все три. К себе не прижимает, чтобы не перепачкать в пыли ткань тонкого, укороченного пиджака цвет охры. К Тору же поднимает глаза, не поднимая — ни гонора, ни осуждения среди звуков интонации.       Вероятно, Тору стоит выбросить эти исследования, вероятно, ему стоит прочесть их, вероятно, ему стоит уволить Сенда еще тогда, когда тот собирает вещи, укладывая на видном месте края собственного стола электрошокер, только в реальности ведь ни единой претензии и ни единого зарвавшегося требования так и не звучит. Сенд просто берет папки. Даже вопроса не задаёт.       Тор отвечает все равно:       — Я не прочел ни одного, — и это является правдой. Ни листа, ни абзаца, ни единой строчи его глаза так и не касаются. Потому что в нем много гордости и ему не нужны чужие нравоучительные подачки? Потому что ему тошно смотреть в собственное отражение вначале, а еще потому что в середине оказывается принято решение — любая необходимость в этих исследованиях, в других исследованиях, в каких-либо статьях, любая необходимость в путеводной звезде или в наставлениях отпадает сама собой. Будто бы он вовсе не знает, но дело как раз именно в этом — он знает слишком хорошо. Примерную статистику смертности, ужасающую статистику запрета на аборты по странам и тот процент омег, которым удается получить высшее образование, что все еще является привилегированным, потому что в большинстве своем оказывается доступно альфам.       Пока родители альф копят им деньги на колледж и университет, родители омег учат своих детей вкусно готовить и красиво штопать носки.       Но Сенд ведь желает уличить его? Сенд лишь задает вопрос, а после мелко, мягко улыбается и качает головой. После он просто говорит:       — Вероятно, вам и не нужно было, — без осуждения и со сквозным, весенним ветром большой, уже оправдавшейся надежды на что-то лучшее, что-то большее, что Тор может сделать. В его ничуть не пластиковой улыбке Тору видится уважение, а ещё у него вовсе не получается не заметить — в этот раз и теперь Сенд смотрит ему в глаза. Часть того, что было под давлением, возвращает себе собственную свободу и отрицать ее весомость глупо, пускай даже чужое помолвочное кольцо, чужие свадебные каталоги и все чужие планы вызывают у него тошноту. Локи ведь позвонит? Тор не желает находить себя среди ожидания, но находит все равно и так же, как находит Сенда в тот день подле собственного стола. Сенд смотрит ему в глаза. И, помедлив, выдержав незначительную паузу, говорит с затаенным, переливающимся в глазах смехом: — Но, если будет необходимо, я всегда буду готов распечатать вам пару-тройку свежих. Ну, знаете…       Он пожимает плечами тогда, так и не договаривая — если это случится вновь. Если эта путаница, это допущение, эта ошибка или это решение снова произойдет, Сенд все еще будет здесь и для подобного противостояния, для подобного отказа бежать прочь, и оставаться, и пытаться еще хоть что-нибудь изменить ему определенно потребуется много больше храбрости, чем сможет когда-нибудь появиться у зазнавшегося ублюдка Ричарда. Ведь есть вещи поважнее, а? Не рассмеяться Сенду в ответ у Тора все же не получается.       И после того, как он видит кольцо на его пальце, и после того, как видит свадебные журналы, все равно не выпускает в интонацию ни единого отзвука просыпающегося внутри раздражения и разочарования. Как будто бы Сенд действительно виноват, а, впрочем — ни он, ни Джофранкл на самом деле не являются идиотами, которые решают пировать во время чумы.       На самом деле они просто слишком хорошо понимают: OdinsonGroup настигает шторм и однажды он завершится. Их капиталы, их этажи, все их сотрудники, что продолжают работать до сих пор, и все их будущие планы останутся при них. Все потерянное будут возвращено троекратно. Сравнение с Вавилонской башней останется неуместным.       Локи ведь позвонит… Все то, что Тор делает, случается вовсе не ради него и отнюдь не ради его прощения, или возвращения, или чего-либо еще с ним связанного, а все же — все то, что Тор делает, предполагает определенные ожидания. То, что Локи называет его войной, завершается. То самое место, что было ею занято, освобождается. Что успевает измениться между ними? Что успевает измениться в том настоящем, в том хорошем, что между ними действительно было? Роспуск строительного отдела происходит отнюдь не ради Локи и все же Тор успевает разыскать себя среди ожидания его звонка еще задолго до нынешнего часа, подсвеченного теплым майским солнцем и пахнущего последним месяцем весны. Где-то за его спиной и за спиной той скамейки, на которой они с Натом решают остаться, тянутся к небу разлапистые, густые от заселившей их листвы деревья ботанического сада. Где-то по левую руку от него сидит тот самый Нат. И ведь спрашивает уже… Тор лишь качает головой. Вдыхает поглубже, пытаясь не мыслить о том, в каком именно направлении прямо за той самой его спиной, прямо за оградой ботанического сада начинается частный сектор — где-то там все еще стоит дом Локи. На первом этаже кофейня. На втором его квартира.       У него ведь все хорошо, не так ли?       — У меня все хорошо, Нат, не волнуйся за меня, — вот что он отвечает сейчас, мазнув взглядом по небольшому искусственному озеру, что раскрывает перед ними — в чистой воде отражаются облака. А Натаниель в укорочённой джинсовой курке и черной водолазке с тяжелой, серебряной цепью поверх. В его стиле мелькают и будто бы даже не в первый раз странные, слишком идущие ему рокерские черты — они остаются при нем все еще. Но сам он меняется. Становится спокойнее. Теряет часть собственного напряжения. И время от времени тянется к телефону… Была бы возможность, он бы не выпускал его из рук, не так ли? У них с Сигюном все хорошо. В июне поедут на неделю в Италию, в августе хотят сделать вместе ремонт, а на новую осень у них, вероятно, есть еще какой-то план. Общий план. План на двоих. Тот самый план, который они будут реализовывать вместе, не так ли?       На самом деле Тор вовсе не лжет. Лишь с мелкой, тоскливой усмешкой покачивает головой, после ту голову поворачивает в сторону Натаниеля. И задевает его плечо мягким прикосновением кончиков пальцев той руки, что лежит на спинке скамьи.       Не то чтобы пытается этим прикосновением отвлечь его и от вопросов, и тем более от расспросов, но сделать этого в любом случае не получается.       Теперь уже Натаниель смотрит на него в упор — но Локи не звонит. Проходит день, проходит два, проходит неделя и приходит май, и тот самый май продолжается, сменяя первые собственные дни один за другим. Ни окружающая Тора жизнь, ни его собственная, внутренняя, не останавливаются в собственном неспешном ходу. В понедельник, к примеру, в Bucharest Tower Centre приезжает Альферд. Заранее не уведомляет, не предупреждает, а еще привычно не просит никаких почестей. Тор слышит его еще из собственного кабинета, но, впрочем, лишь потому что Сенд от неожиданности подскакивает в своем секретарском кресле и с глухим, громким стуком бьется бедром о стол, когда двери лифта открываются.       Позже в том дне Тор находит мазь от синяков на поверхности его стола и точно слышит, как омега по телефону благодарит Джофранкла, который за ней сходил.       Но в моменте — Альферд отказывается от кофе. И от чая тоже. И даже от воды.       Ему, конечно же, не назначено, но Сенд приглашает его к Тору в кабинет, притворяясь, будто вся эта ситуация не ставит его в неловкое положение и будто бы его бедро не болит на каждом новом шаге. В тот понедельник, что случается лишь несколько дней назад, Тор отпускает его с работы почти привычно раньше. Вслух, правда, не говорит: даже если бы чужое ушибленное бедро было в порядке, у них теперь все равно в два раза меньше работы. Им некуда спешить. Им не за чем задерживаться в офисе. Как, впрочем, и Альферду не за чем приезжать? Он делает именно это. Даже раскапывает где-то в собственном шкафу сшитый на заказ костюм ради подобного повода.       Нравоучения, или скандал, или выволочка, а может быть обвинения — Тор ждёт от него сотен пагубных вещей и в том ожидании впервые, быть может, не ощущает слишком привычной скованности. Как посмеет он нагрубить, как посмеет он не выказать уважения, как посмеет он защищаться? Уходя по причине отсутствия того места, которое он мог бы занять, Локи оставляет ему все и вместе с тем оставляет много больше: маленький-маленький ничуть не пагубный опыт самозащиты против лица всех тех, кого Тора обучают уважать с закрытым ртом и мягкой улыбкой вопреки всему.       Локи уважает лишь по причине.       И защищает всегда по факту.       Защищается ли сам? И все же что случается, случается, случается с ним? Скандал вокруг OdinsonGroup не оказывается бурей, вместо того принося немного надоедливую суету устроенной отделом противодействия коррупции проверки. У них запрашивают документы, они предоставляют документы, а после у них запрашивают новые… Где-то среди всего этого Тор разыскивает себя в точке ожидания звонка, но уж точно не ждёт, что Альферд придет. Он в общем и целом успевает просто упустить его существование из собственного внимания.       Но Альферд остается слишком привычным, не упуская ничего и никогда. Как долго кричит и как сильно бьет феромоном? Он не удостаивает Тора даже вопросом о будущих планах компании, вместо с этого с добродушной, привычной улыбкой здороваясь с ним, после усаживаясь за стол и интересуясь, как много вакантных мест в совете директоров, потому что — Фригг хочет затеять ремонт в ближайшие пару лет, сделать пристройку к особняку и им потребуются на это те самые деньги, которые Альферд сможет заработать на росте активов OdinsonGroup.       Когда те априори начнут расти.       Любые ожидания, или любые планы, или любые расчеты — Тор не делает ничего из этого заранее, потому что понимает, насколько в данных обстоятельствах это является абсурдным. Тор просто принимает решение. А Фригг желает сделать и ремонт, и пристройку, но Альферд является держателем десяти процентов активов OdinsonGroup и так. Он же приходит за большим, не потому что желает сместить Тора и взять все в свои руки.       Он приходит за большим, потому что видит перспективы.       Как много в реальности в подобном его приходе оказывается поддержки и какого цвета та гордость, что светится в его глазах… Фригг нуждается и в ремонте, и в пристройке к особняку, потому что все еще грезит о внуках и потому что те внуки якобы в ближайшие годы у него появятся. Насколько он ошибается — Тор закатывает глаза отцу в ответ, а еще не произносит правды.       Локи не звонит. Ничего не меняется. Кроме тех пятнадцати процентов, на которые отрастают котировки после того, как выходит очередной квартальный отчет. Кроме того Сенда, что признается, и обещает, и будто бы даже журит — на самом деле Тор не нуждается в том, чтобы читать исследования, потому что знает все слишком хорошо и так, но если вдруг ситуация повторится, Сенд останется. Потому что верит? Потому что знает что-то или знает какую-то тайну? Ничего не меняется, кроме того самого Фандрала, которого Тору действительно приходится запереть на остаток ночи в собственной гардеробной, но приходит новый день, приходит каждый новый будущий день и ничего не меняется.       Фандрал так и не срывается в пьяный угар. Вместо этого почти силком перевозит Бальдра к себе, но, впрочем… Бальдр не сильно сопротивляется. Судя по словам Фандрала, через пару дней после того как бету выписывают, он находит его в его опустевшей на вещи и дорогие предметы интерьера квартире. Туда сюда мельтешат грузчики, вынося все то, что принадлежит Тиму, под чистую. Бальдр лежит в пижаме на диване в гостиной и флегматично играет на укулеле.       Его грузчики пытаются вынести вместе с диваном тоже, потому что уговоры не помогают согнать его, а еще потому что Бальдр без лишнего гонора угрожает засадить их, если он его тронут. Угрожает им — но не Фандралу, который забирает его с дивана уже на лестничной площадке дома, не Фандралу, который забирает его вещи, его укулеле и увозит все это к себе вместе с самим Бальдром.       Самым удивительным для них обоих, и для Фандрала, и для самого Тора, оказывается вряд ли то, что Бальдра увольняют из национального музея искусств, как только он шлет Тима нахуй, или то, что все те, принадлежащие ему вещи помещаются в две спортивные сумки, но именно то, что он оказывается умеет играть на укулеле.       Очень даже не плохо, как говорит Фандрал.       И в общем и целом… Ничего ведь не меняется? Становится будто бы спокойнее. Даже среди всей суеты проверки. Или всего туманного будущего. Большую часть времени Тор проводит в размышлениях о том, чем можно было бы заменить строительный отдел, но каждая новая идея из тех, что предлагают ему Джофранкл или Фрейр с Велундом оказываются то мелочными, то слишком дорогими, то слишком долгими в собственной реализации. Новый отдел они так и не открывают. Шумиха продолжает бурлить. Расторгнутый трудоемкий и объемный контракт с Францией на поставку автомобильных деталей оказывается замещен неожиданным предложением от той самой Германии, что ждала своего часа последние лет пять. Всех убытков это, конечно, не возмещает, но минусовые потери уменьшаются в собственном количестве, что, вероятно, могло бы порадовать следящего за бюджетом компании Вольштагга, если бы он не был таким букой. Его жизнь продолжается. Его жизнь остается среди восьмерки качества.       И Локи — не звонит.       — Он звонил тебе? — на прикосновение к плечу Натаниель не отвлекается, пускай даже Тор не пытается в действительности отвлечь его. Тор сделал уже все, что собирался. И определенно сделал все, что мог… Вряд ли, правда, рассчитывал найти себя среди столь настойчивого ожидания, но все то, что якобы осталось неизменным, все же изменилось кардинально — теперь обстоятельства были другими. И в этих других обстоятельствах ему нужно было действовать, ему нужно было реагировать, а еще точно не стоило злиться на Натаниеля, но все же.       Он спрашивает много с большей осторожностью, чем тот же Фандрал почти две недели назад задаёт свой вопрос о том, позвонил ли Тор Локи. Волнуются они, конечно же, одинаково. Но сам вопрос, разный, отличный сам от себя, является одним и тем же — подоплека слов желает знать, все ли в порядке, подоплека слов нуждается в понимании ситуации и того, сколь многое меняется… Лишь обстоятельства. Лишь контекст. Пока не обещание, не клятва, но само признание остается неизменным: когда Тор просит ответить, было ли все то, что они с Локи случайно построили, настоящим и хорошим, Локи отвечает ему — оно было таковым.       Стоит ли ради этого, столь настоящего, столь хорошего и метящего в саму десятку идеальности, складывать всю собственную жизнь? Тор делает это не ради него, но слишком отчетливо понимает — его жизнь какой-то собственной частью обращается дорожкой из костяшек домино. Он толкает одну, запуская цепочную реакцию падения.       И та, что соотносится с Локи, остается стоять вопреки.       И сам Локи так и не звонит.       — А он должен? — на самом деле острая искра мимолетной злобы колет его изнутри, но Тор оставляет ее за пределами интонации так же, как оставляет ее же за пределами выражения собственного лица. Натаниель смотрит на него внимательно, самую малость хмурится еще до того, как слышит вопрос, а после с тяжелым вздохом согласно кивает. Все то, что у Тора есть, не является тем, что Локи необходимо. Все то, что есть у Локи, остается тем же — что Тору вовсе не нужно. Получить привилегию быть с ним? Получить вновь, уже по-настоящему, статус его супруга, чтобы хвастать им? Или, быть может, получить что-то иное вроде денег, секса или даже жилья? У Тора все это есть и так. Его поднебесье. Его компания. Его привилегии и даже его мастурбация. Он смог бы найти и секс другого вида, но ни единой мысли об этом в голову почему-то вовсе не идет. Он просто и случайно разыскивает себя среди территорий ожидания — того самого звонка, что должен случиться последней, важной и упавшей костяшкой домино. А, впрочем, какова вероятность, что Локи солгал ему тогда? Мыслей об этом не существует тоже. Страха или сомнений, или даже большой жестокой злобы, как смеет он молчать теперь, ведь Тор сделал столь многое… Не ради него. Ради себя в первую очередь. Ради своего мира. И теперь в том его мире было место, но, похоже, тот, кто мог бы его занять, еще не был к этому готов. Сам ведь говорил еще тогда, еще в самом начале, что ему нужно больше времени на адаптацию, верно?       Натаниель кивает ему, но все равно вздыхает и задумчивым, чуть печальным движением перекладывает хрусткий бумажный пакет из-под булочки с вишней в другую руку. На пакете мятая эмблема той кофейни, что находится на первом этаже дома Локи, но вместе они туда не заходят. Встречаются у входа в ботанический сад уже так: Тор в своем привычном классическом костюме и Нат в укорочённой джинсовой куртке, черной водолазке и с вишневой булочкой в коричневом бумажном пакете.       Тору он покупает такую тоже.       И Тор обещает съесть ее отнюдь не так, как месяцами раньше Локи обещает ему — позвонить.       Ни злиться на него, ни ненавидеть его, ни желать ему зла вовсе не получается. Он врет тогда, посреди гостиной Тора? Он просто желает сбежать поскорее и говорит то, что Тор хочет услышать? Все то, что случается с ними благодаря всем их усилиям, оказывается настоящим, оказывается хорошим и продолжение… Тор просто разыскивает себя среди ожидания. Оно не ощущается тягостным, разве что мелко, еле заметно колет разочарованием, но вместе с этим — его жизнь, вся та восьмерка качества, вся та работа, что у него остается, весь Фандрал, весь Натаниель и даже все до сих пор назойливые папины планы на его будущее, все это остается у Тора. Этого хватает более чем. И все же он ждёт.       Качнув головой и мелким движением пальцев разгладив бумажную складку на скомканном пакете из-под булочки с вишней, Натаниель произносит еле слышно:       — Ты звонил ему? — вопросительная интонация и мягкий, мягкий, мягкий голос, очень желающий позаботиться. Тор переводит к нему собственный взгляд, почти собираясь разозлиться — сделать этого так и не получается. Натаниель смотрит на него уже, смотрит так, будто бы заведомо извиняется, но отнюдь не за настойчивость или вмешательство. Лишь за то, что действительно хотел бы помочь. Лишь за то, что прекрасно знает — у него не получится. Вмешаться так же, как он вмешивается в вечер их с Локи фиктивной свадьбы? Скорее уж вмешаться как-либо. Заставить Тора позвонить, связаться с Локи и заставить его, сделать хоть что-нибудь, кого-то в чем-то убедить… У Тора все хорошо. Ничуть не хуже, чем было до пресс-конференции просто с большим количеством всей этой суеты проверки. И с меньшим количеством работы. И с неспешными размышлениями о той новой отрасли, которой OdinsonGroup могла бы заменить распущенный отдел строительства.       Им ведь нужно выплатить компенсации всем-всем сотрудникам? Тор увольняет их по форме B8, что включает в себя все необходимые выплаты и важные, дорогого стоящие рекомендации. Ни один из сотрудников бывшего строительного отдела так и не подает на них в суд. Но СМИ, те самые, желтые от собственных гнилых кликбейтных заголовков, конечно же, пытаются раздуть вокруг пустого места значимый скандал и уже обещают — если OdinsonGroup не развалится просто, десятки исков за неправомерное увольнение заберут у них все и немножко больше… Никто не рыпается и никто не рыпнется, потому что обо всех уже позаботились. Тор же остается просто, остается среди настоящего, но не душного, вовсе не давящего ожидания, остается среди размышлений. Какая отрасль им подойдет сейчас? На место контракта с Францией приходит Германия. На место пары ушедших крупных инвесторов приходят трое других. Котировки обрушиваются — теперь же по чуть-чуть отрастают.       Весь столь сильно любящий пустую панику мир продолжает паниковать, в то время как OdinsonGroup просто продолжает. Работать. Зарабатывать деньги. С присущим им консерватизмом выстаивать и с присущим, необходимым им либерализмом расширяться.       — Нет. Я не знаю, что ему сказать, Нат, — качнув головой, Тор не допускает в интонацию той злобы, которой вовсе не чувствует. Вероятно, ему стоит извиниться перед Фандралом? Между ними с Натаниелем все же есть определенная разница, потому что Натаниель звучит и смотрит печально, но без этой острой, выкручивающей кишки жалости. Он смотрит так, будто очень хотел бы, чтобы стало лучше, но — он знает, что у Тора все хорошо. Тор просто ждёт. Жизнь Тора продолжается. И лгать не приходится совершенно, потому что он и правда не знает. Что говорить? Объяснять или рассказывать? Пригласить на ужин? Где-то за его спиной и за спиной той скамейки ботанического сада, на которую они усаживаются в какой-то момент, ветвятся высокие, покрытые сочной листвой деревья, а за ними ограда и за той оградой начинается частный сектор. Где-то среди него стоит двухэтажный дом и на втором его этаже живет Локи. Сейчас его там, вероятно, нет. Сегодня пятница и послеполуденный час, вероятно, уже призвал его то ли в его кабинет, то ли в любой другой из принадлежащих ему центров. Быть может, он даже не в одном из них, а в EpoqueHotel? У Тора перед глазами тихий, погожий и солнечный ботанический сад. Мимо скамейки бежит песчаная, засыпанная мелкой галькой дорожка, чуть дальше — искусственное озеро. А вокруг цветет весна.       Быть может, они не увидятся уже никогда? Тор подождет. И соберет какие-то слова. И после наберет номер. Вероятно, ему стоит все же пригласить Локи на ужин, потому что обсуждать что-то по телефону ощущается глупым… Не то чтобы есть так много вещей, которые ему нужно сказать, но, уходя, Локи позабыл свою территорию, позабыл и оставил свою спальню среди его поднебесья — он мог бы вернуться туда. Забрать бы ее с собой не смог, но мог бы вернуться, мог бы остаться там, они могли бы продолжить и попробовать случайно создать что-то большее. Вроде семьи? У Локи такого никогда не было, он сам об этом говорил. А ещё хотел бы, чтобы она у него была.       И Тор был бы действительно рад — стать для него семьей.       Качнув головой, Натаниель вздыхает вновь, а после склоняет ту голову и прижимается щекой с собственному плечу. На самом деле прижимается ею к кончикам пальцев Тора, что лежат поверх. В который уже раз они видятся после пресс-конференции — Натаниель ни единожды так и не спрашивает о делах OdinsonGroup. И происходящему не удивляется вовсе. Тор ведь и сам ему рассказывает, не так ли? О том, что собирается продолжить — да.       О том, что так и продолжает спать из ночи в ночь в пустующей спальне, что никогда не будет принадлежать ему — не говорит никому. Фандрал, вероятно, догадывается, но, к какому-то абсурдному, изломанному счастью, у него находятся дела много важнее. Теперь в его квартире живет бета, который беспрестанно играет на укулеле, молчит и дважды в неделю ездит на групповые сессии в реабилитационный центр Regeneratio.       Потому что Локи — открывает новый центр для бет.       Именно так, как собирался. Именно так, как планировал. Он находит себе строительную бригаду сам, не так ли? Сам, или с помощью Брока, или с чьей-либо иной помощью, а, быть может, даже с присутствием Хелла, но, впрочем — его жизнь продолжается тоже. Новый центр, очередная возмутительная и провокационная рекламная компания, очередной всплеск информационного шума… На самом деле Тор замечает первый баннер среди городских улиц ещё даже до того, как Фандрал находит время рассказать ему и о переезде Бальдра, и о тех группах, на которые тот ходит. Провокационный, рекламный баннер вызывает улыбку тихой, неспешной гордости даже против лица всего волнения за состояние Локи, даже против всего ожидания. Быть может, Локи слишком занят, чтобы позвонить? Развитие подобной мысли ни к чему не ведет и потому Тор ее просто не развивает. Он ждёт. Он выискивает ту новую отрасль, в которую ему бы хотелось зайти вместе с OdinsonGroup, а ещё неторопливо подбирает слова.       Если Локи так и не позвонит, Тор сделает это сам.       Но, конечно, не сейчас. Здесь и сейчас он лишь чувствует мелкую щекотку рыжих прядей Натаниеля поверх собственного предплечья, вздыхает. И уводит взгляд к прозрачной, отражающей небесную голубизну глади озера вновь. Мелкого, но чрезвычайно пушистого и на самом деле успевшего где-то отъесться кота замечает тут же. Тот оббегает искусственное озеро по окружности, быстро перебирает лапами успевшую нарасти траву. Морды его за той травой разглядеть не удается, но в единый миг он замирает среди нее, дергает хвостом и поднимает голову выше. Зачем-то принюхивается. Зачем-то смотрит на Тора.       Вряд ли дворовой, скорее уж домашний, с лоснящейся, густой шерстью и подвижным, не ободранным хвостом, кот сменяет курс собственного пути в его сторону. И замедляется, конечно. Он подкрадывается неспешно — Тор притворяется, будто не видит, и нарочно отводит взгляд, перебирая им зеленую, сочную листву деревьев по другую сторону озера, задевая несколько неспешно гуляющих по ботаническому саду пар и альфу с коляской, что объезжает озеро по дорожке уже раз в третий, наверное.       Из коляски не доносится и единого звука. Тот малыш спит. У него все хорошо.       У Тора? Ожидание не ощущается ни давящим, ни уничтожающим, ни испытывающим его нервы. И беспомощность вместе с ним так и не приходит. В какой-то момент они ведь увидятся в любом случае, не так ли? Локи позвонит, или позвонит сам Тор, или они просто случайно столкнуться на каком-нибудь благотворительном вечере. Regeneratio как раз устраивает такой через две недели, в двадцатых числах мая. Все деньги, полученные с платных приглашений, пойдут на развитие реабилитационного центра для бет. Помещение выделяет — EpoqueHotel. Но Тора, конечно же, никто не пригласит, а, впрочем, никто и не сможет запретить ему оплатить приглашение. Вероятно, это идея сможет понравиться Фандралу. И, быть может, даже понравится Бальдру? Если, конечно, к тому моменту Фандрала не заебет в край его игра на укулеле, но подобное теперь уже случится когда-нибудь вряд ли. И заметить оказывается не столь сложно — Фандрал становится будто спокойнее.       Потому что находит то, что добивает его жизнь до десятки идеальности?       Тор пока что лишь теряет, но все же подобные периоды никогда не длятся вечно. Ещё неделя или несколько и на очередном совещании ему предложат какой-нибудь вариант с расширением OdinsonGroup, который его устроит, а может он придет ему в голову сам. Ещё немного времени и Локи позвонит. Или Тор позвонит ему, чтобы услышать отказ? В таком случае Локи придется ответить ему, куда же, куда же, куда же девается все то настоящее и хорошее, что они успевают выстроить, и почему оказывается столь незначительным, что не оказывается выбранным. Все дело в каком-то другом альфе, все дело в том, что случается с Локи и из-за чего он оказывается у Стива, все дело в чем-то ещё… Любые новые обстоятельства предложат новую вариативность действий, сейчас же гадать и планировать не имеет смысла так же, как его не было перед пресс-конференцией. Насколько упадут котировки, насколько опустеет совет директоров, насколько, насколько, насколько велика будет угроза — Локи ею не является априори.       Но любое планирование в его отношении все равно остается глупым и бессмысленным.       Он просто не звонит. Тор же притворяется, будто совершенно не видит, как тот самый черный кот преодолевает всю густую, разросшуюся траву, вываливается из нее на край песчаной, засыпанной галькой дорожки. Он останавливается там, принюхиваясь вновь, и смотрит на Тора в упор. Чего он хочет или, быть может, уже претендует на тот бумажный пакет с булочкой с вишней внутри, который лежит на краю скамьи справа от Тора… Так и не подходит. Вместо этого с каким-то слишком возмущённый недовольством мявкает, а после срывается быстрой, устремленной искрой вперёд. От его движения умиротворенный, затихший Натаниель мелко вздрагивает. Даже голову поднимает, но кот лишь устремляется быстрым, не сильно довольным из-за всей гальки под лапами бегом поперек дорожки, пролетает под сиденьем скамейки между ними и теряется где-то за ее спинкой. Мутит хвостом высокую траву, оставляя после себя разве что эхо шороха.       Натаниель говорит неожиданно:       — Ты мог бы выложить перед его домом надпись «Я люблю тебя» из цветов, — он говорит и, конечно же, улыбается. С ехидством в уголках губ, со смехом в глазах. Как, при том, ему удается сохранить лицо серьезным, Тор не понимает вовсе, но все же переводит к нему собственный взгляд. Прежде фыркает со смеху. Подобная глупость, публичная и дурная, действительно может кому-то понравиться? Погладив Ната по плечу большим пальцем, Тор интересуется просто так:       — Ты же знаешь, что это нелепо? — и, конечно же, он не станет делать чего-либо подобного никогда и ни при каких обстоятельствах, но все равно с усмешкой жмурится от мелкой, раззадоренной мысли: Локи, вероятно, хохотал бы до слез. Или стал бы ругаться за подобный публичный финт? Он терпеть не мог все эти дурные, чисто альфьи жесты, и в том, чтобы делать их, временами флиртовать с ним нарочно вульгарно, временами позволять себе ту самую, столь любимую среди омежьих бульварных романов интонацию — в этом было слишком много удовольствия. Наблюдать за тем, как он смешливо морщится и как его корежит. Наблюдать за тем, как он смеётся в ответ… Если бы Тор сказал ему вновь, без шутки и без любого флирта, что случайно успел влюбиться в него, Локи стал бы смеяться? Между ними больше не было брачного контракта и ему больше нечем было крыть. Ему пришлось бы ответить, но, впрочем, Тор не был уверен в том, что действительно так сильно нуждался в его ответе.       Все то, что было у них, оказалось настоящим. Все то, что было у них, оказалось хорошим.       — Ага, — смешливо зажмурившись, Натаниель посмеивается тоже, а после медленно поднимает голову от плеча. Крепче сжимает в ладони комок бумажного пакета из кофейни. И поводит плечами, потягиваясь. Смотреть на него такого, умиротворенного, оказывается так же тепло, как и на всю ту привычную ему искристость, что остается в прошлом, а ещё остается в настоящем где-то среди его укороченной джинсовки и среди хитрющих, не переливающихся жалостью глаз. В этот раз умиротворенность, правда, слишком надолго не задерживается: стоит Натаниель чуть прикрыть глаза, как тут же между спинкой и сиденьем на скамью заскакивает черный, отъевшийся ком меха.       Нат, конечно же, дергается от неожиданности, но, впрочем — Тор вздрагивает и сам. Опускает глаза к коту, даже не замечая как правая его рука сама собой опускается поверх бумажного пакета из кофейни с булочкой внутри. Собирается ли он защищать ее? Собирается ли этот зверь забрать ее у него?! Он заскакивает на скамью, тут же разворачиваясь мордой к Тору и пятится на пару мелких шагов собственных лап. Стукается одной из задних о бедро застывшего Натаниеля, заодно выглаживая то бедро собственным хвостом.       — Твой дружок? — так и застыв с чуть приподнятыми плечами, омега оглядывает кота, после поднимает глаза к Тору. А у кота они зеленые… Те самые глаза. Большие такие, очень и очень серьезные. Не то чтобы он смотрит на Тора в упор все ещё, но теперь, при ближайшем рассмотрении, цвет его радужек удается заметить — настолько же, насколько то движение, которым кошачья пасть приоткрывается и немного изгибается туловище, уже намекая. Не успев даже потянуться к нему ладонью, чтобы погладить, Натаниель немного отсаживается прочь, бормоча негромко: — Он же не собирается… — Тор в свою очередь просто смотрит. И молчит. Без лишнего ступора удивления, без любого непропорционального восторга. Шерсть у кота и правда густая. А ошейника нет. Он живет здесь на какой-то подкормке посетителей или живет где-то в другом месте? Простой, обычный кот. Потянувшись головой к небольшому свободному участку скамейки, он вздрагивает всем телом и с усилием выташнивает из себя ком шерсти вместе с желудочными соками и какой-то полупереваренной едой. Тут же звучит откуда-то со стороны Натаниеля: — Боже, блять, — а после, с большей экспрессией раздается: — Подожди-ка, это что… Кольцо?       Тор бы и отсел, но справа от него лежит бумажный пакет с булочкой внутри, а дальше скамейка обрывается. И, впрочем, не то чтобы происходит что-то слишком удивительное. Коты ведь блюют? У него самого домашних животных никогда не было. Вот у Фандрала в детстве была собака, он ее с улицы подобрал, когда ему было восемь, а у Тора никого не было. Ему и не хотелось-то в общем и целом. От домашнего зверья было больше шерсти да суеты. Но, насколько он знал, коты — временами блевали, что-то подобное не было удивительным вовсе.       И в отличие — от перепачканного чужими желудочными соками кольца.       Помолвочного кольца Локи.       Тор узнает его мгновенно и тут же, с каким-то замершим среди нутра вопросом, вскидывает собственный взгляд к кошачьей морде. На него уже, правда, никто не смотрит. Кот облизывается, кратко, остаточно дергается весь и тянет к морде лапу, вначале вылизывая ее, а после умываясь. Уходить он не собирается точно. Натаниель — просто затыкается, большими глазами глядя зверю куда-то между ушей. Лишить его всего того красноречия, что может быть ему присуще, пожалуй, в любой ситуации, оказывается чрезвычайно просто, пускай даже и сам Тор не имеет ни малейшего понятия, что мог бы сказать. Поделиться тем фактом, чье это кольцо? Удивиться вслух, а после вновь продолжить говорить о Локи?       О нем не нужно было говорить вовсе. Но говорить было необходимо — с ним.       — И что нам теперь делать? Плакать? Смеяться? Звонить в службу по охране животных? — переведя к нему собственный непонимающий взгляд, Натаниель медленно, будто с опаской поднимается со скамьи. Ни единого шага так и не делает, уже замечая то движение, которым Тор тянется ко внутреннему карману пиджака. Все то пристальное внимание или любая попытка принюхаться — кот просто разваливается на том месте, где только что сидел Натаниель, сладко потягивается под лучами теплого майского солнца. Он приносит это кольцо именно Тору, не так ли? Это просто случайность — это не может быть ею вовсе, потому что Тор узнает кольцо мгновенно. Оно было куплено на его деньги. Оно было на пальце его омеги на протяжении месяцев. Теперь оно было здесь, в куче из шерсти, полупереваренного кошачьего корма и желудочных соков. Насколько большое значение это имело в действительности? Тор просто достает из внутреннего кармана пиджака платок, легким, чуть стопорящимся движением встряхивает его. И тут же слышит, как Натаниель просит его чуть ли не плачущей интонацией: — Только не говори мне, что ты собираешь его забрать, Тор, я тебя умоляю, хочешь я куплю тебе нормальное, не выблеванное котом кольцо?       Тору в общем-то кольцо не нужно. У него оно есть. Тонкая, золотая полоска обручального, что так и сидит на его безымянном пальце из месяца в месяц. Она останется там до момента, пока Локи не откажет ему, глядя прямо в глаза. Она останется там до момента, пока Локи не объяснит — куда же, куда же, куда же девается все то хорошее, все то настоящее, что они успевают случайно создать.       Сейчас же он аккуратно подбирает из блевотной кучи помолвочное кольцо, прячет его в платке и на секунду возвращает взгляд к коту. Тот смотрит вновь. И кратко мяукает так, будто бы хвалит. Стоит ли гадать о том, насколько велика причастность Локи к этому? Она нулевая, как минимум потому что Локи с его загруженным графиком никогда не завел бы себе домашнее животное. Кольцо скорее всего просто выкинул.       Но все же — как давно?       Спрятав платок в кармане пиджака, Тор поднимается со скамьи, забирает с собой бумажный пакет с булочкой с вишней и пожимает плечами ещё за секунду до того, как Натаниель произносит:       — Поверить не могу, что ты правда сделал это… — он выглядит даже более ошарашенным сейчас, чем в тот раз, когда узнал, как Тор напился вместе с Фандралом на выпускном и как оказался под утро за две сотни километров от Бухареста. На удивление, без Фандрала. Ещё без телефона, денег и ключей от дома. В тот раз Натаниель, вероятно, успел поставить на них обоих какой-то мелкий крест, сейчас же смотрит именно на Тора так, будто бы вовсе не понимает, стоит ли ему вызвать скорую или много лучше поскорее уйти самому. Тор лишь пожимает плечами ему в ответ вновь. И кивает в сторону дорожки ботанического сада. Встряхнув головой и быстро сбросив всю собственную ошарашенность, Натаниель вновь тянется к телефону, попутно, конечно же, успевает закатить глаза… Ни рассказывать ему, ни заводить нового разговора с именем Локи не приходится. Это радует, потому что говорить о Локи не имеет смысла. Весь он, весь тот смысл — в том, чтобы говорить именно с Локи. А, впрочем. Локи не звонит. Натаниель уже делает несколько первых шагов в предложенную сторону, между делом прячет скомканный бумажный пакет из-под булочки в карман укороченной джинсовки. Говорит: — Сможешь отвезти меня вечером по делам? У меня поздний прием в больнице, там не нашлось времени пораньше…       Иногда — это просто случается. Плохие вещи почаще. Хорошие пореже. Но можно ли дать одну из этих характеристик тому, что происходит сейчас? Они с Фандралом являются Натаниелю водителями с того момента, как каждый из них получает права и обзаводится машиной. Свозить его куда-нибудь вечером, забрать поздно ночью из гостей, отвезти в аэропорт рано утром… Не то чтобы Натаниель летает так уж часто и к тому же вовсе не злоупотребляет возможностью побыть пассажиром — из всего того, что Тор знает о нем, важной частью его жизни является неформальный комендантский час.       После заката и до рассвета — Натаниель всегда сидит дома.       Как будто бы такси, как концепции, не существует вовсе? Тор стопорится в собственном шаге, уже чувствуя, как достаточно банальный вопрос опадает на кончик его языка — много раньше, чем произносит его, понимает, что в нем есть особая глупость. Да и произнести-то хочет не ради того, чтобы отделаться от омеги, для него в общем-то нет никакой сложности отвезти его куда бы то ни было, у него в общем-то предостаточно свободного времени сегодня вечером… Но может ли Натаниель воспользоваться такси?       Тор просто говорит:       — Да, конечно. Во сколько за тобой заехать? — и кратким миг его ступора остается незамеченным. Натаниель уже кивает с маленькой, довольной улыбкой облегчения, что появляется на его лице. И говорит, и отвечает, и рассказывает — Тор слушает его, запоминая время, и между делом отписывает сообщение Сенду о необходимости собрать срочное совещание через полчаса. С Джофранклом, с Фрейром и Велундом, с Фандралом. И, конечно же, с тем недовольством Вольштагга, что все еще не может простить Тору всей затеи с публичным роспуском отдела строительства, но на самом деле — не может простить ему того бюджета компании, за который несёт ответственность и который значительно проседает за прошедший десяток дней.       Является ли это проблемой, является ли проблемой хоть что-нибудь… Новости читать не приходится и ответ на глупый вопрос является очевидным — больше восьмидесяти процентов, если не все девяносто, водителей такси являются альфами. Инциденты киднепинга и изнасилований по большей части замалчиваются. Инциденты неуместного, продавливающего свое флирта, любые другие инциденты, которые случаются… Компании такси определенно предпринимают меры, но ни единая из тех предпринятых мер не является настолько рабочей, как единая — отказ клиентов пользоваться услугой. Это является тем, что делает Натаниель. Это является тем, что делают сотни, и тысячи, и сотни тысяч других омег и бет.       В то время как остальные оказываются чуть более удачливыми или просто терпят.       Сенд вопроса о спешности так и не задаёт. Натаниель — на выходе из ботанического сада отказывается стать пассажиром вновь и говорит, что сможет дойти пешком. Быть может, доедет на автобусе? Солнце ещё высоко и его присутствие не выдает привилегий, но снижает риски, все же не опуская их до нулевой отметки. Локи, к примеру, выкрадывают среди дня и посреди оживленной улицы Бухареста. Тор, к примеру, становится этому причиной. Его работа, или его действия, или, впрочем, есть какая-то разница — все это начинается с него. Но получает ли кто-то соразмерное наказание? Вся устроенная отделом противодействия коррупции проверка ничего не найдет. Патрик отмолчится и скажет то же, что уже успевает сказать сам Тор: работа была выполнена, деньги были выплачены.       Что касательно нанесенного морального ущерба?       Локи остается жив. Тору остается жить с этим и после распущенного отдела строительства, и после всей прошедшей пресс-конференции, и даже после того, как проверка их документации закончится — он просто будет жить с этим. Но вряд ли когда-нибудь посмеет об этом забыть или притвориться будто бы ничего не произошло. Вся его власть? Об этом говорит ещё Альферд, в то время как экстренно собранный совет с отделами планирования и производственной аналитики, с Вольштаггом и с Фандралом, этот совет не вызывает ни у кого удивления так же, как не вызывает и любого радостного возбуждения. Вероятно, они ждут нового зла его решений, вероятно, они прекрасно понимают обстоятельства и волнуются не столь сильно, но так или иначе совещание начинается среди гнетущего молчания. Они собираются за широким овальным столом конференц-зала, Вольштагг со всем собственным недовольством грузно пытается устроиться в кресле на протяжении полутора минут, пока Фандрал молчит, лениво пролистывая один пост в ленте Facebook за другим, и пока Фрейр с Велундом негромко перешептываются, обсуждая, конечно же, последние скандальные новости.       Как же, как же, как же смеет Regeneratio открыть реабилитационный центр для бет?       Реальной скандальности этого не существует. Фрейр еле слышно рассказывает Велунду о том, что, как он считает, Regeneratio уже давно пора бы открыть группы поддержки для подростков, но, впрочем — осуждения в его голосе не звучит. В нем не звучит ничего, кроме волнения за своего племянника-омегу, который сейчас как раз находится посреди подросткового возраста.       А после Тор говорит:       — Такси для омег. Ваши мысли.       Объяснять, что он говорит про новый возможный путь расширения OdinsonGroup, не приходится, потому что фактически все последние дни они обсуждают именно это. Чем заняться, как много первоначальных инвестиций это потребует, как долго придется выстраивать фундамент, набирать сотрудников и редактировать изначальный план до идеального прежде чем привести его в действие… В этот раз необходимости разыскать новую отрасль, в отличии от прошлой осени, Тор не ставит для них всех задачи найти ту, что будет наиболее прибыльной. В этот раз задача ставится исходя из тех материальных ресурсов, что у них есть, в то время как окупаемость каждого нового предложения, что ему приносит Джофранкл или Велунд с Фрейром, растягивается на слишком долгие годы — ровно те, которые они в нынешних обстоятельствах не могут себе позволить.       Как будто бы предложение Тора чем-то отличается от всех прошлых? Оно вызывает определенный, моральный в первую очередь интерес у него, оно же порождает ту самую, глухую тишину, что повисает в зале для совещаний после его слов. Фандрал удивленно вскидывает бровь, поднимая глаза от экрана телефона. Фрейр с Велундом замолкают, тут же обращая к нему собственный взгляды. Удивление, удивление, удивление… Его оказывается не столь много хотя бы потому что Джофранклу требуется две минуты всеобщего молчания, чтобы взять себе слово и чтобы дойти до маркерной доски. Потому что им априори потребуется мобильное приложение, а значит им будет необходим отдел программирования, им потребуется call-центр и для него потребуются не только сотрудники, но и помещение. Где они будут брать водителей, будут ли предоставлять им в пользование собственный таксопарк и будут ли предоставлять какие-либо бесплатные программы обучения в счет будущей работы для тех, кто не имеет навыков вождения и хотел бы работать на них?       В том зале для совещаний они остаются почти на три часа и, как минимум, треть из них Фандрал так и продолжает поглядывать на него со сквозящими в выражении глаз вопросами. Как так получается? Или все же — что успевает случиться? Временами это происходит. Временами так бывает. Тор, к примеру, выносит на обсуждение идею, и Джофранкл расписывает на поверхности маркерной доски все ее составляющие с важной, необходимой дотошностью, пока Вольштагг с напряженным выражением лица набрасывает примерную начальную стоимость инвестиций. Когда произносит ее, она не приходится по вкусу никому из присутствующих, но, к удивлению самого Тора, Вольштагг же говорит о том, что они могут произвести ещё один выпуск долгосрочных облигаций и получить с их помощью большую часть необходимых средств.       О том, что в случае провала данной идеи им не останется ничего, кроме банкротства, потому что они банально не смогут по тем облигациям рассчитаться по окончанию срока выпуска, он, конечно же, не рассказывает. Впрочем, лишь потому что это является очевидным.       Теперь OdisonGroup существует среди давления и среди шторма. Но однажды — тот закончится. Через неделю или две? Им определенно потребуется год и даже чуть больше, чтобы закончить с первоначальной подготовкой и воплотить идею в жизнь, после потребует ещё пара лет, чтобы дождаться окупаемости всех вложенных средств. И это время явно не будет меньшим, чем любое другое, присутствующее в предложенных ранее идеях для расширения, но все же Фрейр в какой-то момент говорит о том, что они априори получат спрос, как минимум, за счет инклюзивности и социальной направленности. Велунд предлагает привлечь инвесторов из соответствующей гендерной группы.       Три часа времени и большой маленький план — IT-отдел, call-центр, собственный небольшой таксопарк в Бухаресте, пара филиалов в Берлине и Лондоне, рекламная компания и, конечно же, партнерская программа с автошколами. А ещё Фандрал, который в какой-то момент произносит вслух: они могут закупить рекламу не только в интернете, но и в реабилитационных центрах для омег и бет. Они могут заключить рекламный договор с Regeneratio, не так ли? Тор соглашается обсудить эту идею и соглашается отметить ее частью плана, но вместе с этим игнорирует, мысленно откладывая на дальний край стола, потому что говорит о Локи не имеет смысла так же, как обсуждать с ним любое бизнес-партнерство.       Прежде — нужно будет просто с ним поговорить.       И определенно точно никогда, ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не говорить с Хеллом, но как будто бы мертвые боги оставляют Тору подобную возможность среди его реальности. Хелл заявляется к нему в кабинет в середине следующей же недели и даже по предварительной записи. Не отказывается ни от кофе, ни от вазочки песочного печенья, ни от того высокомерия, которое приносит с собой — больше всего удивляет то, что он приносит помимо этого. Может ли Тор назвать это предложением? Или лучше это будет назвать необходимостью подзаработать? Или все же намного лучше это будет назвать — желанием отмолить какие-то там грехи? Конечно же, он не произносит вслух ничего из этого, в то время как Хелл выкладывает на стол большую часть собственный карт сразу же: ему звонил его старый-добрый друг Велунд.       И Велунд сказал ему о планах OdinsonGroup.       И Хелл хотел бы выступить в роли инвестора их проекта.       Конечно, его ладное, насмешливое «хотел бы» является блажью и приходит он отнюдь не так, как приходят те, кто именно предлагает. Он приходит просто уведомить — будет так. Как будто Тору больше негде разыскать средства? Как будто бы Тор не сможет отказать ему из-за собственного бедственного положения? У Тора все хорошо и это больше не является ложью. Краткий застой длиной то ли в десяток дней, то ли в пару месяцев завершается, потому что ничто существующее никогда не длится вечно. Его идея с такси для омег обретает структурный, ступенчатый костяк плана, план вводится в работу… И Хелл становится их первым крупным инвестором. Слишком крупным, чтобы Тор мог позволить себе мысленно называть его мудаком и дальше, но, впрочем, он продолжает все равно, не оборачиваясь на банальный факт: в опустевшем на половину совете директоров становится на одно лицо больше.       Временами подобное просто случается… Восьмерка качества его жизни. Или шторм, что приносит больше суеты, чем страха и волнения о будущем. Или тот Фандрал, что пару дней спустя между делом предлагает ему связаться с их партнерами из Германии и предложить им сделку по продаже нескольких сотен автомобилей для будущего филиала таксопарка в Берлине. Или в Бухаресте? Или все же в Лондоне? Вся та власть, принадлежащая Тору власть, и все его связи вовсе не оказываются удивительными в собственном количестве, но то, насколько уместными становятся, приносит важное, успевшее позабыться удовольствие.       Пройдет год, пройдёт полтора и ему больше не придется то и дело подвозить куда-либо Натаниеля, но — Натаниель получит большую свободу собственных передвижений и большую безопасность в той свободе. И это явно перевешивает что-либо иное.       Понравится ли его, Тора, идея Локи? Его имя остается среди территорий молчания так же, как и прежде. Его имя остается среди мыслей Тора. Сам Тор продолжает, и продолжает, и продолжает ждать… Но Хелла, приходящего в середине новой недели, вовсе не ждёт. И совершенно точно не ждёт столкновения со Стивом под конец того же дня. Как буто бы ему мало сложностей, как будто бы ему не хватает конфликтов и в общем и целом как будто бы — на самом деле у него действительно все хорошо. Локи не звонит? Если этого самого звонка, важного звонка, необходимого звонка, так и не случится, Тор соберет слова, Тор позвонит сам, а после скажет что-нибудь.       И обстоятельства переменятся.       И в новых обстоятельствах будут необходимы новые действия.       Здесь и сейчас? Хелл заявляется к нему в кабинет в середине новой неделе, а под вечер, поднимаясь в лифте с подземной парковки, Тор подбирает Стива, что ждёт тот самый лифт в холле жилой башни. Стив заходит один. Без пакетов из продуктового магазина. Без ребенка и даже без сопровождения одного из своих псов, потому что по-другому Тору не хочется именовать ни Джеймса, пускай он и получает что прощение, что оправдание, ни тем более Брока. Называет ли их сам Стив именно так среди собственных мыслей, а, впрочем — он заходит в лифт. При том даже что видит Тора, когда открываются двери. При том даже что не обладает терпением к тем вещам, которые терпеть не желает. Темно-синяя толстовка, низко натянутый капюшон в качестве попытки спрятаться от вездесущих папарацци и кожаная куртка накинутая поверх.       От него не пахнет пластиковыми улыбками, но все же Тор не пытается ни начать разговора, ни тем более потребовать каких-либо извинений. Он продолжает — Стив имеет полное право относиться к нему так, как считает нужным.       Только говорит в какой-то миг между четырнадцатым и пятнадцатым этажами все равно:       — Вас не так просто любить, знаешь, — как будто до этого у них была какая-то беседа. Как будто бы до этого они общались все прошедшие месяцы на пересчет и Тор не оказывался исключенным прочь из территорий взаимодействия с ним. Стоило ли злиться на него все же? А, впрочем — злиться за то, что он отказался ехать с Тором в лифте в прошлый раз и улыбнулся ему как-то не так? Недостаточно радостно, недостаточно искренне, недостаточно просто — для того, чтобы альфье эго, требующее мировой любви и власти, было удовлетворено. Тор просто удивляется. Кратко, безмолвно вскидывает бровь, голову поворачивает. И Стив просто говорит: — Всех вас или каждого из вас по отдельности… И ещё в вас очень сложно верить. Но так или иначе вы заслуживаете этого ничуть не меньше, чем другие, — его голос звучит спокойно и умиротворенно. Без любой попытки кольнуть или ударить, но из определенной позиции, настойчиво предложенной ему этим миром альф, созданным для альф. Имеет ли он право на подобные размышления? А они ведь всегда знают. Что случилось, что произошло и по чьей ответственности, но много чаще — по чьей вине. Кто же, кто же, кто же отказался оплачивать моральный ущерб? У Тора теперь все хорошо. Ещё все хорошо у Патрика. По крайней мере когда они видятся там, на выходе из здания следственного комитета, Патрик не выглядит ни болезным, ни отощавшим, ни побитым. И все ремонтные работы оказываются оплачены, и акты приемки — принимаются. Отдел противодействия коррупции ничего не найдет благодаря фундаментальной банальности — с именем Локи. Хорошо ли тот спит? Может ли вообще спать? И как у него дела? Что случается с ним, Брок так и не рассказывает, Тор же сохраняет ту дистанцию, которая ощущается верной в данных обстоятельствах, даже при том, что разыскивает себя среди ожидания, даже при том, что вновь и вновь мыслит — ему остается все, вероятно, так же, как и Патрику. О полученном Локи ущербе никто так и не распространяется. Злиться на Стива, требовать с него извинений или требовать с него просто чего-либо иного — Стив просто говорит. Спокойно, умиротворенно и чуть задумчиво. Замолкает на пару десятков этажей, не поворачивая к Тору головы. Добавляет уже через миг после того, как лифт останавливается на их этаже: — В конечном итоге вы тоже можете нести мир. Если выбираете его нести.       Но все же — головы так и не поворачивает. Тор смотрит на него, не отрываясь. Это прощение? Это принятие? Или бездарное смирение?! Стив фыркает смешливо, а после качает головой. Он улыбается и больше не пахнет пластмассовыми улыбками так же, как не держит их в собственных руках. Бесконечные, бесконечные, бесконечные и обезоруживающие любую угрозу пластмассовые улыбки… Их ведь обучают им с самого детства? Ровно так, как обучают сидеть тихо, ходить тихо, дышать тихо и жить — без любого лишнего звука, потому что звук является провокацией.       А Локи кричит.       Все равно, или вопреки, или потому что всегда есть что-то, что будет важнее чем-то иного — Стив выходит из лифта неспешным, размеренным шагом, тянется к карману кожаной куртки за ключами от квартиры. Он ведь не обернётся? Тор выходит следом почти автоматически, по выученной привычке тех семи секунд, через которые двери автоматически закрываются, а ещё забывает сделать вдох прежде, чем говорит:       — Я бы хотел зайти на днях… Познакомиться с твоим малышом и… — вся та жизнь, которая остается у него, или те ее части, которые проваливаются в зев космической вечности — на самом деле он может прожить без большого количества вещей, но это априори не значит, что по некоторым из них он не будет скучать. К примеру, по Стиву. По этим случайным столкновениям в коридоре этажа жилой башни, по всем собственным предложениям подвезти его куда-нибудь, помочь ему, позаботиться о нем и просто говорить собственными действиями на языке любви и уважения. Говорить с ним или редкими временами ходить к нему в гости? Быть чуть больше, чем хорошими соседями, быть чуть меньше, чем хорошими друзьями… Все то количество вещей, без которых Тор априори может жить хорошо.       И по которым все же успевает заскучать за все прошедшие месяцы.       Из лифта, конечно, выходит зря, потому что двери за его спиной закрываются — бежать больше некуда. Стив обернётся сейчас или пошлет его нахуй, не оборачиваясь? Вначале он останавливается, после поворачивается голову и все же улыбается, согласно кивая. Он говорит:       — Я буду рад, — сквозь весь негромкий гул мыслей самого Тора, что выносят вперёд себя риторику беззащитности. Любое признание в слабости всегда будет использовано. Любое признание в желании вернуть эту часть собственной жизни вспять всегда окажется хорошим местом для удара. Стив его, правда, так и не бьет. Замирает в трех шагах впереди, поворачивает голову — отсутствие пластмассовой улыбки становится пространством для присутствия искренней радости. А следом звучит: — Но, вероятно, Коллет не захочет идти к тебе на руки, — и Стив морщится смешливо, поводит плечом. Что он имеет в виду, на что намекает, и Тор в общем-то не настаивает. Мысленным вопросом непонимания задается все равно… Успевает согласиться с таким положением дел, потому что ничто иное ему вовсе не остается — любое иерархическое взаимодействие со Стивом не является возможным. И Тору не то чтобы хочется. И Тор совершенно не претендует. Даже вопрос задавать отказывается. Ответ среди чужих слов разыскивает его все равно, когда Стив пожимает плечами и говорит: — У Атакующих очень сложные отношения с Защитниками.       А Джеймс является Разведчиком. Стив — очевидным переносчиком гена. При том, насколько пустой сказкой описывается мутационная триада, она же существует почти повсеместно. Каждый третий, или каждый второй, или каждый первый… Насколько в большой опасности они все находятся на самом деле? Среди того вечера согласиться со Стивом что вслух, что мысленно у Тора так и не получается, но они все равно договариваются на ближайшие выходные. Какие-то гости, какой-то ужин, какой-то Брок будет на смене, у какого-то Джеймса съемки для очередного журнала в Вене. Посиделки, как в старые-добрые? Редкие, но столь важные времена, хорошая соседская дружба, сама — жизнь.       Он сам, Стив и мелкий, сероглазый малыш в ползунках по имени Коллет.       Они расходятся тем вечером с договоренностью. Сам Тор пересекает порог собственной квартиры с мелким, объемным удовлетворением и с важным мысленным вопросом, вызывающим лишь отторжение: у тех самых Атакующих действительно очень сложные отношения с… Локи не звонит. Ни в тот день, ни под конец того дня, ни даже в каком-то новом. Тор остается среди ничуть не давящего ожидания, но определенно точно не ожидает, что среди пятницы получит краткое сообщение.       Какое-то очередное зло? Его отношения с Огуном возвращаются к собственной привычной дистанции, что сокращается раз в долгий промежуток времени. Тор успевает позабыть о нем среди всей суеты, которой обращается его работа, так же, как успевает позабыть о многих других. Но Огун со всем присущим ему отсутствием нужды в чем-либо все равно пишет Тору посреди пятницы, все равно уведомляет и все равно ставит перед фактом.       «Есть разговор. Я заеду к тебе в восемь. Локи приедет тоже.»       Их отношения возвращаются к привычной дистанции — она не позволяет забыть, кем Огун является, чем занимается и где именно работает. В EpoqueHotel, не так ли? Он наемный киллер. Он военный. Он сух, выхолощен и серьезен. А ещё он убивает Лаувейя, который носит поверх собственного лица то, что принадлежит злу, но все же не является тем единым злом, которое существует.       И Локи — так и не звонит. ~~~       — Ты не дал ему доступ на внутреннюю территорию? — стряхнув пепел с кончика сигареты, Локи определенно обращается к Броку, но так и продолжает с напряженным, внимательным прищуром вглядываться в черный, вычищенный до блеска BMW Фандрала, что припаркован по ту сторону закрытых ворот. Последние пять минут и последний десяток тех же? Вечерние пятничные группы для бет заканчиваются минуту или две назад, а начинаются ещё за два часа до того. Успевает ли Фандрал скататься по делам? Успевает ли отъехать куда-нибудь или все же ждёт Бальдра, будто верный пес-поводырь? Брок кривит губы Локи в ответ и бросает скептичное:       — Ха-ха, — но взгляда от автомобиля не отрывает тоже. Чувствует ли угрозу… Различить по нему не получается. Ненапряжная, откинувшаяся плечом на край стены реабилитационного центра поза, вальяжно скрещённые ноги. Идея перенести место для курения за угол не приходит в голову никому, но они оба, но все же сам Локи — он приезжает слишком рано. И это раздражает. Сама возможность случайно пересечься с Бальдром из-за резко возникшей необходимости появиться в этом центре сегодня. Весь Брок, что предлагает выехать чуток раньше, чтобы не застрять в вечерней пробке.       Или все же Огун?       Негласное место курения находится в нескольких метрах перед ними, где-то на газоне, у края парковки. Чуть дальше и левее — закрытые ворота. А за закрытыми воротами… Это просто издевка, то, что Локи спрашивает, но она имеет важный смысл, потому как Брок имеет — тоже важное, но лишь для него самого, — свойство путать то ли берега, то ли границы собственной власти, и теперь уже любое попустительство, любой недосмотр в сторону альфьей солидарности является ещё более недопустимым, чем даже было раньше.       Тот факт, что Фандрал паркуется на месте за воротами, никакой связи с удачей не имеет.       Быть может, нечто все же успевает измениться… Верить в это не хочется. Ни верить, ни видеть, ни признавать любую из тех частей реальности, что собственным существованием приносит лишь острую, тупую боль, потому что всю позавчерашнюю сессию со Стивеном Локи зачем-то пересказывает ему историю о том отделе строительства, который Тор закрывает. Каким образом это связано с ним самим? Это не будет связано с ним уже никогда, но острая злоба на дурня-Бальдра иссякает, заменяясь лишь мелочным, тошнотным раздражением — говорить о нем не хочется и не имеет смысла. Теперь Бальдр ходит на группы. Где-то живет. Чем-то занимается или не занимается ничем. Локи — не имеет среди собственного тела ни единого интереса к нему, потому что любой подобный интерес является угрозой. Снова вляпываться в это, снова пытаться то ли нянчить его, то ли наставлять на путь истинный… Все, что Локи желает ему сказать, говорит прямо в лицо, а после, на новой же сессии со Стивеном, ещё целый час злится, и матерится, и в какой-то миг забывает контролировать состояние Стивена перед лицом собственного, густеющего в воздухе феромона.       Стивен остается в порядке. Теперь во время их сессий в кабинете открыто окно. Теперь в дни их сессий Стивен на подавителях.       Это хорошо, или это плохо, или что самому Локи делать с каждому мыслью о том, что его феромон может быть не убийственным — он не делает ничего. Он отказывается думать. Он удаляется номер Тора из телефонной книги. Но ни единый неизвестный номер ему так и не звонит… На позапрошлой сессии Локи поминает Бальдра трехступенчатым, витиеватым матом, на той, что случается позавчера, совершенно не желает говорить о Торе. Случайно начинает говорить о нем — случайно забывает заткнуться через десять минут, через двадцать минут, через полчаса. Такая уж важность? Ни в едином выступлении, помимо пресс-конференции, Тор не участвует. Не дает интервью. Не позволяет себе больше никаких публичных высказываний.       Те, что случаются перед лицом толпы голодных до чужого падения папарацци, пахнут сталью. И совсем немного отдают запахом ещё теплой, свежей выпечки.       — Почему это так важно для вас, знать, что он в порядке? — вот что Стивен спрашивает у него через полчаса времени их сессии, и Локи дергается в кресле так резко, что чуть не заваливается с ним же на пол. Пара ножек издают натужный, будто смеющийся скрип. Стивен, конечно же, не улыбается, конечно же, не смеётся, а Локи просто забывает, о чем говорил только что. Словно в голове переключается мелкий рычажок: что он здесь делает, кто такой Стивен, что Стивен сказал… То, что сказал, ему приходится повторить, потому что Локи не понимает. Замирает среди собственного ступора, еле видимым чужому глазу движением пытаясь разжать окаменевшие поверх бока пальцы. Как это можно объяснить или все же как с этим можно согласиться, ни верить, ни видеть, ни признавать любую из частей реальности — ни в коем случае не признаваться в той привычке, что всё ещё жива и всё ещё существует где-то среди его нутра.       Тор будет, будет, будет в порядке? Самым жутким является та искренняя, мягкая улыбка, с которой Локи рассказывает о его решении Стивену — сам ее замечает лишь постфактум. И ее, и то, как быстро забывается, лишенный возможности обсудить это с кем-либо, лишенный возможности то ли высказать гордость, то ли просто похвастать… Тор закрывает строительный отдел публично. А через несколько дней выходит квартальный отчет OdinsonGroup. И все это походит на случайно оброненный теннисный мяч, что оказывается пойман в полете.       Ловко. Спокойно. И не без слишком присущей Тору уверенности.       — Потому что это нормальная человеческая реакция в отношении тех, кто оказался в сложной ситуации? Сочувствие и желание удачи? — отмереть всем телом у него так и не получается до самого конца сессии, но более привычное то ли ко лжи, то ли к жизни лицо все равно отвечает Стивену скептично вскинутой бровью. В глазах Локи блестит лживая насмешка. В произносимых словах слышится слишком явный удар — перекрыть его у Стивена так и не получается, потому что все волнение Локи о Торе является такой же, такой же, такой же нормой, как и его волнение об омегах в центрах, о бетах в центре, об альфах в центре, о любых иных живых существах и… Это правда. Она просто не включает в себя ни единого слова о привычке помнить Тора, тосковать по Тору и принюхиваться временами к пространству, случайно уловив в нем нить запаха свежей, ещё теплой выпечки.       Об этих словах Стивен так и не спрашивает. Локи уводит их разговор в сторону тех, о ком стоит волноваться, а после в сторону реабилитационного центра для бет и, конечно же, Бальдра. Говорить о нем не хочется, потому что, каким бы дурнем он ни был, злиться вечно не получается даже на него — Локи говорит все равно, чтобы не дать мыслительной связке родиться в реальности.       Тор закрывает строительный отдел. Сам Локи — бесплоден, но все же ни единого звонка с незнакомого номера, ни единого звонка из тех, что он мог бы сбросить, ни единого звонка из тех, что стал бы важным даже без взятой трубки… Этого звонка так и не случается.       Что все это значит? Ничего — больше нет. Ничего — больше не будет. Эта история является законченной, Стивену же хватает то ли ума, то ли профессионализма позволить Локи ловко и незаметно перевести тему. Но и к самому концу сессии физический ступор остается вместе с Локи последствием допущенной ошибки: ему нельзя говорить о Торе вслух.       Потому что существует слишком много вещей, которые Локи мог бы сказать ему лично.       Вопроса же о том, хотел ли, задавать не имело смысла. Реальность была хороша настолько же, насколько была привычно ужасающа, и на нее просто не стоило смотреть. Не стоило оборачиваться к ней. Продолжать разбираться со всем дерьмом и одновременно с этим игнорировать его, чтобы просто не глядеть на любое из того хорошего — его присутствие ощущалось нападением на всю ту боль, что ещё жила внутри, на всю ту скорбь по утерянному, на всю бесценную тоску по недостижимому. А все же стоило волноваться за Тора? Как только среди новостных заголовков речь заходит о заведении уголовного дела, Брок приносит собственную весть о том Патрике, которого вызывают на допрос по подозрению в соучастии. Локи, конечно же, не спрашивает об этом заочно так же, как и о десятках других вещей, о которых Брок ему рассказывает. Локи, конечно же, отказывается признаваться вслух, что будет ждать новой вести от Брока.       Той самой, в которой Патрик не допускает и единой мысли о лжи или о том, чтобы рассказать на допросе, как именно выглядела реальность.       Брок рассказывает ему об этом несколько часов после первой вести спустя. Локи дожидается. Мораль — отсутствует. Хочется ли ему, чтобы Тора засадили на пару-тройку лет за эту ошибку, или же это просто является корректным? Тот шанс выбрать что-то кроме войны, тот самый шанс, который Локи оставляет ему собственным согласием не писать заявление в соответствующие органы, что является милостыней… Тор использует его. Локи, что не желает ему зла так же, как не желал и раньше, отказывается принимать решение о том, кто именно и каких именно наказаний заслуживает.       Все завершается не лучше, чем могло бы, но завершается именно так.       В то время как место для курения явно находится не в той точке, за углом реабилитационного центра, куда сам Локи отходит, как только Брок заезжает на парковку. Но необходимость не сталкиваться с Бальдром, не пересекаться с Бальдром, не видеть Бальдра нахуй — является таковой. Просто потому что Локи не хочется или же потому что история Лаувейя и приносимой им жестокости ещё не окончена? Ошибки, ошибки, ошибки фактически являются неотъемлемой частью жизни, но каждая новая, что допускается, приносит всё ту же статичную злобу и бездарное желание — вот бы однажды это уже просто закончилось. Вот бы хоть единожды хоть где-нибудь была поставлена крайняя точка.       И все, наконец, запомнили, что к нему не нужно приближаться? Трогать его, говорить с ним, требовать с него что-то или что-то ему предлагать… Огун присылает ему письмо на электронную почту среди вчерашнего вечера, в трех тучных, объемных абзацах расписывая все те дела, ради которых Локи необходимо заехать в EpoqueHotel лично. Одобрить новый персонал или выбранные для благотворительного вечера цветы, заверить что-то, подтвердить какие-то решения Огуна — просто приехать и просто получить информацию.       Сегодня в восемь. У Тора в квартире. Огун желает обсудить с ними обоими перспективы жизни мутационной триады.       Ни в тот момент времени посреди сегодняшнего утра и посреди холла EpoqueHotel, ни даже сейчас Локи так и не удается разыскать ответа на вопрос, как все же ему удается сдержаться. Как ему удается не врезать Огуну. Как же, как же, как же ему удается… Единственной ошибкой зачастую является та когнитивная, что наделяет собственным именем чужие альфьи ловушки, что расставляются вокруг него, потому что на самом деле и среди истинной реальности для Локи не существует ни единой достойной причины, чтобы приезжать в EpoqueHotel, но Огун выставляет силки грамотно, Огун нуждается в помощи и о той помощи просит.       Локи соглашается приехать, чтобы помочь.       Локи оказывается среди невозможности отказать в иной, вечерней встрече, потому что среди всех собственных слов Огун отмалчивает главное — если обсуждения не будет, снова будут проблемы, снова будет и опасность, и угроза, и жестокость.       С подачи Огуна или с чьей-то иной? А, впрочем, как много на самом деле существует подобных военных комплексов… Именно эта мысль является самой первой, что приходит Локи в голову, как только он ровно, уверенно выходит из EpoqueHotel и усаживается в черный G-Wagen Брока. Именно эта мысль остается с ним на пять минут, на тридцать и на все часы, что успевают пройти с утра — первые полтора ему сложно дышать и привычно легко притворяться, будто все в порядке. Брок замечает? Априори, но теперь его удел это великое, гробовое молчание, и все равно даже напротив того молчания будущие два часа уже в своем кабинете Локи в одиночестве выхаживает из угла в угол. От тревоги подрагивают кончики пальцев и кисти. От любого волнения перед встречей с Тором… Приглашение Огуна, что не является таковым, на самом деле существуя в виде не высказанного ультиматума, перекрывает собой все остальное и Тора тоже, принося, принося, принося на самом деле не успевший позабыться ужас.       Он все ещё не в безопасности.       Он Атакующий. И где бы он ни находился, являясь им, он будет в опасности всегда.       Как будто бы было проще, если бы он был обычным омегой… Рассуждение ни к чему не ведет. Любая попытка привести себя в чувство оправдывается лишь после того, как он закидывает в рот таблетку успокоительного и запивает ее водой. Она преодолевает пищевод, неощутимо бухается в желудок и растворяется — ни прозрачности, ни понятности, ни перспектив ему так и не отдает. Чего Огун хочет, в чем его выгода и какое, какое, какое предложение есть в его руках.       Каждое из тех, которые Локи никогда уже из его рук не возьмет.       Новое убийство, новая война, очередные сражения и привычный отказ к бегству… Они открывают реабилитационный центр для бет, удерживаясь на тонкой нити над пропастью отмены за вмешательство то ли в традиции, то ли в устои, то ли в социальную систему. Первые три дня перед новым центром толпятся митингующие недовольные альфы и беты. Вторых оказывается меньше. И не то чтобы кто-то из Regeneratio прямо проводит перепись, раздает анкеты и собирает данные, но все же бет с лозунгами и транспарантами оказывается меньше. Как и везде? Они открывают реабилитационный центр для бет и тот заполняется постоянными жильцами на треть сразу же, в то время как две разные терапевтические группы, проводимые еженедельно по пятницам и средам заполняются полностью. Встает вопрос о поиске ещё нескольких групповых психотерапевтов в штат сотрудников. И Пеппер действительно находит — тех троих, кого за дни до этого находит сам Локи и кого приглашает работать в три центра, что негласно Regeneratio дарит Тюр.       Что-то ведь меняется, меняется, меняется… Локи не стремится к этому никогда, при том даже, насколько печется о безопасности и конфиденциальности всех, кто проживает в реабилитационных центрах, но что-то жестокое, что-то сомнительно хорошее настигает его само — теперь у него в кабинете есть сейф, теперь в том сейфе хранятся личные дела с невидимым грифом секретности. Они, конечно же, не являются теми, которые сгорают к югу от четвертого сектора, за окружной. Эти личные дела заполняются уже Regenratio, Локи же устраивает на протяжении нескольких дней целое турне по всем трем неофициально существующим центрам и часы напролет ведет в каждом из них беседу с теми жертвами, которых Тюр именует — выжившие. И в этом нет ни чести, ни гордости, ни уважения. В этом нет того полного, глубинного контекста, с которым Локи приходится встретиться лицом к лицу: взрослые и молодые, беты, омеги, альфы, запуганные, напряженные и белые от волнения… Ожидающие зла. Ожидающие новых экспериментов. И точно знающие: это случится.       Это случится снова, а после будет происходить опять, и опять, и опять.       К счастью ли, что его задача не заключается в том, чтобы успокоить их? Он приезжает познакомиться, рассказать о себе и рассказать о правилах жизни в центре. Он приезжает и рассказывает о расписании. О том, для чего нужен забор вокруг здания, почему снаружи есть альфы, охраняющие территорию, и каким будет расписание групповых и личных сессий. Ещё он приезжает, чтобы ответить на вопросы… И здесь же — впервые, вероятно, — оказывается чрезвычайно уместным присутствие Брока, что в качестве Защитника, что в качестве сомнительного Разведчика, потому что вдвоем им удается дать больший контекст.       Они тоже принадлежат к мутационной триаде.       И они живут в мире с остальными людьми.       Но, конечно, лишь с теми, кто сам желает жить с ними в мире? Пепперу приходится искать других дополнительных психотерапевтов для первого реабилитационного центра для бет, потому что три предложенные им кандидатуры Локи просто забраковывает. Объясняется кратко: ему не нравятся их лица. Или ему не нравится их стаж. Или ему не нравится что-либо ещё — он определённо имеет на это право так же, как никто никогда не получит права вызнать о местоположении всех тех жертв, которых Тюр именует выжившими, пока они сами того не захотят. Чего хочет Огун? Ради чего предлагает… Это ловушка. Обычные, незаметные силки, в которые дурная, спешащая в EpoqueHotel на помощь добыча попадает и в которых путается. Получится ли выбраться из них, но все же Огун успевает то ли потерять нить повествования реальности, то ли банально забывается.       Локи не является зайкой. Даже если временами им становится.       Локи априори не является тем самым пушным зверьем, что останется под любым куполом силков по случайности.       Бальдр — просто выходит из реабилитационного центра. Узнать его получается отнюдь не сразу и вовсе не по причине низко натянутого капюшона слишком громадной для него толстовки, вовсе не по причине быстрого, торопливого шага, стремящегося к воротам… Среди собственных размышлений Локи просто теряет точку черного, вычищенного до блеска BMW Фандрала, в который всматривается. Не замечает, как со злобой стискивает зубы. И не то чтобы его, паршивца, кто-то спрашивает, а все же Брок кратко прокашливается — прекрасно знает, что это, его звучное альфе присутствие, выведет Локи из ступора лучше любого слова, лучше любого запрещенного прикосновения.       Выводит и правда. Локи вздрагивает еле заметно, смаргивает и, сориентировавшись тут же, устремляется к главной двери центра. Недокуренный бычок тушит уже на входе, о край металлической мусорки. Выбрасывает его. И скрывается за той дверью раньше, чем Бальдр переступает порог калитки, потому что — ни видеть его, ни говорить с ним, ни, впрочем, говорить о нем больше совершенно не хочется.       По крайней мере именно здесь существует хоть какой-то выбор? Огун не оставляет ему ни единого, говоря ещё утром: мутационная триада. История повторяется. Угроза объявляется. Со смертью Лаувейя — ничего не заканчивается. Как будто бы Локи действительно может послать его нахуй, не так ли? Огун привлекает к этому Тора либо по причине того, что Тор является Защитником и сможет защитить этого идиота, когда Локи начнёт злиться, либо по иной причине — Тор причастен. Знает что-то, принимает ещё какое-то решение… Находит тех, кому сможет продать кровь Локи за дорого? Эта мыслеформа является бездарной настолько же, насколько Тор является Защитником. Но Локи мыслит об этом среди всего прочего, пока вышагивает из угла в угол в собственном кабинете, Локи мыслит об этом, пока едет по срочному делу до реабилитационного центра для бет и пока от того центра Брок довозит его до жилой башни.       Те самый, другие… Они существуют? Когнитивная ошибка сознания требует отвергнуть все и вся без разбирательств и в необходимости обеспечения безопасности. Не поддаться ей в отношении Тора оказывается легче, чем раньше. Стереть ее из мыслей — так и не получается. А все же стоит ли ему подготовиться, стоит ли ему подобрать слова, стоит ли ему одеться более привлекательно, стоит ли ему сделать хоть что-нибудь… Ни единого звонка с неизвестного номера так и не случается. Отсутствие звонка является присутствием факта. Реальность такова. И все то настоящее, все то хорошее — не имеет значения больше.       У него на руках остается привычка. И ожидание — когда-нибудь она себя изживет.       В то время как самому Локи вновь и без благодарности к Огуну хочется верить — ему не придется тоскливо подыхать с той привычкой на руках. Ему не придется, не придется, не придется умирать среди желания разыскать обонянием запах свежей, ещё теплой выпечки в последний раз. Но Огун ведь желает предложить! Это просто силки. Просто ловушка. Отнюдь не одна из тех ошибок, что совершает сам Локи, согласившись приехать в EpoqueHotel. Отнюдь не его вина. Но каждая новая мысль о близящейся смерти… Или все же о побеге Фарбаути? Или все же о молчании Огуна? Великий и бессмертный век омежьего смирения завершается в крошечных деталях, оставаясь среди полной картины происходящего. По крайней мере Брок молчит. По крайней мере Брок довозит его до жилой башни не задавая и единого вопроса.       Какая она, а? Эта чудная, удивительная жизнь полумерами… Локи соглашается, не потому что имеет возможность выбора, но именно потому что его самого снова ставят на кон — в этот раз рукой Огуна. Но все же и по крайней мере сидящий за стойкой в холле Нил оказывается привычно вежлив? Локи приезжает ровно к восьми, тратит десяток секунд на то, чтобы получить разрешение на вход и не увидеть, как альфа звонит Тору, а после устремляется к лифту. Когнитивная ошибка, состоящая из сотен различных, на половину реальных, правдивых и вовсе не попусту нашептывающих об угрозе, заполняет его тело напряжением, шаг заселяет твердостью и за время подъема на лифте запрещает мыслить.       Тор знает, что он придет. Тор уведомил об этом Нила заранее. Тор будет рад ему?       Есть Огун и у того Огуна есть предложение. Тот Огун расставляет силки ещё вчера вечером, приводит же их в действие уром, оказываясь на виду чужих глаз в тот момент в EpoqueHotel, когда Локи хочется врезать ему сильнее всего. И он же — не радуется вовсе его приходу. Надо же… И с чего бы? Вся прелесть успокоительного заключается вряд ли в истинном спокойствии, но точно в контроле, жаль, не над окружающим пространством. Поднявшись на последний этаж, Локи выходит из открывшихся дверей лифта, прочесывает взглядом пустой коридор и устремляется к той квартире, местоположение которой не забудет, вероятно, уже никогда. Электронное табло у двери не горит. Сама дверь оказывается приоткрытой.       Огун, Огун, Огун — восседает на подлокотнике дивана почти на границе гостиной зоны и поднимается со своего места, как только видит, как дверь начинается открываться. А Локи просто, почти до банального, почти до невыносимого хочется ему врезать. Просто зайти, подойти, врезать и уйти прочь, не слушая ничего вовсе. Несколько иных закрытых военных комплексов? Несколько иных угроз его жизни или сто тысяч подобных? Скоре уж миллиарды. И где-то среди них тот самый Тор, что лениво восседает за обеденным столом на своем любимом месте, спиной к кухонному гарнитуру.       С того места открывается просто охренительный вид на панорамные окна и на все то, чем он жаждет властвовать, на все то, что находится в ногах его паршивого поднебесья.       Стоит ли злиться и на него тоже? Локи не намеревается делать этого так же, как разуваться и сбрасывать черное пальто на крючок. Это происходит случайно. Лишь первое. Лишь та его злоба, что начинает зудеть изнутри от одного вида Огуна — Тора цепляет мыслью просто за компанию. Они ведь все такие, а? Они ведь все одинаковые, а?!       — У меня на тебя пять минут времени, Огун, — его голос звучит среди тишины отсутствия любого чужого приветствия и сам Локи, впрочем, подобного не произносит тоже. Как будто они виделись не столь давно? Как будто ничто не изменилось? У Стивена в кабинете все так и стоит та самая ваза с пережившими зиму сухоцветами. То ли белая, то ли бежевая, низкая, чрезвычайно светлая ваза с графитовыми прожилками — каждую сессию или каждые две новые она переезжает в другой конец подоконника. Каждую сессию и каждые две новые Стивен перевозит ее в тот, другой, конец, чтобы показать — изменения. Их существенность? Их реальность? Локи мажет взглядом по Тору без надобности, потому что его взгляд ощущается то ли поверх плеча, то ли поверх щеки и так. Тор смотрит на него в упор. И Тором пахнет… Альфье логово, альфья территория, альфье поднебесье. С ненавязчивым запахом того самого металла, от которого Локи успевает отвыкнуть за все прошедшие месяцы, но который отчего-то вовсе не пугает.       Насколько в реальности все уже известное, все понятное и прозрачное, окажется таковым в этот раз?       Огун поднимается на ноги заранее, отступает на пару шагов в сторону от дивана и замирает чуть ли не в центре гостиной — сам Локи останавливается шагов за десять от него. Всматривается с быстрым, нуждающимся в информации напряжением. Все тот же классический костюм? Будучи главным администратором, главным менеджером, почти самым главным в EpoqueHotel, Огун не снимает его никогда, пожалуй. И потому сейчас, именно здесь и именно сейчас, они с Тором равняются. Те самые альфы? Локи отказывается мыслить о них с большой буквы, а руки пихает назад в карманы пальто ещё в тот миг, когда закрывает за собой входную дверь.       Не на ключ, но до щелчка язычка замка. Так, как будто бы не боится, так, как будто бы верит… Теперь это газовая камера. И, если что-то случится, он откажется брать на себя ответственность. Огун ведь расставляет силки? Сейчас равняется, кивает коротко и понятливо. Кивает слишком тихо и потому хмыкание Тора оказывается слишком звучным в сгустившейся ещё до прихода Локи тишине, а все же — альфье поднебесье. Альфья территория. Его загоняют лживым предложением, что на самом деле является ультиматумом. Он сам закрывает за собой дверь.       Потому что, если прошлого раза было недостаточно, ему не сложно будет повторить во второй — громче, злее и жестче.       — Есть организация. Называется ЩИТ. Они занимаются борьбой с терроризмом. И вместе с этим их интересом является мутационная триада, — ровным, уверенным движением потянувшись манжетам выбеленной рубашки, Огун поправляет их и даже успевает произнести разве что несколько слов, как Локи сразу же кривится. Если бы ему платили каждый раз за предугадывание того дерьма, которое альфы не просто могут принести, именно приносят в его жизнь… Подгусударственная или нет, но априори засекреченная организация. Шпионская организация. Организация, что набирает в свои ряды вот таких, как Огун — выхолощенных, умных и натасканных, будто псы, военных. Они ведь меняют мир и потому к ним не стоит относиться с подобным пренебрежением? Их нет. Из года в год существования военного комплекса к югу от четвертого сектора, за окружной, их просто нет, но на такие случаи у них всегда, конечно же, есть сотни оправданий. Момент был неподходящий, погода была не та, у них вообще-то были выходные из-за праздников… Из года в год. Локи смотрит на Огуна в упор, все так и чувствуя прикосновение взгляда Тора к собственному лицу. Повернуть к нему голову и говорить с ним? Ни единого звонка с неизвестного номера так и не случается. И сам Локи не звонит. Отсутствие ответа — является ответом тоже; в то время как сам он приезжает сюда вовсе не к Тору. Только лишь напряженно вглядывается в Огуна, уже слыша, как звучит: — Они уже достаточно давно следят за тобой, Локи. И за Тором тоже теперь, в связи с последними событиями… — благодаря огласке расформирования строительного отдела, благодаря кому-то определенному или без благодарности для кого-либо. Из года в год происходит слежка, пристальное, неспешное внимание, а ещё не попустительство — лишь ожидание. Огун говорит, начиная без любых пустых разговоров о погоде, а ещё выводит банальную, кристально понятную линию того предложения, что является принудительным. Служить ЩИТу или работать на них? Или все же быть очередным их зверьем, которое наделено привилегией причастности к мутационной триаде? Они занимаются борьбой с терроризмом, но сколько бы ни занимались ею, мир не меняется. Все, что они делают, отвечают на чужую войну собственной. Все, что они делают — играются в гонку вооружений так, будто это является единственным интересным. Засадить всех, или убить всех, или победить всех… Огун, что всегда существовал среди мыслей Локи в определенном образе умного человека, оказывается ничуть не удивительно последним кретином, но Локи все ещё попусту сдерживает всю раскаляющуюся внутри него злобу. Лишь хмыкает. Самого главного вслух не произносит: из года в год во властители избиралось не попустительство, лишь ожидание удачного момента, который сам по себе является бездарной концепцией — он никогда не приходит. Самый лучший день, чтобы открыть новый центр. Самый лучший день, чтобы начать менять что-то вроде собственной жизни или целого мира. Любой, обыденный день… Организация, которая занимается борьбой с терроризмом, следит за Локи и продолжает рассматривать его в перспективе персонажа Sims? Они спасают мир или они думают, что занимаются чем-то подобным, но имя Лаувейя в телефонную трубку произносит сам Локи, но Тор платит за его голову. Им ведь просто не хватает достаточно сильных, подготовленных агентов, чтобы начать зачищать почву от ядовитого плюща подобных друг другу почти идентично военных комплексов — у них априори есть власть, есть средства, а ещё есть штат сотрудников, есть тот самый штат, состоящий из выхолощенного, военного персонала, носящего то ли черное, то ли камуфляж. И они не делают ничего. И Огун говорит: — Они считают, что из вас получится хорошая команда, которая сможет послужить на благо обществу. И меня попросили передать вам предложение о работе.       Они не делают ничего, но если бы… Да кабы. Отвечать на войну много большей войной — лишь провокация и подстегивание гонки вооружений. Лишь подпитывание эволюции регресса. Лишь подталкивающие удары палкой по тому горящему колесу, что в общем-то и так уже катится в горы мироздания с немыслимой скоростью. Каждую минуту времени в очередном месте начинается вооруженный конфликт, начиная от уровня подворотни и заканчивая уровнем государств и континентов. Время идет и процент войн не уменьшается, но тот, кто ищет драки, никогда не станет смотреть на эту статистику. Им ведь нужно бороться с терроризмом?! Огун замолкает, давая тишине воцариться, и Локи слышит, как где-то справа медленно, глубоко вдыхает Тор. Ни единой мысли о том, согласится ли он, согласится ли этот, столь сильно любящий свою власть и свое поднебесье альфа — Локи не мыслит об этом. Места в его сознании просто не находится. Каждая связка нейронов, каждая их цепь и вся его кровь заполняются почти болезненной, режущей нервы злобой от самого факта существования этого предложения, что не содержит в себе выбора.       Просто прелюдия.       Просто уведомление: скоро за ним придут, потому что опять, и снова, и вновь — его кровь дорога. В его крови нуждаются. Но на самом деле нуждаются в карающем яде его феромона, чтобы легче было лгать и притворяться — они учиняют мир. И насильно. И насильственно. Без оглядки на дефолтные страны, без оглядки на страны с зашкаливают уровнем преступности, без оглядки на страны с ядерными боеголовками, без оглядки просто. Потому что это единый путь? Вместо того, чтобы разбираться с фундаментом пирамиды насилия, они мнят себя великими и зарываются на верхушку, но каждая новая попытка сбить ее не оправдывается, каждая новая сбитая верхушка отрастает слишком быстро — люди гибнут между делом.       Процент смертности омег и бет в каждом новом вооруженном конфликте никого не интересует сейчас так же, как не интересовал во все прошлые века. Но сладкая ложь о том, что именно так, лишь так и никак иначе, все можно изменить — она звучит голосом Огуна прямо сейчас.       Локи отвечает собственным:       — Я отказываюсь. Это всё? — он задаёт вопрос, он же в ответе не нуждается вовсе, потому что слишком хорошо знаком с той реальностью, на которую смотреть не хочет. Его жизнь ведь все ещё при нем, а? Он жив, он не умирает, он продолжает работать и через месяц летит во Францию, а через полторы недели собирает благотворительный, светский вечер в EpoqueHotel. И на том вечере даже собирается показаться на глаза всей публике вместо того, чтобы по привычке выслать выступать с отчетами Пеппера. Но ни это, ни что-либо иное, ни что-либо вообще не отменяет банальности — всего, что с ним случается, Лаувейя, которого он убивает, всех его яйцеклеток, что обращаются мертвыми, и тех гормональных препаратов, на которых он будет сидеть до конца жизни. Это тоже является частью реальности. Локи отказывается смотреть в упор. Но все ещё остается с ней, с этой реальностью, знаком слишком хорошо, чтобы не задать важного, фундаментального вопроса.       На самом деле это не все. На самом деле им никогда не бывает достаточно. На самом деле отказ не котируется и не является валидным. Свое «нет» нужно просто говорить громче, а ещё не нужно вечно, вечно, вечно провоцировать… Дурные сказки для глупых омег, что никогда не работают. Зачастую за отказ приходится биться, потому что тот, кто стоит напротив, понимает лишь единый язык — это война. Это сражение. Это битва, это бой, это же — та самая гонка вооружений, в которой Локи выигрывает превентивно и априори благодаря всем попыткам Лаувейя зачать идеальное оружие. Хочет ли Огун попытаться уговорить его? Ох, нет.       Он будет продавливать до момента, пока не сломает.       Потому что это важно, важно, важно для общества? Они несут разрушения и агонию, оставляя за собой выжженные территории и называя это сопутствующим ущербом, которого не удалось избежать. На самом деле они не хотели, чтобы так вышло. На самом деле они бились за мир! Но никакой мир не помечен низким ценником с накинутой поверх скидкой, а? Подмена понятий, ложь, недомолвки или прямые манипуляции в умелых руках могут обозначить любое кровопролитие оправданным и люди будут верить, жаль, загвоздка является очевидной — Огун забывается. С кем говорит. Кому приносит свое предложение, что не содержит в собственной сути выбора. И насколько в большой опасности оказывается, когда поджимает губы, когда медленно вдыхает и когда продолжает:       — Тот военный комплекс, которым руководил Лаувей, не единственный. И у тебя сильный феромон. У вас обоих… — его взгляд, спокойный и ровный, не бегает из угла в угол так же, как не мельтешит и поверх лица Локи. Они замирают здесь, посреди гостиной и в десятке шагов друг от друга, и это их противостояние, это их настойчивое, лишенное движений местоположение друг напротив друга на самом деле является много большим, чем метафорой любой войны — здесь остается лишь смерть. И они стоят. И они смотрят друг на друга. Локи же вспоминается вряд ли случайно: в прошлый раз он был в этой гостиной напротив Тора. И там было движение. Там были искрящиеся эмоциями интонации, там было слишком большое чувство, сотканное из множества малых, а ещё было сокращение дистанции и прикосновение — безболезненное, сладкое и горькое одновременно. Оно ведь было последним? В этом была вся жизнь. Больная и полная разочарования, полная смеха и радости, полная отчетливо ощущаемой, настойчивой гордости, а ещё неказистая и временами — уродливая до тошноты да ужаса. Но вместе с этим слишком красивая, чтобы ею можно было жертвовать во имя любой войны, сколько бы денег или ошибочного, нелепого мира она ни принесла. Объяснять что-то подобное Огуну не имело смысла. Говорить с ним, впрочем, тоже, но мир альф, созданный для альф, был привычно одинаков — если альфа желал, разговор обязан был случиться. И никакого отказа было недостаточно, но все же Локи произнёс его уже, по привычке отдавая слишком большую возможность: пусть Огун отступится сейчас, путь услышит его, пусть предпринимать иные меры не придется… Огун слышит действительно, но только себя. И Огун говорит: — Ты ведь не собираешься в действительности всю свою жизнь заниматься разведением реабилитационных центров? Это ни к чему не приведет. Ты можешь сделать больше, — манипуляция и жестокое преуменьшение самых важных достижений. Всех тех улыбок омег, что живут в реабилитационных центрах. Всей их радости, когда они, наконец, чувствуют — они готовы выйти в большой мир. И они, конечно же, знают, что, вероятно, они не продержатся там долго, вероятно, они вернутся в центр снова, а все же после — они попробуют ещё раз. И однажды станут достаточно сильны, чтобы им не было необходимости возвращаться. Они смогут жить в мире альф, созданном для альф. Они смогут защищать себя, бороться с социальном конструктом и нести той борьбой за свое право на жизнь мир, но никогда не войну. О чем говорит Огун? Локи остро, почти болезненно вспоминается один из последних его разговоров со Стивом, но взгляда он не отводит. Даже не кривится. Только смотрит, и смотрит, и смотрит Огуну прямо в глаза с внимательным прищуром. А после видит, как Огун поводит нижней челюстью и действительно поворачивает голову в сторону кухонного гарнитура, обеденного стола и всей кухонной зоны в принципе. Он говорит: — Тор.       Альфий мир. Мир солидарности. Мир власти и верховенства. Мир позиции — силы. На самом деле Огун не плохой человек, на самом деле он умен, он хорош в контроле персонала EpoqueHotel, он является авторитетом для многих, а ещё на самом деле для него и его действий можно найти настолько же много оправданий, как и для всех ему подобных. Потому что он альфа. Потому что не все альфы такие? Потому что альф не нужно провоцировать, потому что альфам нужно всегда улыбаться, а ещё в присутствии альф стоит побольше молчать… Весь мир, что есть — строится для них и им принадлежит. Но Огун, конечно же, не плохой человек. Разве же не видно? Он не желает давить, он говорит спокойно и ровно, он будто бы вежлив, он будто бы добр, у него есть предложение и… В тот момент утра, когда он уведомляет Локи о том, что им нужно будет обсудить нечто, касающееся мутационной триады, картинка складывается из призрачных, полупрозрачных пазлов мгновенно, и лишь сейчас они обретают собственный цвет: он не выпустит Локи отсюда. Он не оставит его в покое так же, как и те на кого он работает, но, впрочем — кому служит. Дорогая кровь, слабый пол и вот ведь, пожалуйста, всего лишь два ингредиента и теперь им всегда будет казаться, что они смогут забрать его, выкрасть его, использоваться его… Думает ли Огун, что Локи закрывает за собой входную дверь, потому что храбрится?       Локи закрывает ее, запечатывая квартиру и создавая из всех ее помещений одну большую газовую камеру, потому что здесь и сейчас существует только язык войны. Язык насилия. Язык жестокости без любых тех фактов, что уже были произнесены.       Он отказывается — Огун поворачивается к Тору, ожидая поддержки, солидарности и подмоги в виде дополнительного удара с правого от Локи фланга.       Что ж…       Тор начинает смеяться настолько резко и неожиданно, что у Локи сами собой дергаются жилы на шее. Весь его раскатистый, искренний смех влетает в Локи почти тем самым ударом, ради которого Огун обращается к Тору, весь его смех влепляется в Локи и закутывает в себя почти так же, как среди новогодней ночи Тор закутывал его в одеяло, а после и в собственные руки. Становится просто тепло. Становится просто спокойно. Но, впрочем, понимает ли Тор? Он является носителем языка фактов, он чрезвычайно умен и у него красивые руки. Если бы было необходимо составить список тех вещей, что есть в нем, тех вещей, рядом с которыми приятно находиться, он начинался бы где-то здесь, но вряд ли действительно стал бы заканчиваться.       В этом не стоило даже винить привычку. В этом определенно был виноват только Тор. И, еле отсмеявшись, он произнёс:       — Ох, нет. Не смотри на меня. Пускай Локи принимает решение, — насмешливая интонация затаенной, затихшей перед нападением злобы. Мягкая и необремененная интонация, хранящая в себе всю твердость стали и всю ту жесткость, что слишком часто бывает необходима. Локи все так и продолжает смотреть на Огуна, но поверх правого плеча чувствует зуд желания все же повернуть голову. Не мазнуть взглядом мимоходом, а посмотреть именно в упор. Заглянуть Тору в лицо, заглянуть ему в глаза и… За этим ничего не последует. Никакое будущее не является возможным. У Локи нет при себе тех слов, которыми он мог бы что высказать всю собственную гордость и восхищение, что рассказать о себе самом. Или хотя бы о своей привычке? С момента, как он удаляет номер Тора, ни единого звонка с неизвестного номера не случается. Это факт. Реальность выглядит так. Все то хорошее, все то настоящее, что между ними было — у всего есть срок годности. Но посмотреть на Тора хочется все равно, потому что он смеётся, потому что он говорит языком фактов снова, и снова, и опять, а ещё добавляет чётко и кратко: — Куда он, туда и я.       Все то напряжение, что лишило Локи возможности дышать утром, а после вынудило наматывать круги по собственному кабинету, сходит с обыденной, будто бы абсолютно нормальной легкостью. Да, Огун расставляет силки. Да-да, Огун готовится, Огун не примет отказа, Огун будет продавливать, а ещё Огун назначает встречу здесь, именно в квартире Тора, чтобы дать себе самому фору, для начала, и чтобы получить поддержку Тора, для середины. Да-да-да, мир альф, созданный для альф… Тор смеётся так, будто бы звучит просто охренительно смешная шутка. И просто остается в стороне. Не высказывает мнения. Отказывается влиять. Отказывается вмешиваться, а ещё говорит: куда бы Локи ни пошел, он пойдет следом.       Потому что знает, что Локи никогда не пойдет воевать, или по какой-то иной причине?       Напряжение сходит. Огун расставляет силки, но всё прошлое зверье, на которое он охотился, не дает ему тех знаний, которых не существует — у него не получится поймать Локи. Не получилось бы раньше. Сейчас — тем более. Преуменьшение его заслуг, давление, манипуляции и, конечно же, та невысказанный угроза, что повисает в воздухе… Те омеги, что хотя жить, никогда альфам вообще-то не отказывают. Сам Локи — слишком случайно вспоминает мельчайший кусочек своего разговора со Стивом. В том разговоре они обсуждают Коллета. Вспомнить, почему вообще Локи задаёт свой вопрос, уже не удается, но его определенно ведет интерес, а Стив определенно оказывается тем, кто относится к подобному спокойно и миролюбиво. Стив просто кивает ему тогда, в одну из прошлых их встреч, и говорит:       — Он альфа. Джеймс не хотел, чтобы мы делали анализы сразу после родов, но я терпеть не могу сюрпризы таких масштабов… Надеюсь, Коллет возьмет от меня больше, чем от этих двух полудурков. Альфьему часто не хватает омежьего так же, как и омежьему альфьего, — вот что Стив говорит ему тогда, и у Локи не хватает ни слов, ни даже мыслей, чтобы объяснить чувство: страшно за всех тех будущих омег и бет, что будут знакомы с Коллетом, не становится. Его будет воспитывать Стив. Его будет воспитывать Брок. И Джеймс ведь тоже, не так ли? Уважать его по факту не получается, уважать через призму взвешенного, уверенного выбора Стива — оказывается не так уж сложно. Коллету же не везет вовсе, потому что за всеми тремя его родителями стоит бесчисленное количество выборов сделанных и тех выборов, которые они делать отказываются. Брок, вот например, теперь учится молчать и не зарываться на власть, которую ему не дают. Брок теперь учится жить с этим. Учится ли чему-то Джеймс? Самым важным становится то ощущаемое Локи в моменте отсутствие страха за всех будущих омег и бет, что будут знакомы с Коллетом, потому что Стив не позволит ему вырасти жестоким ублюдком и насильником. Стив откажется взращивать в нем соответствие альфьему миру. Стив вырастит его человеком, любя и заласкивая его собственной нежностью в каждом новом мгновении. А все же именно среди того их разговора Стив будто случайно, задумчиво говорит: — Интересно, если бы мы все были бетами, просто обычными бетами… Может тогда было бы проще, как думаешь?       Локи не требуется и пяти секунд, чтобы откликнуться первым же, что приходит ему в голову:       — Я думаю, в таком случае кто-нибудь нашел бы другие критерии для разделения, — без смешка, без любой искренности о том хрупком, важном переживании отсутствия страха. Стив ведь умен? Он не позволит никому тронуть своего ребенка, он не позволит никому учинить над ним насилие и он же не позволит натаскать его на бездарную, живучую мысль: эта система полового разделения и дискриминации корректна. Альфы воюют, омеги улыбаются, беты — просто третий сорт. Проституция это классно. Если первое требование не было услышано, можно поднять руку и можно бить — не до определенного момента, но до секунды, когда голодное, бездонное брюхо альфьего эго будет удовлетворено.       Потому что альфа значит власть.       Потому что омега значит подчинение.       Потому что от смерти одного беты мир не расколется, у них таких подобных есть ещё миллиарды.       Ничто из этого с Коллетом не случится. У него есть Стив. И, конечно же, есть, что Брок, что Джеймс, но и у них обоих — тоже есть Стив. Тот самый, что задается столь важным, столь необходимым вопросом с печальным ответом реальности… Будь все иначе, будь половое разделение иным другим или будь они обычными камнями, они не смогли бы избежать этого разделения никогда, потому что всегда нашлись бы те, кто желал бы властвовать вместо того, чтобы жить. Хотел ли Стив оспорить это? В том их разговоре с грустной улыбкой просто сказал:       — И то правда. Никакого покоя в этом мире нет.       А теперь Локи стоял здесь. За его спиной была закрытая дверь в созданную им газовую камеру. В десяти шагах перед ним стоял Огун. И между ними было уже вспаханное, покрытое нитями силков поле — смерти. Без движения. Без эмоции. Без любого переживания и с ровной, выхолощенной интонацией. Был ли ошибкой каждый тот второй шанс, что Локи давал им всем? У него не было права линчевать и устраивать самосуд. Это право выдавать себе он не собирался никогда. Так же, как и Огун не собирался слышать никого, кроме себя. Точно стоило помыслить о том, что сделал бы Стив, если бы однажды к нему пришли за Коллетом с подобным предложением, а, впрочем — это не имело никакого смысла.       Стив определенно был бы в бешенстве.       Но что бы ни сделал он, у Локи в руках все ещё была вся палитра собственных действий.       Слишком слепой на ее цветовой круг Огун повернул к нему голову вновь, качнул ею, будто бы с раздражением, а после произнёс:       — Они обучат тебя. Вводить в работу сразу не станут. Твой феромон может спасти сотни тысяч жизней. И о твоей безопасности позаботятся, — «ты будешь зверем, которого будут вкусно кормить каждый раз, когда он будет хорошо убивать тех, на кого покажут пальцем». «Ты будешь трофеем, магическим артефактом убийственной силы и тебя будут натирать до блеска, с тебя будут сдувать пылинки, пока ты не будешь задавать неуместных вопросов». «Ты будешь — права отказать у тебя нет». То самое право… Они не задаются вопросом о том, когда изымают их все, потому что подобные вопросы никогда их не волнуют. У них есть власть. Они в позиции силы. И весь громадный мир — был выстроен для их превосходства. В то время как в Локи закипает гнев, с самого утра удерживаясь на единой отметке раскалённого алого. Сейчас медленно, а все же слишком быстро тянется собственным цветом к белому. Сердце уже ухает в груди гулкими ударами, только вовсе не от страха. Огун ведь думает… Огун не думает вовсе. Расставляет силки, утопая в сладком удовольствии от обязательной победы, и забывает о мерах предосторожности — Локи нельзя трогать. К Локи нельз подходить. Локи нельзя приносить те предложения, что не предполагают выбора. Но альфам — можно всё и то самое всё всегда будет оставаться безнаказанным. Какая она, а? Эта чудная, удивительная омежья жизнь полумерами… Огун говорит: — Пожалуйста, послушай, мы не хотим причинять тебе вред…       И среди сознания Локи звучным щелчком сменяет собственное направление тумблер ответственности за все, что случится позже, потому что на самом деле — они не понимают другого языка. Они валяются носителями языка насилия. Они несут войну. Они жаждут войны. И битвы. И сражения. И ответно жестокости, потому что бой с сильным противником и победа над ним является сладостью для широкого, жестокого эго. Огун желает этой победы тоже?       Пусть подавится ею прямо здесь и сейчас.       — Вред?! Причинять мне вред?! — как много времени требуется всей его риторике, чтобы перейти от уговоров и манипуляций к открытым угрозам, а все же Локи не требуется и единой новой секунды. Он рявкает в ответ, собственным резким окриком перебивая чужому слову хребет, а после дергается всем телом влево, в сторону низкого, журнального столика, чтобы разыскать, разыскать, разыскать ответ на тот вопрос, который так и не задал вслух — все оружие, что он принёс в квартиру Тора, осталось на местах. Потому как его не было в тех коробках, собрать и перевезти которые приказывал Брок. Потому как никто не смог бы найти его. Стал бы Тор убирать его сам? Ничто не меняется, не меняется, не меняется, но все же Брок учится существовать вне территорий любой власти, а ещё в молчании довозит его до жилой башни. Не задаёт ни единого вопроса. Паркуется на входе, не выключая зажигания. Без слов тянется под полу куртки и отдает Локи собственный, заряженный пистолет. Будет ли скучать по той заднице Тора, которая ему так нравилась? У Брока хорошее чутье на любое дерьмо, пускай и слишком плохое на то, что несёт он сам, у Тора же в руках есть определенный уровень попустительство и это является фактом. Рванув в сторону, Локи с топотом собственных шагов достигает журнального столика, приседает на корточки, подметая нижними краями черного пальто поверхность пола, и до сих пор помнящимся движением просовывает ладонь ему под столешницу. Крепление оказывается в пальцах тут же. В следующую секунду — в ладонь ложится пистолет. Как они все будут разбираться с этим после? Тумблер любой ответственности переключается с щелчком, потому что Огуну на самом деле не нужны ни шансы, ни возможности, ни что-либо, что не является войной. Огун желает победить — на все его желание Локи отвечает резвым щелчком перезаряда и, вернувшись на собственное место в несколько шагов, снимает его с предохранителя показательным движением большого пальца. Сдержать себя или сдержать феромон, или хотя бы посмотреть на Тора… Сам факт присутствия предложения, что не содержит в себе возможности отказать, это посягательство на свободу. Сам факт любого подобного посягательства в сторону любого из существующих людей является запрещенным законом морали. Но мир альф — выстраивается на крови, на жестокости, на гонениях тех, кого обозначают слабыми, и на геноциде. Они имеют право властвовать, потому что они сильны! Оскалив собственный рот, Локи перехватывает обеими руками тяжелую рукоять с заполненным под завязку магазином, прицеливается в упор и рявкает, требуя, требуя, требуя: — Я сказал тебе уже, что я отказываюсь, и ты решили пропустить это мимо ушей так же, как решил отмолчаться об участи моего папы на протяжении всех прошедших лет, но, может быть, так будет понятнее, — у Огуна не белеет лицо, потому что такие, как он, давно привыкли быть приставленными к стене. Огун лишь смотрит. И его мимика разглаживается, выдавая все его напряжение. И его ладони сжимаются в кулаки. Посмеет ударить феромоном? Он сам или Тор? Ничего из этого не случается, потому как Локи отказывается ждать, что запрета, что разрешения — тем более. Он прищуривается, стискивая зубы остервенелым, жестоким движением всей собственной злобы, что уже расплескивает волнами вокруг него ядовитый, лавовый феромон. И он же стреляет. Без единого промаха, без глушителя и с отрезвляющим, тройственным эхом, две пули проносятся в миллиметрах по бокам от головы Огуна, в то время как третья портит ему причёску, снося собственной плотью пару прядей на макушке. Но Огун, конечно же, не вздрагивает! Он ведь силён! Он ведь альфа, а?! Лишь с маленькой буквы. И никогда с большой. Потому что ни единая монополия на власть не заслуживает больших букв так же, как ни единый насильник не заслуживает того, чтобы его имя звучало в газетных заголовках. Не убить их — обезличить. Не отстреливать — стереть их истории. Не разводить геноцид — засадить, назначить наказание и исправительные работы. Но. Выдохнув сквозь стиснутые зубы почти с рычанием, Локи не опускает пистолета и отказывается переводить взгляд к той стене за спиной Огуна, что оказывается продырявлена в трех местах. Тор ведь все ещё молчит? Локи найдет деньги, чтобы расплатиться с ним за эту бессмысленную мелочь. Локи же найдет для Огуна именную пулю и, впрочем, находит уже, рявкая новое, ещё более разъяренное: — Нет? Все ещё не понятно, Огун?! Тогда послушай сюда, — он бьет его феромоном наотмашь и со всей силы на последнем из тех звуков, что вышвыривает прочь из собственной глотки, и Огун, наконец, дергается. Стойкий, стойкий, стойкий оловянный солдатик — пиздливый кусок дерьма, что из года в год знает о побеге Фарбаути, но молчит, но держит свои тайны при себе, а ещё отказывается вмешиваться даже при том, что побег Фарбаути является его личным напрямую. Зато ЩИТ существует! Такая уж охренительная, просто невъебаться какая шикарная радость, а! Бездарные, бесполезные, трусливые и никчемные ублюдки — вот кем они являются в действительности; и Локи бьет его со всей силы, миг в миг делая первый же шаг в его сторону. Но Огун — не отступит. Огун не отступится. Для них проиграть значит даже больше, чем снять с себя кожу на живую, и, когда их призовут к ответу, за жизнь собственного эго они будут скармливать реальности всю пустую браваду столько, сколько смогут дышать. Именно Огуну подобной привилегии Локи не выдает. Он бьет его феромоном снова, и снова, и снова на каждом новом шаге, уже чувствуя, как весь тот феромон лавовой волной вылизывает пол да стены. Поднимается даже к высоким потолкам, а, впрочем, для чего ещё нужны подобные поднебесья, чтобы не сжигать их заживо, а?! Тор молчит. Он все ещё здесь. Он все ещё присутствует. И он же отказывается то ли вмешиваться, то ли вступаться за Огуна, пока тот самый Огун заметно задерживает дыхание в безуспешной попытке избежать… Вот ведь, ну, вот ведь, блять, и пожалуйста — тот самый миг, когда от него требуется ответ, оказывается отдан на откуп молчанию. Тот самый миг, когда Локи призывает его к ответу и за власть, и за позицию силы… Огуну его не перебить. Огун проигрывает ещё в ту секунду, когда только решает расставить свои ублюдские силки. Но прямо сейчас — медленно умирает, чувствуя, как его нервные импульсы закорачивает болью и требованием покориться более сильной особи, чувствуя, как яд Атакующего заполняет его тело до отказа. Локи же подступает на каждом новом ударе собственного феромона и, подойдя впритык, вжимает дуло этому стойкому, стойкому, стойкому оловянному солдатику прямо под подбородок. Рявкает: — Я жил у Лаувейя под ботинком десятилетия напролет и никто из вас не пошевелил даже пальцем, чтобы разобраться с этим. С этим пришлось разбираться мне самому. ЩИТ, а? Если они послали тебя, чтобы передать предложение, то тебе не составит сложности передать им мой ответ, — в том, чтобы смотреть ему в глаза, пока он задыхается, не находится никакого удовольствия, но Локи все равно вжимает дуло крепче. Ни единого нового слова о Фарбаути вслух не произносит. Эта история закончена так же, как и история с Тором. Все эти истории — закончены уже и крайняя завершается сейчас. Помогут ли Огуну те его глаза, что загораются багрянцем Разведчика, а? Ему не поможет ничто. Ему не поможет никто уже никогда. И каждый новый из тех, кто решит позариться на дорогую кровь, будет мертв, потому что никто из них, жадных, охочих до власти ублюдков, совершенно не умеет считать и высчитывать — когда именно зарываться не стоит нахуй. — Если я только узнаю, что вы роете под меня, если я только узнаю, что вы пытаетесь тронуть меня или то, что мне принадлежит, я приду к вам и покажу вам лично, насколько силён мой феромон, понятно? Я сожгу вас дотла вместе с этой гребанной планетой, блять, ты услышал меня?! — Огун не двигается, но все равно начинает дрожать. Как бы долго он ни мог прожить без дыхания, его тело уже впитывает, его тело уже заполняется смрадом и всей той магмой, что пропитывается помещения от пола до потолка. Как долго Тору придется выветривать это дерьмо? Тору нравится его феромон… И Тор просит его просто произнести вслух: все то, что было настоящим для него, все то, что было для него хорошим, было таковым и для Локи тоже… Все имеет конец. Огун не кивает. Локи — бьет его феромоном вновь все равно и почти чувствует, как его собственные, сияющие зеленой кислотой Атакующего глаза наливаются кровью. От всей бесконечной злобы, что является прямым ответом — на чужую ублюдство. Но все же не является крайним. Тот крайний ответ ещё прозвучит. — И после того, как передашь это сообщение, сделай-ка вот что… — не опуская собственного голоса до шипения ни на звук, он дергает рукой в сторону кармана пальто, вытаскивает телефон и поднимает его на уровень собственных глаз. Выискивает номер Огуна меньше чем за десяток секунд. Нажимает кнопку вызова. И прикладывает телефон к уху. Потому что — за голову Лаувейя платит Тор. А за пару лет до этого Огун выдает Локи право назвать единое имя бесплатно. Что будет делать с этим теперь? Локи не станет нести ответственности. Огун скорее обоссытся прям здесь, чем выполнит заказ. Но телефон в кармане его пиджака все равно начинает звонить и Локи бьет его феромоном со всей силы вновь уже на третьем же звуке рингтона, потому что Огун медлит, Огун не двигается и Огун — знает: эту войну он проигрывает ещё в тот миг, когда решает ее начать. Локи же бьет и скалит собственный рот, требуя единым взглядом взять трубку прямо сейчас, взять трубку до момента, пока его палец не сдернул курок и чужие мозги не расплескались по всей гостиной. Но, впрочем — это лишь деньги. Выписать Тору чек за ремонт. Выписать Тору чек за покраску стен. Относиться к альфьей жизни так же, как каждая подобная Огуну паскуда относится к омежьей. Локи выдыхает с рыком и замечает, как плечо Огуна приходит в движение, за секунду до того, как почти что рявкает на него вновь — из позиции. И власти, и силы, и победителя. Они ведь не знают иного языка? Отказываются переучиваться. По-взрослому. Ответственно и уверенно. Просто отказываются. Дотянувшись еле живой, переполненной ядом рукой до собственного пиджака, Огун достает телефон, принимает вызов и прижимает трубку к уху, но все ещё молчит, потому что каждый раз, когда они оказываются призваны к ответу — им нечего сказать. У них нет него кроме оправданий. Глубинно и фундаментально они всегда знают, что творят жестокость и насилие. Поверхностно — являются лишь трусливой поганью. И прямо здесь, и прямо сейчас в сгустившейся тишине гостиной тот самой погани прямо в лицо Локи выплевывает лишь единое слово: — Огун.       Оправдания? Или последствия? Или все же ответственность? Локи отшатывается прочь, успевая увидеть, как в глазах Огуна что-то крупно, болезненно вздрагивает, только ответить ему все так же нечего. Но убивать его — в этом не будет гордости. В этом не будет победы. Только война, и тьма, и вечная смерть духа среди ещё живого тела. Отступив резким порывом прочь, Локи возвращает предохранитель на место и разворачивается к нему спиной, без единого проблеска страха, что внутри, что снаружи. Он уходит прочь не задерживаясь.       Он уходит прочь озлобленными, жесткими шагами и голову поворачивает в сторону Тора лишь на три жалкие секунды ради того, чтобы озлобленно швырнуть:       — Чек на компенсацию ремонтных работ вышлешь мне почтой, Тор, — но без удара феромоном. Без насилия. Без жестокости. После всех тех разов, когда Тора бьет осколочными мыслей его злобы, наступает тот раз, в котором его бьет осколочным словом и интонацией, что на самом деле тянется вовсе не к нему. Потому что Тор отказывается вмешиваться? Он умен, является носителем языка фактов и у его красивые руки. Когда-нибудь случится тот миг, в котором привычка по нему, в котором вся большая маленькая влюбленность в него себя изживет. Тогда, быть может, Локи сможет перестать держать подле сердца все те связанные с Тором перспективы, которые уже потерял и которые не сможет вернуть.       Но здесь и сейчас он выходит из его квартиры с мелкой, неподвластной его контролю усмешкой то ли довольства, то ли удовлетворения, потому что — когда на три секунды времени поворачивает к Тору голову, чтобы сообщить об ожидании чека для оплаты, развязно сидящий на высоком стуле Тор усмехается. Просто усмехается ему так же привычно, как и в каком-то прошлом.       Уверенно. Хорошо. И по-настоящему. ~~~       Что является правильным во всей это ситуации и что действительно может быть названо корректным, а все же ни единого вопроса у Тора так и не возникает. Разве что к Огуну? Локи приходит в бешенство за какие-то жалкие мгновения и ещё даже до того, как Огун действительно начинает говорить. Или Тору просто кажется именно так, или Тор просто успевает соскучиться слишком сильно… Или — что-то иное.       Но что бы ни было — Локи выглядит восхитительно.       Привычно. Обыденно. С явно заострившимися, схуднувшими чертами лица, затянутый в длинное черное пальто, он входит в его квартиру вряд ли так же, как в каждый из прошлых разов, но противоречия Тор не чувствует вовсе. Все то хорошее и настоящее? Любые действия меняют обстоятельства, новые обстоятельства требуют и ожидают новых действий, в то врем как Локи совершенно точно приходит не к нему, совершенно точно приходит не по своему желанию, совершенно точно закрывает за собой дверь, потому что среди напряженного молчания Огуна Тор слышит, как язычок замка с тихим лязгом входит в паз.       С таким звуком обычно защелкивается ловушка. Капкан? Или замаскированная клетка? Огун не спрашивает ни разрешения, ни дозволения на подобную встречу так же, как не задаёт и единого вопроса о том, хочет ли Тор вообще видеть Локи в своей квартире. Огуна не интересует, хочет ли хоть кто-либо с ним разговаривать. Огуна не интересует, желает ли кто-то иметь с ним дела. И какие-то бездарные мелочи сам Тор решает ему просто не рассказывать… Это ведь будет лишним, не так ли? Ему хотелось бы видеть Локи в своей квартире, в своей жизни, в своей постели и в каждом собственном будущем плане на ту самую жизнь. Это не столь много, так, дурная мелочовка, и Огуна она интересует вряд ли, а даже если интересует — Тор оставляет все собственное где-то за той привычной границей личного, куда никому не должно быть ходу.       Смеётся в процессе все равно.       Где-то на первых словах Огуна ещё сдерживается. Да и слышит-то их еле-еле — все его внимание рассеивается между тем Локи, что оказывается слишком близко, ближе чем во все прошедшие месяцы, и необходимостью хотя бы немного удержать лицо. Не выглядеть глупо в его глазах? Локи не звонит. Тот единственный камень преткновения, что оказывается между ними в самом конце, уничтожается в мелкий, оставляющий след суеты щебень, но Локи не звонит, не пишет, не делает с этим ничего и то отсутствие действия, быть может, является ответом — у Тора не находится согласия с этим, даже при всем его к Локи уважении. Тор просто выжидает, Тор просто подбирает слова, Тор просто планирует прийти на благотворительный вечер, уже мысленно делая пометку: сказать Сенду, чтобы купил пригласительный и нашел ему какого-нибудь не сильно активного, мирного омегу из агентства в пару. И, может быть, даже стоит пригласить с собой Фандрала? А тот притащит Бальдра, а следом за Бальдром сами собой притащатся неприятности… Быть ответственным за это хоть прямо, хоть косвенно Тор не собирается точно.       А Локи в его квартиру приходит этим вечером и правда.       Но вряд ли по собственному желанию.       Огун действительно верит в собственный успех или действительно рассчитывает хоть на какой-то удовлетворительный итог? Все то, что Тор знает о нем, то, насколько знает его самого — Огун показывается ему на глаза иной стороной собственного характера, собственной сути и всего того, принадлежащего Локи, что позволяет себе обесценить настолько жестоко, насколько подобное не удавалось сделать, пожалуй, даже Тору. В моменте этого не удается не удается не заметить. И не услышать не удается тоже, пускай даже следом за Локи в его квартиру втекает лавовая волна — она привлекает к себе много больше внимания и забирает весь интерес с легкостью. Высчитывать, как много времени потребуется, чтобы раскаленные, жгущие воздух капли магмы начали расплескиваться в стороны, совершенно не приходится и Локи… Он определено точно выглядит восхитительным.       Притвориться, будто бы Тор вовсе не пялится, у него не получается совершенно, пускай даже удается удержать лицо, удается остаться лживо спокойным наблюдателем всего того, что случается. Временами ведь подобное происходит? Лучше бы происходило чаще, потому что мир жаждет, потому что мир нуждается, а Огун просто несёт чушь и придурь, для которой не существует оправданий. Какая-то шпионская организация, какая-то работа, какие-то подпольные игры, являющиеся убийствами… Перестрелки, погони и все то иное, косвенно друг с другом схожее — ни в чем из этого Тор не нуждается совершенно. Пока каждым новым словом Огун пытается объяснить и Локи, и, впрочем, им обоим необходимость и важность, большего согласия поучаствовать Тор внутри себя так и не находит, а ещё чувствует — с каждым очередным звуком альфьего голоса феромон Локи медленно плотнеет. Накапливается. Приходит ли в движение по итогу? Это случается в лучшем виде из любых возможных, и Тор остается одним из тех наблюдателей, что определенно случайно выигрывают билеты в первый ряд в лотерее, о которой не знали, и Тору остается лишь гордость да без неожиданности объявляющееся желание поцеловать. Подняться из-за стола, ступит на пол, а после подойти к Локи и тронуть его, и обнять его лицо ладонями, и поцеловать без всех тех слов, которые до сих пор так и не рождаются.       Локи хотел бы поужинать с ним?       Век жизни желания урвать себе, выкрасть и изъять чужой поцелуй оказывается долог и крепок ничуть не меньше, чем острое, трогающее у затылка искрящимся электричеством нервов возбуждение. Брок ведь называет его везунчиком, не так ли? Не в полной мере, по большой части даже отказывается так его называть, потому что его собственная реакция на феромон Локи, будто на конский транквилизатор, нравится ему больше — Тору просто нравится Локи. То, как он заходит, закрывая за собой дверь движением, что не содержит в себе ни бравады, ни бесстрашия — оно трактует опасность. Но у Тора испугаться совершенно не получается. Инклюзивная, удивительного удовольствия привилегия смотреть на то, как выжигается весь подходящий Огуну воздух, является отнюдь не тем, что Тор получается за какую-то доблесть.       Это просто случается с ним так же, как случается с его жизнью сам Локи.       Тору удается отмолчать весь собственный мат и все желание врезать Огуну посильнее. Ему же удается удержать лицо, но вовсе не до самого конца… Три пулевых в стене или все же омежья жестокость? Огун зарывается так, будто бы является идиотом. Огун зарывается так, будто бы совершенно забывает — Локи никогда не желал участвовать в чем-то подобном и никогда же не являлся тем, кого можно было переубедить. Вся граница личного в процессе того, что с натяжкой можно назвать диалогом, выламывается под натиском слова Огуна, его угрозы и его очевидной риторики: Локи не соглашается сейчас — Локи согласится позже. Тору явно стоит сделать с этим хоть что-нибудь? Он позволяет себе остаться на месте, почти с задорной и априори гордой меланхоличностью наблюдая за тем, как именно это, столь необходимое миру и столь редкое, все же случается прямо у него на глазах — гостиную перетягивает плотной, почти видимой дымкой лавового феромона. В стене появляется три дополнительных отверстия от пулевых. Локи просто выглядит восхитительно — чего-то иного ожидать не имеет смысла. Что-то иное никогда не происходит и никогда не произойдет, потому что та самая граница личного, которую Огун пытается выбить с ноги, с легкостью оказывается хлипким заборчиком с покосившейся табличкой предупреждения.       За границу не заходить.       За той границей — живет ядовитая, выжигающая кожу вместе с плотью вулканическая магма.       И Тор скучает по ней изо дня в день, Тор тоскует по ней из ночи в ночь, получая этим вечером не оригинал, лишь суррогат ее присутствия. Локи — выглядит восхитительно. Мешать ему совершенно не хочется. Обстреленная стена становится таковой то ли памятником ему, то ли сувенирным подарком той любви, которая внутри Тора есть для него. В то время как феромон… Лавовый, обжигающий и дразнящий слишком знакомым, почти не позабывшимся удовольствием: быть подле него является трудно достижимой привилегией, не являясь между тем ни наградой, ни трофеем. Смотреть на него. Слышать его голос. Или все же смех? Тору удается удерживать собственное лицо на протяжении долгих минут, но под конец усмешка сама собой дразнит уголки его губ — ничуть не настойчивее того жадного, плавящего жара, что стекает от затылка к самой пояснице. Привычная, привычная, привычная реакция возбуждением не становится пустым напоминанием обо всем потерянном, но все же позволяет вспомнить полнее: с Локи было хорошо до самой десятки идеального. Играться с ним словами, подле него ненавидеть всех зажравшихся, поганых ублюдков с кошельками, набитыми бесполезными банкнотами, смотреть на него и все же — целовать. Прикасаться к нему с неосознанным желанием научиться делать это именно так, как сам Локи делает всегда… Лавовая, лавовая, лавовая волна, что выглаживает самыми кончиками длинных, искусных пальцев шейные позвонки, а после проходится по плечу, заселяя кожу мурашками неверия. Это происходит? Уже? Прямо сейчас?       Временами это случается и Тор отказывается в ответ молчащему, переполненному чужим феромоном и чужой злобой пространству — реагировать, вмешиваться, кого-то спасать или хотя бы высказываться.       Локи не звонит? Тор пойдет за ним, куда бы тот ни пошел, и будет идти вечно — до момента, пока не получится свой личный, инклюзивный и крайний отказ с достаточным объяснением. Обстоятельства изменились, все то хорошее и настоящее не пережило проверку временем, все то хорошее и настоящее оказалось несущественным и… Локи оборачивается к нему, уже устремляясь в сторону выхода, произносит что-то бессмысленное о каком-то там чеке за ремонт, а ещё называет его по имени — Тор засматривается в те его глаза, что не горят больше, но продолжают тлеть кислотно-зеленым светом. Будто ещё горячие, пылающие где-то внутри угли, что никогда не погаснут, вот как выглядят его радужки, вот как выглядит он весь, в то время как Огун оказывается идиотом, действительно мысля, будто бы Тор станет принимать его сторону. Чего ради? Его не интересует это. У него есть любимая работа и десятки важных планов на будущее. У него есть вся его жизнь, что находится на крепкой, уверенной восьмерке качества. А ещё у него был Локи — говорить о нем с кем-либо не имело никакого смысла, потому что говорить нужно было именно с ним.       Момент, впрочем, был ужасающе просто упущен. Но как бы ни успел Тор засмотреться ему в глаза, заметил с легкостью все равно — ту мелкую усмешку, которая появилась у Локи на лице, стоило ему договорить и отвернуться от него. Все то их общее хорошее и общее настоящее, где оно было теперь? Зная Локи, у него могли быть минимум десять очень важных и очень пустых, заячьих, причин для того, чтобы не звонить. Верить ему в отношении этого было чрезвычайно глупо.       Настолько же, насколько той его прощальной, уже отвернувшейся усмешке не поверить было просто невозможно.       Огун, что все это время стоял почти недвижимо, дергается всем телом, как только дверь за Локи закрывается с обозлённым хлопком. Переводить к нему взгляд Тору не хочется так же, как и говорить с ним, так же, как и обсуждать с ним хоть что-нибудь ещё — много больше хочется пойти следом за Локи прямо сейчас. Говорить именно с ним? Слов все ещё нет. Те слова ещё не существуют и преследовать его попусту совершенно не имеет смысла. Тяжело вздохнув, Тор поводит плечами, поворачивает голову в сторону Огуна. Ни единого вопроса, что от посеревшего лица, что от сурово, жестко поджатых губ, так и не дожидается, говоря почти сразу:       — Ванная дальше по коридору, вторая дверь справа, — и даже рукой в нужную сторону указывает. Не из уважения, правда. Ему просто не хочется после вымывать полы от чужой блевотины так же, как не хотелось бы мыть их от крови, но Локи — определенно не был одним из таких людей, при том даже, что ни единая его угроза не была пустой. Сжечь ЩИТ дотла вместе со всей планетой? Если у него получилось сделать это с половиной поместья Лафейсонов, у него могло получится и много большее. У него, впрочем, могло получиться что угодно, и эту мысль Тор не собирался ставить под сомнение никогда вовсе. Локи ведь действительно был одним из таких людей?       Огун не кивает ему и разворачивается на пятках меньше чем через миг после того, как получается минимальную карту местности. На бег так и не срывается. Насколько унизительно выглядит все равно, насколько все равно ощущается жалким… Тор не относился к нему подобным образом никогда, сейчас же смотрит на него, чувствуя мелочный укол непонимания: все дело было в том, что он проморгал эту часть Огуна сам, или все дело было в том, что Огун умел отлично прятаться на виду? Раньше обстоятельства были иными. Их с Огуном, к тому же, вряд ли можно было назвать друзьями, пускай даже Тор в определенной степени доверял ему и знал, что может положиться на него.       Теперь смотрел, почти не узнавая.       Вся эта выхолощенность, вся военная выправка, под руку с которой Огун скрывается за углом коридора, а после доходит до ванной — он, конечно же, торопится и даже дверь за собой не закрывает. Вероятно, хочет дать Тору насладиться звуками собственной тошноты в отместку за отсутствие поддержки. Вероятно, это происходит случайно. Но факт является банальным — Локи выглядит восхитительно воинственным, восхитительно яростным, а ещё восхитительно просто. Сквозь все заострившееся лицо и явно обострившуюся худобу, что порождает лишь новые вопросы у Тора в голове, сквозь мельком брошенные Огуну в лицо слова о Фарбаути… К Локи возвращается его феромон. Это является важным настолько же, насколько не значит вовсе, что он в порядке теперь и спокойно спит. Ещё Локи не звонит.       Проводив ровную, будто окаменевшую спину Огуна взглядом, Тор лениво, с привкусом омерзения от его выходки покачивает головой и откидывается на низкую спинку стула. Поводит плечами вновь. От скопившихся где-то среди тела клубков возбуждения это, конечно же, совершенно не помогает, но перспектива столь позабытой, упоительной дрочки в окружении лавового феромона вызывает улыбку, перекрывая собой и все раздражённое омерзение к Огуну, и все омерзение к тому факту, что дверь в ванную он закрыть не удосуживается. По крайней мере выполаскивает его знатно? Усмехнувшись острой мыслью-надеждой на то, что ублюдку будет плохо от интоксикации ближайшие сутки, Тор неспешно выходит из-за стола, первым делом стаскивает с плеч пиджак. Его сбрасывает на спинку стула, себе — наливает воды. В обычную, белую и ничем не примечательную кружку? Ему стоит пригласить Локи на ужин. Ему же не стоит торопиться с любым поиском слов, потому что на самом деле ему нужно сказать слишком многое, потому что на самом деле нужно сказать только одно.       Что-то определенное?       Не имея и малейшего понятия, чем это могло бы быть, он выпивает воду, набирает в кружку воды вновь и ставит ее на стол для Огуна. После оборачивается к одному из кухонных шкафчиков, в поисках аптечки. В ней, конечно же, находятся и сорбенты, и даже таблетки от головной боли, но не имеющий при себе ни столь громадного сочувствия, ни солидарности Тор достает только альфьи подавители, оставшиеся ещё с тех нескольких дней, когда у Локи была течка. И его пальцы, уже успевшие подхватить блистер, замирают сами собой. Когда должна быть следующая? Станет ли Локи вновь принимать травяную ванну? Из того, что Тор помнит о нем и его жизни, касающейся его здоровья, Локи сидит на подавителях, увеличивающих гормональное окно без присутствия течки. На четыре месяца? На полгода? Но, впрочем — все ли у него в порядке? В порядке ли он? Брок оставляет каждый из подобных вопросов без ответа, потому что он мудак, и Огун сделает сейчас, быть может, то же самое, но Тору мелочно хочется, чтобы он был зол на Локи достаточно, чтобы оказаться болтливее обычного. Чтобы по крайней мере рассказать о Фарбаути? Рассказать хоть что-нибудь из того, что Тор все ещё мог узнать о Локи напрямую так же, как не мог вовсе. У него не было слов, которые могли бы сопроводить собой любое приглашение на ужин. Пускай даже чувств было в сотни раз больше.       Уважение или симпатия, та самая влюбленность или настойчивое, зудящее где-то между лопаток прямо сейчас возбуждение… Прикасаться к нему и чувствовать, как он медленно, изнеженно и заинтересованно прикасается в ответ. Целовать его. Слышать, как он задушено стонет от удовольствия, или чувствовать, как сжимается, обхватывая его, Тора, член крепкой хваткой мышц. Поведя плечом бесполезным, совершенно не работающим, как должно, движением, Тор выдавливает на ладонь таблетку подавителя из блистера, кладет ее рядом с оставленной для Огуна кружкой. Уже оборачиваясь назад к аптечке, слышит новый виток чужой блевоты из ванной и почему-то именно в этот момент поправляет собственный, возбужденный член в брюках. Абсурдно. Остается разве что надеяться, что ему не придется выгонять Огуна силком из собственной квартиры и тот уйдёт поскорее сам. Но прежде — конечно же, ответит на вопрос.       О Фарбаути? Да хоть о чем-нибудь, чтобы только всех этих бесконечных вопросов стало на один или два меньше… Не собираясь превентивно размышлять, знает ли Огун необходимые ему ответы, Тор пихает блистер назад в пачку, пачку убирает в аптечку, а следом уже ее прячет назад в кухонный шкафчик. Оборачивается в сторону холодильника… К моменту, когда Огун заканчивает в ванной, трижды на всякий случай спуская воду в унитазе и вымывая руки, Тор успевает начать готовить ужин и даже успевает отправить Сенду сообщение о необходимости купить пригласительный на будущий благотворительный вечер Regenratio и разыскать ему пару на вечер. Мысль о том, насколько сомнительной может быть подобная идея, запаздывает с приездом ему в голову минут на пять, в то время как Сенд определенно является хорошим, грамотным секретарем.       Ему хватает пяти минут, чтобы зарезервировать пригласительный для оплаты в понедельник, чтобы выслать агентству запрос, а еще чтобы порадоваться — Фандралу, который купил свой пригласительный еще в начале недели, будет не так одиноко на этом благотворительном вечере.       Потому что Бальдр потащится вместе с ним? В том, чтобы отменить запрос агентству нет априори никакой сложности, но как только мысль о сомнительности уже принятого решения приходит Тору в голову, он слишком быстро понимает — из двух вариантов ни единый не является идеально хорошим. Появиться там, под натиском объективов папарацци, под руку с другим омегой или же появиться там в одиночку? Если вечер будет случайно испорчен кем-либо, с омегой под боком у него по крайней мере будет причина уехать раньше, чем вечер закончится, и между делом в чужих глазах сбросить на того омегу ответственность.       Подобный исход точно не является достаточно корректным. Но его привычность как будто бы ощущается необходимой — та самая привычность, что была в жизни Тора до знакомства с Локи. И то самое решение, что он принимает, быть может, слишком поспешно уже: чтобы ни у кого не возникло необходимости донимать его в очередной раз расспросами о том, где же его супруг, почему же они приехали по отдельности, почему же, почему же, почему же… Обручальное кольцо придется снять. Вопросы возникнут все равно. И донимать будут в любом случае. Уж получив от Сенда ответное сообщение, Тор смотрит на него с десяток секунд и решает просто оставить все таковым. А следом слышит, как где-то за его спиной по кафелю пола кухонной зоны поскрипывают ножки высокого стула. Бросает, ещё до того, как оборачивается:       — Подавители, — из-за этого мгновенно упускает возможность витиевато рассказать Огуну какой из незнакомых самому Тору ядов у того сегодня на ужин, но, впрочем… Лавовая волна. Вулканические испарения. Три яростных, взбешенных и раскаленных добела плевка магмы. Огуну ведь хватит этого? Закрыв диалог с Сендом и уже уходя мыслью в сторону смирения к тем, что Бальдр точно будет на благотворительном вечере и точно что-нибудь испортит, Тор откладывает телефон на столешницу. Наконец, оборачивается. И, конечное, усмехается: никакими словами, пожалуй, ему не удастся передать то, насколько шикарно Огун выглядит. Со злыми, будто бы даже обиженными глазами, с посеревшим лицом и недовольством среди хмурых бровей. Веселья Тора он не разделяет вовсе. Лишь напряженнее становится, когда Тор сплетает руки на груди и говорит: — На что ты рассчитывал, мне интересно…       Отнюдь не тот необходимый самому Тору ответ оказывается произнесен тут же:       — Хотя бы на твое благоразумие? — скептично, раздраженно и с минимальным заделом на желание любой той драки, которую прямо сейчас Огун не вывезет точно. У него подрагивают руки. И среди воспалённых, опухших от блевоты глаз все же существует — обида. Стоит ли спрашивать насколько по десятибалльной шкале он выглядит побитым щенком? Тор был сказал, на двенадцать, но что бы он ни сказал, не отменило бы той реальности, в которой они находились: Огун желал победить, Огун смог лишь зарваться, и нарваться на ответный удар, и проиграть, потому что фактически и априори Локи никогда не был одним из тех людей, с которыми можно было вести себя подобным образом.       Или к которым можно было приходить с любыми требованиями.       Не говоря уже о манипуляциях Огуна или все же о том обвинении, которое Локи бросает ему прямо в лицо словами о собственном папе? С ответной скептичностью вскинув бровь, Тор говорит:       — Он бы никогда не согласился и ты знаешь это. И я бы никогда не стал уговаривать его или подвергать подобной угрозе, — сталь появляется в его голосе сама собой. Вся она, что сидела где-то внутри с начала времен, но все же с момента, как Огун только начал рассказывать и про ЩИТ, и про всю столь великую необходимость… Это было придурью. Само предложение. Сама настойчивость. И вся невозможность выбора — никто не посмел бы забрать ее у самого Тора, но Локи не помыслили оставить и куска. Стоило ли радоваться, что он мог постоять за себя? Это вызывало столько же гордости, сколько большой, объемной злобы в сторону Огуна. Это было прямо здесь и прямо сейчас у Тора внутри. Оно же было и на глазах — та секунда, в которой Огун скривился, оттолкнул от себя в раздражении пустую кружку, а после отвернулся. Что собирался делать дальше с этой ситуацией? Ох, у Тора определенно было для него свое личное, почти инклюзивное предложение. — Я надеюсь, ты меня услышал, Огун.       Никто не посмеет рыпнуться. Никто не посмеет изъять что-то. Никто не посмеет напасть. Никто не посмеет — тронуть. У Тора на пальце все то же бесполезное прямо сейчас обручальное кольцо, которое он со скрипом согласится снять на несколько часов благотворительного вечера, а ещё Тор не то чтобы не в отношениях, скорее уж холост, но ни это, ни что-либо другое не имеет какой-либо вес, потому что — Локи. Или тот Фандрал, что в свое время заполняет именем Бальдра всю эту квартиру? Дорогое собственному сердцу имя Тор хранит, бережет и лишний раз не произносит попусту.       Поэтому отчасти Огун совершает ошибку слепой веры в то, что его нападение удастся и он найдет для себя поддержку.       Поэтому же — кивает, не поворачивая к Тору головы.       Он услышал. Он все понял. Если подобное повторится, у него будут много большие проблем, чем новая бешеная злоба Локи. Сам ведь их обоих успевает назвать хорошей командой, не так ли? А Стив в вечер прошедшей среды говорит, что у Атакующих сложные отношения с Защитниками. Стиву ещё явно предстоит очень многое узнать об этом мире, потому что по крайней мере у самого Тора прямо сейчас отношения очень простые — если потребуется его помощь, он приедет априори. Начнётся ли их история заново, успеет ли он подобрать слова и успеет ли произнеси их, а после получить на них согласие, получит ли отказ, что-то случится, что-то произойдет, время пройдёт… Это не клятва, не обещание, но вся это верность — у нее не будет срока годности, даже если наступит тот день, в которому Тору придется, наконец, снять обручальное кольцо и двинуться дальше.       Огун слышит его. Кивает. И раздраженно откинувшись на спинку стула, бормочет:       — Дарио так же сказал… Что б вас, — сквозь стиснутые зубы, сквозь все то будущее, в котором ему точно придется перед кем-то объясняться. Как это так Локи не будет участвовать? Про самого Тра в тех местах, где будет вестись этот разговор спросят вряд ли, потому что он априори является Защитником, но он же априори является тем, кто сможет хорошо работать в паре с Локи и его феромоном. Просто дополнение. Просто придаток. Просто хвост, следующий по пятам? Это не уязвляет вовсе и ни единой мысли сомнения в собственном отказе так и не возникает, но другая дразнит уже и сознание, и голосовые связки. Тор интересуется, потворствуя то ли себе, то ли своей злости на Огуна:       — Надо же… А ты не такой уж и одиночка, а? — надменность и легкое презрение добавляет в интонацию нарочно и, впрочем, по банальному неверию, что любая подобная подколка может собственным выстрелом попасть в десятку. Это ведь Огун, не так ли? Его личной жизни не существует. Информации о нем не существует. Он просто хорошо умеет выполнять собственную работу и точно выполнит ту, где ему придется лгать начальству, выстраивая заграждения по окружности самого существования Локи и всей его жизни. Но убивать себя, конечно же, не станет. А ещё неожиданно оборачивается к Тору с жестким, холодным прищуром глаз — тот бета, тот омега, тот альфа, о котором он упоминает с десяток секунд назад, оказывается не знакомым и даже не напарником. Что-то большее? Огун смотрит на фтора почти зверем, и тот пожимает плечами, без лишней сложности отказываясь: нападать ещё, вызнавать, участвовать и делать что-либо. Пусть личное будет личным… Даже у тех, кто временами неожиданно оказывается крайним подонком. Даже у тех, кто носит имя Огуна. Оглянувшись в сторону включённой плиты и готовящегося ужина, Тор интересуется будто бы между делом: — Что он имел в виду, говоря о Фарбаути?       Запаздывает. То время, что он тратит на подначку и на все прошлые собственные реплики, умещается ровно и порядочно там, где должно быть выставлено предупреждение о любой новой попытке рвануть в сторону Локи — на вопросы его не хватает. И Огун поднимается со стула преувеличенно спокойно, почти даже ровно становится подле стола. Бросает кратко и сухо:       — Тебя это не касается, — а после разворачивается в сторону выхода из квартиры. Уже обернувшись, Тор видит разве что его затылок да напряженную, отравленную лавовой волной походку. И соглашается, ладно, черт уже с ним, черт уже и с Броком, если у него будет возможность, он спросит об этом Локи сам — но кривится раздраженно все равно.       И все равно показывается вслед чужой спине язык. Будто по велению давно отжившей детской привычки… Огун ведь все равно уходит ни с чем? Самому Тору остается ужин, те два будущих выходных, что он проведет за работой или потратит на посиделки с Натаниелем, а ещё ему остается вся его жизнь, находящаяся на уровне восьмерки уверенности и качества. И впитавшийся в стены феромон Локи. Этим вечером и до самого благотворительного вечера Regeneratio он остается Тору тоже.       Нужных, важных и необходимых слов за это время, правда, придумать так и не удается. ~~~