Не нуждаясь в любви

~~~       — Ты уверен, что это грамотное, взвешенное решение? — закрыв за собой дверь пустующего уже которую неделю люкса, Тони нагоняет его в пару шагов и равняется с ним почти секунда в секунду, как произносит собственное, совершенно точно не нужное мирозданию слово. Успевает ли заразиться этой пиздливостью от того Брока, что приезжает на дежурство в EpoqueHotel этим вечером, или имеет подобную в собственном генетическом коде? Это начинается ещё где-то в том мгновении, минут пять назад, когда Тони заходит в люкс, чтобы сообщить о почти полностью собравшихся в холле гостях, и когда спрашивает его: почему, почему, почему Пеппер так радуется отсутствию необходимости произносить речь и в очередной раз хвастать переезд чужими глазами успехами, которых Regeneratio добилось не за прошедший месяц, но за пару лет собственного существования? Мир альф, существующий для альф. Мир альф, выстроенный для альф. На самом деле Тони, конечно же, просто волнуется, Тони о нем просто заботится и ему точно можно было бы просто найти десятки оправданий так же, как Огуну, только у Локи совершенно спонтанно появляется аллергия — на любые звуки, которые издаёт Тони. На само присутствия Огуна, который, конечно же, не умирает, не убивает себя и даже не увольняется. На сам факт существования их обоих и им подобных, вот на что у него появляется настойчивая, ничуть не удивительная аллергия, в то время как Тони вначале, пять минут назад услышав ответ на свой вопрос, напряженно поджимает, а теперь решает говорить… Как будто бы Локи настолько глуп, что не понимает рисков? Тони продолжает, не останавливая собственных шагов по коридору этажа отеля: — Сейчас ты по большей части держишься в тени, но как только они увидят тебя, как только они увидят лицо Regeneratio, им легче будет найти тебя.       Выискать информацию.       Добраться до личных данных.       Добраться до почты, номера телефона, адреса проживания, а после…       Из года в год со дня побега Фарбаути Regeneratio наращивает количество центров и развивается вряд ли широкими, но все же неумолимыми шагами, однако, так и остается обезличенным конструктом отчасти бесплатной, полностью благотворительной помощи, которая оказывается омегам. Их успевают возненавидеть уже за это, потому что на самом деле причин для ненависти всегда нужно много меньше, чем может показаться. К примеру, уязвленность эго? Митинги, требования закрыть их, обвинения в отмывании денег, которые не доходят до следственного комитета, хакерские атаки на сервера их мобильного приложения… Regeneratio продолжает выстаивать, будто неубиваемый бастион мира и безопасности. И на самом деле ничего не меняется.       Но со всеми собственными словами и попытками убедить, что много больше звучат мольбой не делать глупости, Тони запаздывает не на час и даже не на два. Локи принимает это решение ещё где-то среди подготовки к открытию центра для бет, Локи просто принимает это решение случайно и без единого акцента того внимания, что рассредоточивается по углам и так. Его бесплодие или Бальдр? Отсутствие звонка с неизвестного номера или три неофициальных центра для жертв экспериментов военного комплекса? Участие Regeneratio в июньской конференции в Париже оказывается привычно заявлено ещё за полгода до самой конференции и обозначается именем Пеппера, но обращаясь к нему с просьбой купить билет до Парижа на днях, Локи говорит чётко и понятно: два билета.       Один для него.       Другой — для Патрика, что поедет с ним в качестве охраны.       И именно это решение уже априори является много большей глупостью, чем показать лицо Regenratio публично и перед камерами папарацци, но о нем Тони, конечно, не заговаривает. Тони о нем и не знает вовсе, потому что оказывается изгнан из ближнего круга ещё в момент собственного возвращения в Бухарест среди середины февраля. Но все же Брок… Временами это ощущается и удручающим, и все же заебывающим, то насколько повсеместно этому ублюдку удается проникать одним лишь собственным существованием, но факт остается фактом: больше Пеппер не ездит на конференции вместе с прячущимся среди рядов присутствующих Локи, чтобы представлять Regenratio с трибуны в статусе главного помощника. Теперь на эти конференции будет ездить Локи. И Локи априори нуждается в сопровождении — том самом, на должность которого Огун мог бы подойти, но не подойдет уже никогда. Том самом, на должность которого Брок мог бы подойти, но Брок отказывается брать себе два дня отпуска в июне, потому что он мудак.       Ещё потому что прекрасно понимает, какая поднимется шумиха после того, как Локи появится на конференции.       Сможет ли Джек справиться с ней? Как бы Локи ни хотелось увеличить в собственных глазах все его навыки и умение контролировать группы быстрого реагирования, Брок определенно имеет больший стаж и больший запас стратегических вариантов отражения любого удара, который может быть нанесен. И Джек, конечно же, работает хорошо сейчас. И Джек, конечно же, будет хорошо работать в июне.       Присутствия любого малейшего шанса на то, что находящиеся в центрах омеги или беты могут пострадать, является достаточно, чтобы решение было принято. Чтобы ему пришлось согласиться с Броком.       И чтобы мирозданию не требовалось его согласие на данность — с ним поедет Патрика.       Ни о чем из этого Тони не заговаривает, потому что не знает вовсе. Действительно остается в Бухаресте, как и обещает. Действительно не проявляется назойливости — потому что чувствует, потому что видит или же потому что, наконец, понимает: все личное, что было между ними остается в прошлом в тот миг, когда правда о Фарбаути всплывает на поверхность, подобно дерьму. Здесь и сейчас, правда, ничто из этого не котируется, Локи же не предлагает этой темы для обсуждения — она находит его сама голосом Тони. Она находит его сама той мольбой не делать глупости, что звучит в его интонации.       Но Regeneratio необходимо лицо, потому-то они больше не являются сетью реабилитационных центров для омег. Они не смогут вернуться к этому уже никогда. Публичное открытие центра для бет и благотворительный вечер сегодня, афиширование открытия центра для альф в июне… Те пустые прятки, в которые он играет из года в год, остаются случайно за одной из тех дверей, что закрываются, потому что ничто и никогда не длится вечно. Лаувей, к примеру, умирает. И история, их с Тором история, заканчивается. А Бальдр — начинает ходить на группы. Что-то меняется? Regeneratio нуждается в лице так же, как весь мир нуждается в омегах, находящихся у власти и у той власти остающихся вопреки любому альфьему давлению, потому что ничто иное не имеет столько силы, как это. Видимость. Репрезентация. Пример подражания, пример стойкости, пример лидерства, пример, который становится поперек горла костью и указывает настойчивым ощущением злобы, ощущением омерзения или даже ненависти: ваша жизнь не в порядке.       Вашей жизни пришло время меняться и потому она нуждается в вас.       Тони, быть может, не понимает. Или Тони просто плевать, потому что он ссыкло. Не оборачиваясь к нему, Локи лишь кривит губы и достигает лифта, что находится за углом коридора, первым, но — кнопку нажать не успевает. Паршивая, поганая вежливость, что желает возвратить все вспять и отменить всю собственную вину, но никогда уже не сможет сделать этого, вот кто нажимает кнопку за него. И определенно к счастью лифта ждать не приходится. С момента приезда Тони на этаж тот не успевает уехать, двери открываются, а Локи — просто говорит.       Так же, как и Тони, верно? Они ведь всегда так делают? Они просто, просто, просто говорят и вовсе не давят, вовсе не пытаются переубедить, вовсе не скрывают важные детали, вовсе не пытаются забрать себе власть, забрать себе все, подчинить и изъять любую свободу.       Они просто говорят.       Локи просто отвечает:       — Боишься, что тебе придется бегать за мной по всему миру так же, как все эти годы ты бегал за Фарбаути, Тони? Хотя, подожди-ка… — ровная интонация, ровная спина, то ли монумент, то ли манускрипт лживого спокойствия и выдержки. Вот кем он является сейчас, вот кем он становится за полторы недели до этого. Тор участвует в становлении? Лишь Огун. И весь мир альф, для альф созданный, что много больше является обыденной игрой в покер, чем миром в действительности — тот, кто лучше держит лицо, с большей вероятностью заберёт себе всё, но никто всё равно не выживет. Высчитать чужие карты получится, и просчитаться в отношении того Огуна, что больше не посмеет прийти ни с единым предложение, окажется чрезвычайно просто. Делать подобного Локи не собирается. К тому же Regeneratio необходимо лицо? Лаувей умирает, ставки не уменьшаются и новая погань показывается из-под полы, заманивая к себе… У них есть власть и, желая разместить ее, они вряд ли заметят тот момент, когда им нужно будет остановиться, они продолжать, они будут давить — любая тайная организация будет таковой ровно до того самого дня, в котором будет рассекречена. Позиция главной роли в Regeneratio действительно выдвинет Локи под свет всех переполненных чужой ненавистью софитов и вместе с этим придаст его существованию ту важную весомость: его пропажа будет замечена и наделена оглаской. Любое его исчезновение, любое происшествие с его участием, любое на него нападение… Быть может, Тони беспокоится в действительности, быть может, он не так уж плох и вообще-то не стоит забывать о том, что они не все — такие. Лишь оправдания, оправдания, оправдания. Локи просто отвечает. И делает шаг, видя краем глаза мгновенно, как Тони дергается. В лифт следом за ним не заходит. Замирает на пороге и смотрит своими печальными, скорбными глазами, что умоляют: не делать, не делать, не делать этого с ним. Не говорить. Не произносить. Не бить его! Только ведь Локи и не бьет, верно? Он просто отвечает и, разворачиваясь уже посреди кабины лифта, дотягивается до кнопки первого этажа, жмёт на нее. Добавляет с пустым выражением и обезличенной интонацией: — Ты ведь бегал от него. Но так и не убежал.       Черный классический костюм. Накрахмаленная рубашка. И где-то под манжетом точно дорогие, заведенные на долгие годы часы. Тони выглядит побито все равно и даже рта раскрыть вновь не пытается. Бесшумно двери лифта смыкаются перед его лицом, отделяя их друг от друга — в этой метафоре нет ни единого смысла, потому что отвергнут Тони оказывается ещё среди середины февраля. Возвращен никогда не будет. Удивительно даже, как до сих пор не увольняет Локи нахуй с должности управляющего отелем, но, впрочем. Они ведь не все такие, а?       Локи позволяет себе выдохнуть, лишь когда лифт приходит в движение. Тянется вбок, к стене, точно помня — у него есть десяток секунд этой мелочной, жалкой передышки, а после ему придется выдержать час, ему придется выдержать два и даже все четыре. Ему придется произносить речь и отчитываться, чтобы доказать насколько существование и развитие Regeneratio необходимо? Это является отвратительным само по себе, потому что никто не желает ни открывать собственных глаз, ни смотреть в лицо фактам, ни выстраивать причинно-следственные связи, но — Regeneratio нужно лицо.       Эта нужда является настолько же важной, насколько в ближнем будущем окажется пагубной.       Он выдыхает. Откидывается плечом на стенку лифта, упирает ладонью в перекладину, оббегающую кабину по окружности. Десяток секунд спокойствия и тишины, но, впрочем, даже среди них нему не удается спастись от отвращения — Regeneratio нуждается в лице, а значит к тому лицу должно быть привлечено внимание. Но что может привлечь его лучше, чем омежье тело? Эта идея, та самая идея, которую он не обсуждает ни с кем вовсе, не нравится ему совершенно и является априори худшей из любых возможных, но мир альф, созданный для альф, и здесь не нужны ни дополнительные объяснения, ни любые иные слова. Тони приходит к нему в люкс, чтобы позвать его спуститься к почти собравшимся гостям, но прежде — замечает его внешний вид. Тони делает ему крайне уважительный комплимент.       Но от степени уважительности факты остаются банальными: черная, оттягивающая ткань той самой водолазки, которую он зарекся когда-то надевать вновь, оголяющие бока вырезы и тонкая серебристая нить цепочки, спускающаяся вдоль его спины… Это привлечёт внимание. Не та самая телесность, существенность которой для альфьего мира пуста, не личные качества и вряд ли достижения, но тело — априори.       Regeneratio ведь стоит того?       Локи отказывается размышлять об этом, что в предыдущие дни, что сегодня, уже собираясь выезжать из дома в EpoqueHotel. Он просто одевается. Просто вышвыривает те ряды цепочек, что надевает поверх водолазки в прошлый раз, в мусорку после получаса раздраженных попыток распутать их. Вместо этого находит иную и теперь его горло не крепко, словно пугливо обнимает тонкая цепь, что никогда не сможет его сдержать — она сбегает вдоль его позвонков, оплетая собою же его бока под поясом черных джинсов. И ему нужно продержаться час, ему нужно продержаться два, но на самом деле четыре, а ещё ему нужно будет произнести речь… Десяток свободных секунд мирного, переполненного тишиной одиночества он истрачивает на то, чтобы выдохнуть, перебрать кончиками пальцев собственные волосы и повести головой. Ничего, ничего, ничего страшного не должно случится, но, впрочем — поверить в это значит позволить себе попустительство за границей выживаемости.       Поверить в это значит позабыть, чем Regeneratio является и чего ради существует.       Поверить во что-то хорошее? Он становится ровнее за миг до того, как лифт замирает на первом этаже EpoqueHotel. Он равняет спину в ту секунду, когда раздается краткий перезвон. А после двери открываются…       Тор здесь.       И Локи не ищет его совершенно, но явной издевкой взгляд упирается именно в него, стоящего где-то среди заполненного светом холла отеля. Он улыбается самыми уголками губ, он подхватывает с подноса проходящего мимо официанта бокал, а после оборачивается в противоположную сторону, протягивая его тому омеге, что держит его под руку. Светловолосый, с мягкой улыбкой и почти незаметным макияжем, он точно произносит свою важную благодарность, но — Тор здесь. Тони забывает упомянуть об этом? Тони решает просто не говорить об этом?! Локи выкрадывает у всего десятка секунд движения лифта между этажами ещё одну и в ней замирает, чувствуя, как острый, почти болезненный штиль настигает его изнутри и вместе с кратким выдохом радости… Они смогут пересечься и поговорить? Ни в чем из этого нет смысла. Вещам свойственно иметь собственное окончание, будь то расторжение отношений или банальный износ материи.       Но все же Тор здесь.       Становится ли это лучшим, становится ли худшим из того, что может случиться — Локи не собирается походить к нему среди той секунды, на которую замирает, с непозволительной жадностью давно тоскующих глаз проходясь взглядом по всему альфе. Локи же так и не подходит. Но будто бы кто-то посмеет выдать ему свободу? Тор — да. И Стивен говорит из раз в раз среди всех первых сессий: другие. Те, которые отличаются. Те, которые принимают иные решения. Те, которые руководствуются не властью в первую очередь. Верить в их существование оказывается определенно не так просто, Тор же выглядит среди исходящей гулом голосов толпы почти привычно. Мягкие пряди уложенных золотистых волос, обыденная, спокойная улыбка и черный, классический костюм… На манжетах рубашки еле заметно мелькают запонки в виде волчьих голов. В плечах не ощущается ни напряжения, ни любого вида злобы, когда он покачивает головой в ответ на благодарность омеги, что принимает от него бокал.       Светловолосый омега, затянутый в жемчужную, заласканную ткань платья с рукавом на одно плечо.       Из агентства ли он, а, впрочем — у всех историй обязан быть конец, все вещи и дела когда-нибудь умирают. Не зависимо от того, существует ли ещё всё то хорошее, всё то настоящее? Локи вдыхает через мелочную, истрачиваемую впустую секунду времени — с нарочной медлительностью, потому как чужое присутствие уже приносит штиль напоминанием об иллюзии какой-то безопасности. Но оно же приносит и волнение. Подойти к нему и говорить с ним? Игнорировать его и сторониться? Иллюзия, иллюзия, иллюзия безопасности на самом деле является не такой уж ложью, потому что Локи все ещё достаточно отчетливо помнит тот вечер, в котором истрачивает не пять, но восемь минут на то, чтобы почти отстрелить и почти убить Огуна. На то, чтобы все-таки ответить своим отказом так громко и чётко, чтобы ни у кого не возникло сомнения.       Отказ прозвучал. Любые иные предложения будут заканчиваться чем-то более худшим, чем простреленное плечо или интоксикация феромоном Атакующего.       Но все же в том самом вечере, в тех самых восьми минутах существует не только Огун и забыть об этом не получается за все прошедшие полторы недели так же, как и прямо сейчас — в тот миг, когда Тор поднимает глаза и просачивается собственным взглядом меж чужих плеч и голов. Он смотрит вряд ли нарочно, он вряд ли даже ждёт, а все же… Благотворительный вечер устроенный Regeneratio и Regeneratio посвященный. Где ещё Локи должен быть в подобный час? Двери лифта открываются и он замирает на лишнюю секунду, цепляясь собственным взглядом за того Тора, что находит в холле EpoqueHotel, но время реальности всегда было и навсегда останется более скоротечным — секунда истекает. Сам Локи вдыхает во имя успокоения зародившейся щекотки волнения и делает шаг на выход из лифта.       Тор поднимает глаза не ради того, чтобы посмотреть именно на него — он делает именно это.       Смотрит в глаза. Смотрит слишком привычным языком фактов. А после мелко улыбается на уголок губ и покачивает головой, словно приветствуя. Вот и ты, вот и ты — мой старый-добрый друг… Любовник? Возлюбленный? Никто из них определенно не стремится к чему-то подобному на пересчет всех тех месяцев, за которые они становятся хорошей командой для жизни, и все же это случается с ними. И все же они опаздывают. Кем бы ни был тот красивый, светловолосый омега, находящийся подле Тора сейчас, был бы он из агентства, был ли он жителем чужого поднебесья теперь, Локи это не касается вовсе и, впрочем, не вызывает ни единого проблеска боли где-то внутри. Тор — в праве. Они — расходятся ещё в середине февраля.       И в середине мая, стоя посреди наряженной толпы зажравшихся, лицемерных богатеев, Тор мелко улыбается ему на уголок губ, а ещё кивает, а ещё приветствует, а ещё от единого его присутствия веет чуть большей безопасностью, чем даже от присутствия группы быстрого реагирования на парковке отеля.       Локи просто отводит собственный взгляд прочь, но от мелкой усмешки сдержать себя совершенно не пытается. Так же, как за весь оставшийся вечер, не пытается подойти к Тору ни единожды.       Но.       Мир альф, созданный для альф, не так ли? Пресловуто. Избито. И, быть может, даже заезженно, а все равно — если альфа желает, все всегда складывается ровно так, как ему хочется. Не то чтобы Тор действительно делает что-то подобное, не то чтобы именно ему подобное свойственно в столь же большой степени, как остальным — «но» является важной частью конструкции. «Но» становится ею в тот момент, когда в холле EpoqueHotel появляется то лицо зла, которое никто определенно точно не приглашает, которое никто не желает видеть.       А все же — мир альф. Созданный, созданный, созданный и возведенный. Пускай даже Локи ждёт происшествия, все начинается отнюдь не столь плохо. И за это определенно стоит отдать должное Огуну, что занимается подготовкой вечера на протяжении двух недель — Локи не отдает ему ничего. Чувствуя подле себя время от времени сопровождение взгляда Тора, он неспешно обходит холл, здоровается с гостями, то и дело задерживается подле одной из небольших групп пустого разговора ради. Мало кто в действительно признает в нем хозяина вечера и это определенно идет ему на благо, потому как привлекает много меньше внимания. Все ещё не сделанное официально заявление, но, впрочем, то самое заявление, что он делает ещё восемь с половиной месяцев назад Шмидту прямо в лицо… Отчего-то лишь этим вечером мыслит, как удивительно складывается: его реальная, подтвержденная причастность и все чужие умирающие догадки о нем, все это остается не тронутым голодными пастями газетчиков и журналистов. Тогда, в доме Хелла, и после того вечера инфоповода не случается, вероятно, благодаря ему.       И благодаря Тору, который забирает из чужих жадных рук карту памяти со всеми сделанными снимками — тоже.       Но сегодня… Сколь многим ему придется пожертвовать, чтобы Regeneratio могло обрести лицо? Эта жертва даст ему огласку. Эта огласка даст ему видимость и в случае его пропажи никто не сможет замолчать ее так, как замалчиваются из года в год пропажи сотен и тысяч других омег. Эта огласка выставит его на всеобщее обозрение много больше, чем было до. И Пеппер, конечно же, успевает порадовать за дни до этого, что ему не придется вновь произносить речь, и Пеппер, конечно же, радуется среди этого вечера, ведь — Локи выглядит чрезвычайно обворожительно.       Подмена понятий, подмена названий или любая иная, подпитывающая его раздражение неуместность, что являются частью реальности, остаются вне глаз Пеппера, Локи же пользуется собственной привилегией — он на работе. Ему нужно следить за залом, ему нужно следить за мельтешащими тут и там официантами, ему необходимо следить за тем Бальдром, что припирается вместе с Фандралом так, будто среди хоть единой, принадлежащей Локи территории ему ещё могут быть рады… Среди всей суеты прошлых дней Локи априори не забывает отдать Огуну приказ выслать Пепперу список гостей для перепроверки, но забывается все равно — Пеппер вне контекста. Что происходит, с кем происходит, кого можно пропустить через главные двери EpoqueHotel этим вечером, а кого пропускать нельзя ни в коем случае. Все начинается не столь плохо и присутствие Тора среди гостей привносит больше спокойствия, являясь лишь подтверждением живучести привычки. Все начинается не столь плохо и, даже замечая его неподалеку, Бальдр лишь отворачивается, легким, ненавязчивым движением поправляя пару прядей волос, забившихся под широкий ворот свободного кашемирового свитера.       Ему ведь идет? Локи видит, как он отворачивается, успевая помыслить о том, насколько все в действительности меняется и насколько же остается неизменным: он выхаживает меж гостей в одиночестве так же, как и на прошлых редких собственных выходах в свет. Чужие пустые разговоры вызывают раздражением напополам со скукой. Все, кому не лень, делают ему комплименты разной степени тактичности. Но никто — не подходит. Даже тот Тони, что спускается в холл почти через сорок минут, находит для себя Эдди Брока, главу гуманистической партии Румынии, в собеседники.       Самым главным ещё до начала является необходимость просто вытерпеть все четыре часа благотворительного вечера. Самым важным остается это же. Спокойствие. Как можно менее лживые в собственной искренности улыбки. Поддержка пустых разговоров. Его работа этим вечером — выглядит так; и Локи придерживается вежливости, и Локи отвлекается вновь и вновь на присмотр за официантами, мельтешащими по залу и выносящими на фуршетный стол закуски, и Локи старается не выискивать Тора взглядом… Хотя бы не чаще, чем каждый десяток минут. Хотя бы так, но, впрочем — каждый раз, когда пытается будто между делом найти, лишь вновь и вновь натыкается на ответный взгляд и мелкую, добродушную улыбку губ.       До момента, в котором не находит.       Тор уходит куда-то, Тор пропадает из зрительного поля, Локи же не крутит головой в суматохе необходимости разыскать его — не находит все равно. Но того омегу, который приходит вместе с ним, замечает. Тот омега стоит в компании нескольких омег, бет и альф, вежливо улыбается в ответ на чью-то фразу. Его красоты, лучистой, почти нарочитой, не заметить совершенно не удается, но вместо любой, вероятно, необходимой ревности или злобы она вызывает лишь легкую печаль. Тот самый мир альф, из которого не сбежать… Им остается погибать, адаптировавшись. Им остается погибать среди попыток биться. Но погибать — остается в любом случае.       Настолько же, насколько среди мыслей и чувств не разыскивается ревности. Привычка по Тору жива, она живее всех живых, а только… Эта история кончилась. Как и все то настоящее, как и все то хорошее. Пройдёт несколько месяцев или год, или несколько лет, и новость об очередном браке Тора Одинсона разлетится по полосам желтых газет. Самое важное — чтобы новый омега, который будет с ним, не был очередным Джейном. Самое необходимое — дождаться, и выждать, и пережить все то время, которое привычка по нему ещё будет жива.       И Локи ждёт. И Локи выжидает. И Локи проживает ее насквозь. В очередной раз повернув голову, взглядом Тора не разыскивает, но вместо переживания любого волнения или покрывающего внутренности дрожью ужаса, лишь обращает собственное внимание к фуршетным столам. Минуты благотворительного вечера истекают неспешно и быстро одновременно, будто желая выломать саму концепцию времени. Час проходит сам собой. Ещё половина — мелькает мимо глаз. Он успевает поприветствовать всех, кроме разве что тех, с кем не имеет желания говорить… Тор хотел бы поужинать с ним?       У всего есть свойство заканчиваться.       Некоторым вещам не дано случиться никогда, как бы желанны они ни были.       И у всего, всего, всего есть свойство… Если, конечно, оно не является злом или лицом того зла. Альфий мир. Мир власти и жестокости. Позавчера или около того дня Локи отправляет Пепперу на проверку список гостей, потому как среди его собственных дел не находится места — это называется делегирование. Оно редко бывает губительным. Оно вообще-то чрезвычайно необходимо. А Пеппер точно имеет в собственных руках высокого уровня профессионализм, но ни его, ни чего-либо не будет достаточно никогда до момента, пока Пеппер не начнёт смотреть фактам в лицо.       В мире альф, созданном для альф, продаётся все и мира там нет.       В реальности — Regeneratio не продаётся и никогда продаваться не станет.       — Сколько раз говорил, белый тебе не идет. Ты в нем всегда выглядишь, как уродливый мертвец, — голос зла, лицо зла, все то, что является присущим злу, а ещё, конечно же, высокий рост и черный, черный, черный волос, являющийся жестким и на вид, и точно на любое прикосновение. Локи слышит его голос, ещё за десяток шагов до, пока неспешно движется от одного края фуршетного стола к другому. Его взгляд пробегается по мелким, незначительным закускам, по бокалом с шампанским, стоящим тут и там неслышно шипящими, пузырящимися кучками. И голос не привлекает внимания собственным звуком вовсе — обыденный, сухой и жесткий альфий голос. В том, чтобы услышать его в любой момент времени, никогда не будет исключительности. Отсутствие мягкости мира в нем — привычная часть мира альф. А все же слова… Слова Локи замечает сразу же, замирает на новом шаге, цепляясь взглядом за один из бокалов с шампанским. Через сколько ему нужно будет взять подобный в руки и начать произносить речь? Где-то на противоположной стороне холла отеля и за окнами на Бухарест успевает опуститься слишком темный, будто бы вовсе не майский вечер. Где-то среди холла Тор, быть может, успевает вернуться к тому омеге, с которым приходит.       Regeneratio ведь не рассылает приглашений? Каждый билет обязан быть оплачен, все деньги с них — пойдут на поддержку реабилитационных центров и развитие того нового центра для бет, что они открывают пару недель назад. А значит Тор узнает о благотворительном вечере сам, а значит Тор покупает возможность присутствовать… Мыслить об этом не имеет смысла. Мыслить о чем-либо оказывается чрезвычайно сложно, когда голос зла говорит, и вбивает интонацией свои слова в пол, будто широкие, металлические сваи, и плюется ядом, прожигающим плоть. Так и замерев подле фуршетного стола, Локи поднимает глаза вперёд, вдоль него, и вначале видит — черный волос цвета воронова крыла. Жесткий на взгляд. Жесткий на прикосновение. И высокий, сухощавый альфа, которому он принадлежит. Если заглянуть ему в лицо и добавить несколько мимических возрастных морщин, то он будет слишком непозволительно похож.       На то самое зло, что никогда не следует правилам смертности всего существующего?       — Тим… Что ты делаешь здесь… — ни в чем из происходящего удача не участвует, пускай даже им всем определённо везет, потому что кроме них обоих да Локи рядом с фуршетным столом никого нет. Кроме кучек из неслышно шипящих, пузырящихся бокалов с шампанским? Это стекло бьется чрезвычайно легко, стол же тянется вдоль внутренней несущей стены помещения. В десяти шагах впереди стоит Тим. В трех шагах перед ним — замирает медленно белеющий Бальдр. Реакция его кожного покрова на ту ситуацию, что является не попустительством, не безответственностью, но точно чьей-то глупость, не может идти ему или не идти, в то время как мир альф трактует правила всегда и в любых обстоятельствах. Красивые, милые и улыбающиеся. Идеальные. Удовлетворяющие то ли социальный конструкт требований, то ли альфье эго.       Свитер на Бальдре мягкий, изнеженно-светлый и с широким, мягким горлом — его цвет настолько же невинный, насколько уродливо все то, что под тем цветом прячется. Шрамы на затылке? Ещё не успевшие сойти гематомы? Локи не собирается подходить к нему так же, как не собирается разговаривать с ним, но бездарным, бездумным движением все равно проходится по нему взглядом, цепляясь им и за белые носы сапог, и за шелковые, легкие брюки. Тоже светлые, кремовые. Невинные или невиновные?       Тим говорит:       — Видимо, пришел в очередной раз посмотреть на то, какое ты ничтожество… — и лица его разглядеть не удается. Он стоит спиной. На нем идеально сидит — классический костюм верховенства и власти. Привилегированная территория быть выше всех остальных, это подарок, которым наделяют не тех, кто хорошо себя ведет, но тех, чей хромосомный набор является подходящим. Альфий мир! Тим кривится точно, потому что его голос зла звучит именно так, а ещё покачивает головой и ленивым движением отпивает немного шампанского из своего бокала. Локи — просто забывает заранее попросить Огуна налить именно в этот бокал яда. Бездарное упущение случается. Недосмотр Пеппера, в котором его нелепо винить, происходит уже. Пускай и даже до того, как Тим говорит: — Меня пригласили. Владелец Regeneratio мой старый друг.       Это звучит настолько нелепо, что Локи чувствует, как изнутри дергает искренним смехом. Regeneratio — не продаётся. Regeneratio — не продавалось никогда и никогда не будет. Поменьше этих зубодробящих социальных реклам? Поменьше шумихи? Потише звук? Однажды, одиннадцать лет назад, Тони приезжает к нему в школу Трояна Лалеску, отдает лживые письма, отдает множество лживых слов, не рассказывает о побеге Фарбаути, но говорит все равно — у него во владении есть сеть реабилитационных центров, которые Локи завещал Фарбаути. Если Локи хочет, то после восемнадцати… Локи забирает себе власть над ними в четырнадцать. Пересматривает бюджет, находит новые возможности получать благотворительные взносы, открывает новые центры, проводит новые акции и закупает рекламу на городках баннерах, растягивая на метры изображения побоев и жестокости, чтобы привлечь внимание. Ещё — организует группы быстрого реагирования. Ещё — отказывается продаваться, уходить, бежать, спасаться и делать именно то, что является ничуть не менее губительной адаптацией, чем любая борьба. Мир альф! А Regeneratio — не продается все равно. И никогда продаваться не будет. И Тим лжет настолько по-ублюдски нагло, что с этого впору расхохотаться, только в Бальдре смеха не находится. Бальдр говорит:       — Это ложь, ты… Ты лжешь, тебя бы никогда не пригласили… — и интонация его голоса остается все столь же покрытой дрожью, и взгляд остается поверх лица Тима. Пока сам Локи оглядывается быстрым движением и глаз, и головы, но попытка прочесать холл отеля не дает ничего. Среди всех чужих голов не находится той самой светловолосой макушки Фандрала, которая сейчас явно была бы чрезвычайно к месту, к примеру, прямо здесь. Прямо вот тут. В той самой точке, где Локи раздраженно сжимает зубы — снова вмешиваться, снова принимать участие, снова спасать… Где здесь хотя бы в единой точке содержится вина Бальдра, кто виноват на самом деле и что делать с этим теперь? Порочный круг знакомства с ним является горящим колесом, что катится с бесконечной горы с невероятной скоростью.       Оно не остановится никогда. И след за ним пылает болезненным пламенем.       Тим говорит:       — Но местечко он явно мог выбрать получше, чем этот паршивый отель… Я слышал, всю эту срань обустроил твой брат, а, Баль, — и он говорит правду, и он лжет, Локи же удается отделять одно от другого, а Фандрала разыскать глазами так и не получается. Его рука уже тянется сама собой к засунутому в задний карман джинс телефону, его голова уже возвращается назад… Взгляд находит Бальдра вместо Фандрала, а ещё находит его большие, полные жестокого, крошащего внутренности ужаса глаза. Пока Локи удается, удается, удается отделять одно от другого, Бальдр остается тем, кто знает — Regeneratio принадлежит Локи. И Тим никогда не врет. В действительности? Вероятно, все это можно будет после назвать ошибкой сбора информации, вероятно, это уже не стоит называть никак, Тим же является отборным, лживым куском дерьма и вряд ли вообще знает, кто действительно является главой Regeneratio. Но он лжет — забирает власть. Но он лжет — становится в позицию силы, накрывая весь мирок Бальдра, мал тот или велик, собственной ладонью от единого края до другого. Куда бы тот ни пошел, куда бы ни пытался бежать… Мир альф, созданный для альф, есть петля Мебиуса. Не лента. Петля для чужих, неугодных социальному конструкту голов. — Я уже сказал мистеру Старку, чтобы он принял меры, потому что подобная организация совершенно никуда не годится. У вас это семейное, не так ли? Два паршивых, бесполезных отродья.       Какие-то оскорбления, какая-то привычная мерзость… Обращать на нее внимания не имеет смысл, потому как она вовсе не откликается внутри — в отличие от перетянутого ужасом взгляда Бальдра. Что есть правда, где кроется ложь и действительно ли Локи мог бы, мог бы, мог бы знаться с кем-то вроде Тима? В глазах Бальдра отсутствуют ответы на все эти и все подобные вопросы, в то время как внимание отдается Тиму безраздельно — угроза безопасности. Угроза какой-то паршивой новой жизни, которую ему дает первый открытый Regenratio реабилитационный центр для бет, или тот же Фандрал, или что-то иное.       Локи не собирается вмешиваться, уже дотягиваясь до телефона. Локи же слышит, как дрожаще звучит:       — Прекрати…       Но собственного первого шага в сторону спины Тима не замечает. Автоматическая, автоматическая, автоматическая выученная реакция — если поступает уведомление, группа быстрого реагирования выезжает сразу же. Без промедления. Без перепроверки. Им остается лишь спешка и разбирательства уже на месте, но, впрочем, в редком процессе случаев те разбирательства являются необходимостью, в то время как беты всегда знают, в время как омеги всегда знают… По чьей вине? У Бальдра в кратком, напуганном и остолбеневшем отказе дергается голова, Локи же мыслит — его не должно было быть здесь. Ни у этого стола, ни вообще в этом здании, ни вообще на этом вечере.       А в бокале Тима должен был быть яд.       Но все не сделанное в прошлом сейчас могло быть лишь отдано откуп сожалениям. Насколько они были уместны в действительности? Не говорить с Бальдром, не встречаться с ним, не соприкасаться с ним никогда больше — его нужно уводить отсюда прямо сейчас. Не зависимо от того, что уже запланировал Тим и что собирается сделать через миг или два, Бальдра нужно уводить, потому что его глаза выглядят именно так. И вместе с этим кратко, еле заметно мигают багровой искрой. Какие перспективы светят ярко всем присутствующим, если Разведчик применит феромон? Это станет провокацией для альфы и только, но это же является худшим и хуже этого не может быть ничего. Локи просто вытаскивает телефон, не замечая, как его тело само собой приходит в движение, отвергая все ценности и всю их гордость нежелания соприкасаться с Бальдром обыденной малостью — угроза уже здесь. Бальдра надо уводить. Группа быстрого реагирования, выданная на поруки Броку этим вечером, находится на парковке и они должны быть вызваны.       Но Тим говорит:       — Я, конечно, не стал настаивать, чтобы его увольняли. Омега все-таки… На лицо паскудный, конечно, но задница у него неплохая, — вопреки каждой просьбе остановиться, вопреки каждому требованию и всем тем словам, что Бальдр произносит негромко, но достаточно слышно. Локи, вот к примеру, слышит его, даже находясь шагов за двенадцать до. Тиму — нет никакого дела, потому что он говорит не ради диалога, а ради того, чтобы сказать. Какие-то оскорбления. Какая-то привычная мерзость. Ни единое из его слов не трогает Локи и тем более не трогает так, как само его присутствие прибивает Бальдра к полу на едином месте отсутствия любого движения. Шоколадные, карие глаза затапливает ужас и в том водном пространстве уже мелькает, уже начинает искриться багровая, багровая, багровая искра. Тим не замечает. Лишь поднимает собственный бокал, будто произнося тост, который никто не желает слышать, и добавляет: — Надо будет разыскать его после. Он всяк получше будет, чем такая бесполезная дрянь, как ты. Хотя, судя по организации этого балагана, вы с ним явно очень похожи, — а после пьет. За здравие власти. За счастье власти. За богатство — жестокости. Локи снимает блокировку с телефона, опускает глаза на миг, уже находя приложения контактов. Второй шаг, третий шаг и каждый из тех, что обращаются почти пятью целыми… Его передергивает резким, физическим импульсом омерзения и той угрозой, что выплескивается высокой волной за пределы существования Бальдра — она направляется в его сторону. Тим — жаждет мести за то потерянное тело, которым обладал из года в год. Просто тело. Просто трофей. Можно кусать, можно бить, можно и нужно властвовать. В каком-то абсурдном неверии в реальность этого устремления тронуть его Бальдру в отместку, Локи вскидывает к Тиму глаза на миг, Локи не успевает нажать на контакт Брока вызова ради. Локи успевает услышать, как звучит: — Он такой же трусливый тупица, как и…       Резвая, жестокая волна невидимого цунами, прокатывается по всему холлу слишком знакомым феромоном тут же. И Бальдр дергается весь. Его лицо искажается немыслимым, яростным гневом, заполненные ужасом, уже влажные от соли слез глаза загораются ярким, багровым свечением, той самой крови… Она ведь не прольется? Разведчики не имеют боевой мощи в собственно феромоне и это является фактом, и это отличает их от Защитников, и это отличает их от Атакующих, но как будто бы хоть единожды в жизни Бальдру требовалось соблюдать любые существующие условности. Он хочет себе лошадь дорогой породы — он получает конюшню с несколькими подобными. Он хочет себе работу — он получает именно ту, что ему необходима. Сейчас взрывается что феромоном, что острым, режущим слух собственной громкостью криком:       — Остановись!       Локи стопорится в собственном шаге, чувствуя, как болезный спазм среди груди становится последствием чужого удара, чувствуя, как нервные пучки среди головного мозга закорачивает — ему нельзя двигаться. Он должен остановиться здесь. Он должен стоят. Сквозь резко вскинувшийся шум крови в ушах, он слышит, как гул голосов гостей вечера смолкает — будто кто-то просто выключает радио. Выключает легкую, играющую фоном музыку. Выключает все звуки в принципе. Разве что резвый, смеющийся звон гремит в пяти шагах перед ним на весь зал.       Это Тим. Он роняет собственный пустой бокал. Он замирает тоже. Ничего не ответит? Локи забывает, что значит дышать полной грудью, и смотрит лишь на Бальдра, но видит все равно как вместе с ним самим останавливается весь холл. Никто не поворачивает головы. Кто-то вряд ли даже видит, что происходит. Но каждый — точно чувствует.       Смрад побелки и плесени, что плотнеет в воздухе через мгновение после того, как взрывается в нем же, разлетаясь прочь от Бальдра во все стороны.       Феромон Лаувейя? Оба. И первичный, и фоновый, но ни единый Разведчик не имеет, не имеет, не имеет при себе боевой мощи любого вида. Они могут прятаться. Они могут скрываться. Они могут… Чем Бальдр пахнет на самом деле? Бальдр всегда пахнет по разному. Он любит парфюмы, он любит синтетические феромоны, пускай даже никогда не говорит об этом вслух, а, впрочем — в какой момент Локи действительно мыслит, что Бальдр любит их? Это как будто бы является данностью, тот факт, что от Бальдра всегда пахнет хорошо, пахнет как угодно и редко когда тот запах повторяется.       Сейчас — от него пахнет Лаувейем. Много сильнее, чем от Тюра временами пахнет побелкой, помимо присущего ему запах вулканических испарений. Много хуже, чем от Бюлейста изредка пахнет то ли книжной печатью, то плесневелой библиотекой, помимо слишком характерного ему запаха какао-бобов. Они двое, те самые старшие, те самые альфы, делят родительские запахи пополам, в то время как Локи забирает себе оба запаха Фарбаути и отчего-то ни единожды не задумывается достаточно сосредоточенно — что достаётся Бальдру? Душное, запертое и сырое помещение каменных стен, покрытых пушком разросшейся по стенам плесени. Без единого проблеска света. С полом, выбеленным той пылью побелки, что осыпается с потолка. Где находится дверь, где искать выход и как громко необходимо кричать, чтобы отсюда выбраться… Бальдр не выбирается. Бальдр является этим местом, сейчас же напуганно, озлобленно и больно все так же смотрит Тиму прямо в глаза, чеканя оскаленные слова:       — Не смей. Трогать. Моего брата. Ты…! — его глаза наполняются слезами ещё мгновения назад, ещё среди тех секунд, в которых Локи достаёт телефон осознанно и неосознанно начинает идти. Не вмешиваться, не говорить с ним, не соприкасаться с ним никогда больше, но — увести его, забрать его, защитить его и спасти. Не позволить кому-либо тронуть его. Никому не позволить вновь задеть его каштановые кудри ледяным пистолетным дулом. Дурной, столь сильно влюбленный в альф и неугомонный бета… Локи желает оглядеть холл, Локи нуждается в том, чтобы все же коснуться пальцем экрана собственного телефона и вызвонить, вызвонить, вызвонить Брока вместе с остальными альфами из группы быстрого реагирования, что ждут на парковке любой подобной ситуации — для этого они приезжают. Но не ради этой ситуации вовсе Локи делегирует проверку списка гостей Пепперу. Тот априори справляется, но отсутствие у него важной информации решает сыграть с ними со всеми в жестокую игру. Побелка или плесень? Плесень или побелка? Дышать полной грудью не удается вовсе, Бальдр же отшатывается от Тима прочь на единый шаг, увеличивая дистанцию между ними до трех подобных, но — он не уйдёт. Не имея возможности ни двинуться, ни двинуть глазными яблоками и посмотреть в иное место, Локи видит выражение его лица, уже чувствуя: Бальдр не уйдёт сам. Бальдр кричит: — Ты жестокое, омерзительное чудовище, не смей… Ты… Он бы никогда не пригласил сюда такого, как ты! Он самый умный и храбрый из всех, кого я знаю, и он никогда не стал бы терпеть тебя! — вся злость на него, вся злоба на его неугомонность, на его согласие на меньшее, на него всего вот такого, но не такого вовсе — Локи смотрит на Бальдра, чувствуя, как изнутри скручивает тяжелой, жестокой беспомощностью. Она, знакомая слишком и более чем достаточно за все прошлые годы его жизни, объявляется сейчас много сильнее, чем когда-либо, провоцируя лишь единую необходимость: подойти. Отвлечь его. Успокоить его. Забрать, забрать, забрать его, кричащего и уже обливающегося озлобленными, больными слезами ужаса. Что значит для него увидеть Тима здесь, но много важнее — сколь многое в действительности требуется Бальдру, чтобы добраться до реабилитационного центра и записаться на групповую терапию? Среди жизни самого Локи не существует концепции везения, но все же Видар уже мертв. И Шмидт мертв тоже. И мертв даже Джейн, а все равно их отсутствие в мире живых не убивает глубинного, жестокого понимания… Бальдр дергается всем телом, оставаясь единой движимой точкой во всем замершем вне времени холле EpoqueHotel, вскидывает руку, указывая на Тима и выдыхает с озлобленным рыком: эту самозащиту провоцирует не слово о нем, но слово о том, что он будет защищать до конца собственной жизни. Этим словом является Локи. Простить ли Бальдра за это? Перестать злиться на него и всю его не совместимую с жизнью неугомонность за это? Подойти к нему. Отвлечь его. Обнять его и спрятать, и скрыть, и забрать прочь из этих обстоятельств, где его горящий багровым светом глаз уже рыдает, прозрачными каплями слез заселяя ему щеки. Локи не может ничего из этого, чувствуя почти интуитивно: экран телефона гаснет и блокируется. Он не может двинуться. Пораженное чужим феромоном сознание под руку с нервами блокирует любое мышечное движение. Моргать — удается; но любая мысль о том, чтобы применить собственный феромон находится настолько далеко, что дотянуться до нее не получается ни случайно, ни намерено. Ему сказали остановиться — он останавливается, потому что чужое слово имеет вес много больший, чем что-либо иное. Чужое слово имеет абсолютную, вовсе не похожую на любую альфью власть. Разведчик? Априори, и он подменяет понятия, и он выставляет себя собственным феромоном на пьедестал для любого из тех, кто с тем феромоном знакомится. С настоящим первичным, с настоящим фоновым или с каждым из тех суррогатов, что может воссоздавать тело Бальдра? Это вряд ли имеет значение. Реальность трактует сама себя фактами — Локи может моргать, но любое иное движение оказывается недоступным. В пяти шагах от него не может двинуться стоящий к нему спиной Тим. Ещё в трех шагах перед Тимом Бальдр остается единой живой, движущейся точкой. И он кричит, обливаясь слезами и заселяя их каплями грудь собственного, изнеженно-светлого свитера: — Но ты… Я сказал тебе оставить меня в покое, я сказал тебе, что я больше не хочу видеть тебя, и ты пришел все равно! Что ты сделал со мной, а?! Что ты посмел сделать?! — малыш-Бальдр, малютка-Бальдр, говорливый маленький бета, который остается запертым посреди душного, запертого и сырого подвала. Благодаря ли побегу Фарбаути? Благодаря игнорированию и отчуждению Лаувейя? Благодарить кого-либо не имеет смысла да, впрочем, уже и поздно. Остается разве что смотреть, но вовсе не так, как в любом из прошлых разов Локи смотрел и наблюдал: вот она жизнь Бальдра и она выглядит так. И Тим оказывается выбран вновь и вновь. И дурная неугомонность, что не может быть обозвана отсутствием интеллекта, вновь и вновь приносит неприятности. Где сейчас одна из них, а? Где Фандрал? Ни повернуть головы, ни вызвонить Брока, ни хотя бы рвануть вперёд… Локи остается стоять, еле дыша какими-то из тех мышц, что ещё могут двигаться — смогут и дальше, потому что Бальдр не собирается никого убивать. Его феромон будет плотнеть, его крик будет звучать, его движения будут оставаться теми едиными, что существуют в холле, но он ведь не станет… Он закрывает глаза и жмурит их, поджимая губы в необходимости сдержать рвущееся наружу рыдание, а после раскрывает их вновь и в тех его горящих багровым цветом глазах, в тех пружинках его кудрей, и даже в том изнеженно-светлом высоком вороте свитера Локи видит — Бальдр не уйдёт. Бальдр останется здесь. Бальдр никогда и никому не позволит причинить ему вред, и в прошлый раз ради этого берет с Бюлейста обещание, но Бюлейст в таких вещах оказывается продажен ничуть не меньше Тюра, а Тим уже говорит, говорит, говорит… И Бальдр просто отвечает ему еле слышно: — Возьми нож, Тим, — на краткий миг и до того, как звучит имя, Локи ощущает слишком явственный позыв развернуться лицом к фуршетному столу, а после найти необходимое. Вот она, абсолютная власть. И к ней не находится ни единого вопроса. И она же лжет собственным присутствием о том, что никому вовсе не навредит. Он ведь просто баловень, а? Этот самый Бальдр… Он любит веселиться, он любит альф, он не является глупцом, но глупости делать любит точно и лишь веселья ради. Непосредственный, ветреный, покоренный искусством любого вида до глубин собственного нутра. Его картины, или его выставки, или весь стиль его одежды. Сейчас на нем изнежено-светлый свитер и атласные, струящиеся к полу брюки кремового цвета. Делает ли Фандрал ему хотя бы единый комплимент? Локи смотрит, и смотрит, и не имеет ни единой возможности отвернуться прочь, уже видя, как среди глаз Бальдра пылает и горит багровым светом его собственное переживание середины февраля — никто не посмеет тронуть, никто не посмеет коснуться, никто не посмеет навредить. В каких бы отношениях они ни находились и даже через десятки лет Бальдр будет вновь и вновь врываться в его жизнь так же, как врывается в сентябре в квартиру Тора, только слыша в телефонном разговоре, что Локи находится в опасности. В каких бы отношениях они ни находились и даже через десятки лет… Реабилитационный центр для бет в качестве предложения о собственной, но косвенной помощи. И его, Локи, приезд в частную клинику, и каждое из его слов, требующих, требующих, требующих, наконец, очнуться до момента, пока не стало поздно и пока ему не пришлось — не приходить на похороны. Пропускать их. Не видеть уложенного в гроб тела, которое никогда больше не поправит собственные каштановые пружинящие кудри и никогда не произнесет это бесконечно заебывающее «Локи-Доки». Любить его без боли издалека не получается так же, как не получается и вблизи к нему, так же, как любить его без боли просто, но отказаться от него навсегда, и навечно, и с концами — невозможно. Бросить его без помощи. Бросить его просто. Или бросить прямо сейчас? Имя звучит сразу же после того, что лучше всего будет назвать приказом, но Тим двигается слишком медленно, Тим точно сопротивляется, забываясь: когда это случается, они всегда знают, кто виноват. Они всегда знают, с кого все началось. И на самом деле они не желают ни воевать, ни убивать, но прямо здесь и прямо сейчас Бальдр — никуда больше не уйдёт. Прямо здесь и прямо сейчас Бальдр рявкает, заполняя все помещение эхом лязга собственного голоса: — Я сказал, бери блядский нож, Тим!       Локи не может выдохнуть полной грудью, потому что полной грудью не дышит. Локи просто остается стоять и смотреть среди отсутствия любой возможности сделать хоть что-нибудь. Локи просто остается мыслить: подойти. Отвлечь Бальдра. Увести его. Забрать его отсюда. Защитить его и не позволить никому ему навредить.       Не позволить ему — навредить себе. ~~~       — Ты не будешь подходить к нему? — голос Фандрала раздается поверх звука льющейся мочи секунд за пять до того, как Тор все же доходит до раковины и включает воду, но, впрочем, ничего особо удивительного не случается. Та самая привычка произносить вслух страшные, страшные, страшные вещи, не так ли? Она не ранит сейчас настолько жестоко, насколько ранила среди начала весны, и в общем-то не ранит вовсе. Тор лишь морщится между делом, все же включает воду.       Головой покачивает больше для себя, чем для того Фандрала, что продолжает ссать так, будто у него вместо мочевого пузыря сотня столитровых канистр, потому что запершийся в туалетной кабинете Фандрал его не видит. Потому что запершийся в той самой кабинке где-то у Тора за спиной Фандрал произносит, произносит, произносит страшные вещи? Аккуратным движением подтянув рукава пиджака чуть выше, Тор дотягивается до коробки с жидким мылом, выдавливает немного себе на ладонь и откликается:       — Я не знаю, что ему сказать, Фан, — без лжи и без крика. Спокойно. Размеренно. Его жизнь, что находится в полном порядке, остается на своей зарезервированной восьмерке качества — тот лавовый феромон, которым Локи заселяет его квартиру, выветривается окончательно ещё половину недели назад. Ничего больше не случается. Ход времени продолжается. Самые важные, краткие и понятные слова — отказываются приходить. Быть может, он просто плохо думает или плохо старается? На самом деле он не старается вовсе. Катается между домом и работой, вечер прошлой пятницы отдает Стиву, на прошедших выходных приглашает к себе Натаниеля и Фандрала, а ещё соглашается пригласить Бальдра по просьбе Фандрала. Первый час этой сомнительной вечеринки выходит неловким даже в большей степени, чем вся их с Локи фальшивая свадьба, но до того, как Бальдр сбегает прочь, у него получается вроде бы даже найти общий язык с Натаниелем. Это хорошо? Что из всего происходящего является хорошим в действительности? Бальдр уезжает через час после того, как приходит, ссылаясь на головную боль и не произнося вслух того, что Тор видит по его глазам слишком отчетливо — меж стен поднебесья все ещё еле заметно пахнет лавовой волной. Меж стен поднебесья за дни до прихода Бальдра успела поприсутствовать магма. Ушла так же, как и он, но отнюдь не бежала. Ушла, не оставив за собой… Ничего? Звук мочи стихает сам собой, успевая замениться шорохом костюмной ткани и лязгом пряжки ремня. Тор добавляет чуть тише: — Вот когда придумаю, тогда и…       Тех самых страшных, больных и уродливых вещей больше не существует в реальности, только монополия на то, чтобы произносить то ли их, то ли глупости, остается в руках Фандрала все равно. Отвечает он, правда, не сразу. Одевается, застегивает ширинку, поправляет рубашку и пиджак. Тор успевает между делом и среди движений собственных рук покоситься на часы, Тор даже успевает поморщиться — из примерных трех или четырех, отведенных на этот вечер, ему остается ещё полтора или два с половиной. Очередной светский вечер. Очередные ненужные разговоры о пустом и бесполезные бреши в диалогах, где точно можно было бы разместить и саморекламу, и самовосхваление. В этот раз ему, правда, везет много больше, чем в предыдущие, вероятно, потому что Сенд оказывается много более профессионален, чем… Тот, прошлый его секретарь. Тот омега, которого звали… Имени вспомнить в моменте не удается, но Сенд явно работает лучше, потому что лучше же справляется с тем, чтобы подобрать ему омегу на этот сегодня. Агентство, с которым они работают уже несколько лет, привычно высылает с десяток портфолио, которые Тор привычно не смотрит, но определенно впервые его просьба оказывается удовлетворена более чем — не сильно активный, мирный, ненавязчивый.       Дэмиану тридцать восемь. И это определенно не становится единственным удивительным, что есть в нем или в его жизни, но, впрочем, все то удивление, с которым Тор сталкивается не содержит в себе раздражения или необходимости уменьшить Сенду премиальные. Он ведь справляется, не так ли? Мирный, ненавязчивый, не сильно активный и вежливый омега в качестве сопровождения. Без оглядки на рост, вес, телосложение или любую внешнюю красоту Тор просит Сенда позаботиться о том, что ему не пришлось бродить среди благотворительного вечера в одиночестве — Сенд выбирает Дэмиана. Он омега. Ему тридцать восемь, но выглядит он много младше. Живет в частном секторе, за восемь домов от дома Локи.       Тор приезжает за ним почти за час до начала вечера и это время является обговоренным заранее, но Дэмиан опаздывает на двадцать минут. Успевает предупредить в переписке, успевает извиниться ней же, успевает даже сказать, что возьмет все издержки их опоздания на благотворительный вечер — на себя. Тор ждёт его в машине, не собираясь становиться участником чего-либо, что не является частью его собственной жизни, но в момент, когда омега выходит из двери собственного одноэтажного дома… Временами это ведь случается, не так ли? На нем бежевое, длинное пальто, из-под края которого виднеется жемчужное платье в пол, его волосы струятся по плечам и спине идеально уложенными локонами, на его руках — сидит ребенок. Лет трех, быть может, пяти. В пижамном костюме в виде медведя. С какой-то плюшевой игрушкой на руках. Тор не собирается смотреть, наблюдать и тем более заводить разговор о любых издержках, потому что ему нет никакого дела до любого же опоздания на десять или двадцать минут, но сцена чужого личного попадается на глаза все равно — то, с какой осторожностью и неумолимостью Дэмиан передает ребенка на руки другому ребёнку на десяток лет старше. Таких обычно называют подростками. Тот, что стоит на пороге, выглядит очень внимательным, даже немного суровым.       За пять минут до этого Тор видит, как он со всех ног несется к дому Дэмиана со школьным рюкзаком за спиной. Прорываясь через металлическую калитку, почти врезается в нее лицом, настолько сильно торопится.       И по итогу они с Дэмианом, конечно же, опаздывают — это не вызывает злости. Тор не собирается становиться свидетелем. Тор не нуждается в объяснениях, а ещё не собирается, не собирается, не собирается… Спрашивать? Поцеловав своего малыша напоследок, Дэмиан машет ему рукой, Дэмиан улыбается ему той самой нежной улыбкой любящего папы, а после доходит до калитки, выходит с частной территории и садится к Тору в машину. Извинения не заставляют себя ждать ни единой лишней секунды: альфу-подростка, живущего по соседству, задержали в школе на факультативе по биологии. Альфу-подростка, который сидит с его малышом в такие вчера, как сегодня. Альфу-подростка, который… Тор не собирается становиться свидетелем, не собирается быть назойливым и тем более не обирается лезть не в свое дело, но Дэмиан выглядит открытым к диалогу.       Тор не собирается спрашивать — Дэмиан все же рассказывает, отвечая на его вопрос.       О тех альфах, которые неприемлют бет в качестве детей? Дэмиану тридцать восемь, но он выглядит много моложе и воспитывает своего малыша в одиночку, работая в эскорт-агентстве. Он выглядит деликатным. Мирным. Ненавязчивым. И весь путь смотрит в собственный телефон, переписываясь с тем самым альфой-подростком. Что можно приготовить, где лежит запечатанная упаковка подгузников или куда подевалась любимая игрушка малыша-беты? Что-то из этого или ничто вовсе, потому что Тор не собирается влезать, не собирается участвовать, но сутиативность обстоятельств затягивает его на какую-то глубину сама собой уже тем вопросом, который он задаёт без агрессии и наезда: где же, где же, где же отец ребенка? Он уходит сразу же после родов и Дэмиан не вдается в подробности, но в том взгляде, которым мельком смотрит на Тора, звучит не произнесенное вслух удивление. Его вряд ли часто спрашивают об этом те, кто оплачивает его присутствие в качестве «+1» на очередном званном ужине или благотворительном вечере. Много ли чаще отчитывают за опоздания, а, впрочем… Дэмиану тридцать восемь и почти весь путь до EpoqueHotel он не отрывается от собственного телефона, но и за дорогой следит тоже. Тор узнает об этом в тот миг, когда их пытается подрезать на почти пустой дороге чей-то автомобиль с немецкими номерами, потому что Дэмиан вскидывает голову ещё за две секунды до того столкновения, которого так и не случается.       Тор успевает выкрутить руль в сторону обочины.       Следом звучит, не принадлежащее его голосу вовсе:       — Паскудник…       Среди идеальной укладки локонов или все же среди заласканной ткани жемчужного платья в пол, что видится сквозь полы бежевого пальто? Дэмиану тридцать восемь, у него есть водительские права первых трех категорий и в прошлом он работает водителем в компании грузоперевозок. Тор не то чтобы спрашивает, но все же задаёт вопрос, потому что замечает то движение, которым омега словно бы пытается потянуться в сторону руля — выкрутить его, уйти от столкновения, послать идиоту за рулем другого автомобиля ничуть не вежливое сообщение.       Сейчас Дэмиан работает в эскорт-агентстве, потому что среди таксистов и водителей конкуренция в последние годы превратилась в тотальную монополию альфьего присутствия. Ещё потому что за красоту и милые улыбки омегам платят больше, чем за услуги перевозок даже при наличии двадцатилетнего стажа и отсутствия любых инцидентов на дороге. Но за две минуты до того, как они приезжают на парковку в EpouqeHotel, Дэмиан все равно уточняет — читал ли Тор заключённый с агентством-договор.       Потому что сопровождение не включает в себя ничто большее и любое физическое удовлетворение в том числе.       — Предложи ему выйти за тебя. Делов-то… — Фандрал объявляется собственным голосом настолько же неожиданно, насколько неожиданно вываливается из открывшейся двери туалетной кабинки, и Тор вздрагивает ему в ответ. Смаргивает ничуть не пустое, чрезвычайно важное размышление. Утыкается более внимательным взглядом в собственные намыленные, замершие руки. За полтора часа до этого он так и не спрашивает, насколько часто Дэмиану приходится уточнять вопрос прочитанного договора у тех, кто нанимает его — вместо этого отвечает спокойно и легко: да, он читал договор. Вместо этого отмалчивает: да, ему чрезвычайно тоскливо из-за того, что в его квартире больше не пахнет ни лавой, ни магмой, ни любыми вулканическими испарениями. Эта тоска не мешает ни жить, ни работать, но она присутствует настолько же, насколько бессмертным является ожидание тех слов, что должны прийти уже вот-вот… Они все ещё не приходят. Вместо них приходит Фандрал. Сделка является точно сомнительной, но все же Фандрал прикрывает за собой дверцу кабинки, подтягивает рукава пиджака выше и, подойдя, тоже включает воду в соседней раковине. Между делом зачем-то пихает Тора бедром, а, впрочем — теперь у него тоже все хорошо. Бальдр играет ему на укулеле сутки на пролет. В его квартире нет алкоголя. Его балагурство так и продолжает мельтешить меж стен, занятых OdinsonGroup на этажах Bucharest Tower Centre. Но эта его пагубная, пагубная, пагубная привычка произносить страшные вещи… Тор переводит к нему собственный взгляд, отчего-то чувствуя идиотом именно себя, но вовсе не Фандрала. Будто не тот произносит глупость? Будто не Фандрал буквально предлагает ему предложить Локи брак? Тор поворачивает к нему голову, не желая довольствоваться отражением в широком, бегущем по стене зеркале, и даже бровь вскидывает — потому что каких-либо слов, кроме кратких и матерных у него не находится совершенно. Предложить Локи выйти за него? Предложить Локи брак? Легче ему просто по электронной почте скинуть какой-нибудь мем, потому что эффект явно будет такой же: Локи посмеется. И не согласится никогда что в собственной жизни, что в жизни Тора. Нутро, правда, на слова Фандрала отзывается, но явно лишь за неимением других вариантов, а ещё из-за бездарной торопливости. Локи ведь здесь прямо сейчас? Тор может подойти. Тор может поздороваться. Тор может… Тор просто смотрит на Фандрала в упор, замирая так на десяток секунд до момента, пока уже вымывающий руки альфа не замечает его взгляд. До момента, пока он не откликается без проблеска непонимания: — Что? Тебе нужно именно это. Если оно ему не нужно, так и всё, — пожав плечами, Фандрал покачивает головой, возвращает взгляд к отражению в зеркале и усмехается себе самому. Балагур… Который произносит страшные, страшные, страшные вещи? Среди отсутствия боли реагировать на них злобой не получается вовсе, потому что на самом деле ничто из того, что Фандрал говорит, не является тупым или бессмысленным. Простая банальность — его слова являются правдой. Той самой, что существует между ними с Локи на протяжении всех месяцев совместной жизни. Той самой, о которой говорит ещё Брок. Прозрачность, понятность и что-то неуловимое третье — если Локи не нужно то, что Тор может ему предложить, если Локи не нуждается ни во всем хорошем, ни во всем настоящем, если обстоятельства переменились, если переменилось все вообще… Закрыв кран, Фандрал встряхивает влажными руками и добавляет: — Смысл произносить десятки бесполезных слов, если это самое важно?       Тор просто отворачивается. Хмыкает. И, наконец, вспоминает про собственные руки, так и находящиеся под струей воды. Фактически Фандрал говорит важное, но вместе с этим верить ему на слово здесь и сейчас остается слишком сомнительной идеей. Пусть даже Тор успевает согласиться с ним… Если Локи не нуждается в браке, это априори не значит, что он не нуждается во всем том, что у них получилось создать. Если же он не нуждается ни в чем вовсе, это вряд ли значит, что он не хотел бы этого. Всего того настоящего, всего того хорошего и… Просыпаться по утрам под мерное дыхание спящего под боком вулканического жерла, на три секунды замирать, разрываясь от желания поцеловать его в волосы, и все же выбираться из постели, не потревожив его сна? Уходить в душ, и делать себе завтрак, и возвращаться в спальню, чтобы одеться, и все же находить то самое вулканическое жерло все так же посапывающим в собственной постели? Не желание обладать, но необходимость собственного присутствия рядом, необходимость смотреть на него, видеть его, слушать его голос и… Быть влюбленным в него. Любить его.       И определенно не говорить о нем, не обсуждать его, не обсуждать их прошлое личное и гипотетическое возможное будущее, но все же — говорить именно с ним.       Вымыв, наконец, руки, Тор выключает воду и тянется за бумажными полотенцами. Вся та правота, что есть в словах Фандрала, является таковой на половину, если не меньше, и лишь по этой причине Тор не вышвыривает его слова из головы полностью. Предложить Локи брак? Настолько же, насколько это является логичным, оно остается достаточно абсурдным. Он тянется за бумажными полотенцами к коробу, висящему на стене справа. Он вытирает руки. И уже швырнув ком смятых полотенец в стоящую под широкой плоскостью раковины мусорку, говорит:       — Оно не работает так, Фан. С Локи оно так не… — «не работает». «Не сработает никогда». «И никогда в общем-то не работало». Желает ли Фандрал услышать объяснения? Тор их ему в любом случае не отдаст, но, впрочем, даже не успевает договорить. Уже ждущий его у двери выхода из туалета Фандрал открывает ту самую дверь — дергается всем телом мгновенно.       Иногда ведь подобное просто случается? Ему хватает единого вдоха, но между ними обоими шагов пять и поэтому Тор затыкается больше от вида того, как резко, будто движением охотничьей гончей, Фандрал подбирается. Его расслабленный взгляд балагура меркнет где-то среди заполняющихся внимательностью и напряжением радужек. Голова поворачивается в сторону дверного проема. И с секундной задержкой звучит:       — Ты чувствуешь запах? — от всей лёгкости их разговора не остается и единого следа. Его интонация выворачивается наизнанку, становясь той, что используется в зале суда, становясь той, что используется во имя защиты и во имя нападения. Куда же, куда же, куда же девается тот самый Фандрал, что рассказывал Тору о том, как ему осточертел весь окружающий их альфий мир? Он все ещё здесь. Он остается, он является таковым, в то время как неизвестные обстоятельства запаха раскрываются ничуть не красивым, изуродованным цветком — из коридора EpoqueHotel в туалет входит плотный, удушливый смрад побелки и плесени. Фандрал оборачивается к Тору разве что на миг. Не дожидается кивка. Не дожидается любого подтверждения — то ли слишком торопится, то ли не может рассчитывать на Тора? Они пересекаются взглядами на две секунды времени и Фандрал срывается с места тут же, бросая лишь краткое: — О боги, Бальдр.       Что случается, что успевает случиться и что происходит — из коридора EpoqueHotel смердит тем феромоном Лаувейя, который Тор не спутает ни с чем и через десятки лет, потому что такое не забывается. Эта агрессия. Эта жестокость. И вся бессмертная беспринципность, нацеленная лишь в единую сторону насилия… Миг в миг как его тело делает собственный рывок, срываясь на устремленным, торопливый бег следом за Фандралом, сознание дергает воспоминанием: особняк Одинсонов, снаружи пахнет осенью, внутри холла случается открытое нападение с применением феромона, Локи — остается вне угрозы, потому что стоит за его спиной.       Благодарит его после?       Тор определённо делает то, что делает, не ради его благодарности тогда. Тор остается таковым сейчас. Двери туалета для него никто, конечно же, не придерживает, но ему удается проскочить в ту щель, что уменьшается, уже закрываясь, уже обрывая пути, уже вынуждая — задаться вопросами. Насколько в действительно велика верность Огуна и насколько качественно в действительности он выполняет свою работу? Полторы недели назад Локи орет на него посреди гостиной поднебесья Тора, мимоходом упоминая Фарбаути, и это может быть связано неразрывно, и это может быть не связано вовсе, и Фандрал уже спешит, уже называет имя Бальдра… Никакой понятности. Полное отсутствие прозрачности. Вдобавок — спешка.       И озлобленный, рыдающий крик, что доносится до их торопливого бега по коридору из холла отеля:       — Ты сказал мне, что это и есть любовь! Ты… Ты сломал все, что во мне было!       Голос не принадлежит Локи — принадлежа Бальдру безраздельно. Это является чем-то хорошим? Хоть что-то хорошее ещё остается? Плотный, не позволяющий дышать смрад побелки и плесени нападает без предупреждения, закорачивая нервные импульсы требованием: остановиться. Замереть. Не двигаться, не дышать, не… Жить? Тор применяет собственный феромон почти автоматически и именно так, как не стоит делать никогда в общественном месте. И на благотворительном вечере, посвященном Regeneratio, тем более. Но обстоятельства — трактуют последовательность действий. Но обстоятельства — уже здесь. Ровно как тот Фандрал, которого Тору еле удается нагнать? Дотянуться до него феромоном Тор не успевает, обеспечивая защиту лишь себе невидимым коконом стали собственного запаха, только никакой необходимости в том, чтобы защитить и Фандрала тоже, явно не существует. Или же она просто является несущественной.       Или же у них с Фандралом есть тема для важного разговора?       Бальдр кричит и следом за тем криком раздается его звучный, надорванный то ли всхлип, то ли вдох, но ничто из этого по факту не привлекает так много внимания, как тишина. Глухая. Почти звенящая. Когда они уходят из холла на поиски туалета десяток минут назад, там играет негромкая, живая музыка, там звучат мерным зудом голоса собравшихся гостей и там точно звучит голос Локи… Того самого, к которому Тор не подходит. Того самого, к которому не станет подходить, потому что на самом деле время идет, на самом деле ничего не меняется, на самом деле — у него все ещё нет слов. Всех тех, которыми он мог бы выразить собственную симпатию или все собственное восхищение? Вот эту подрагивающую, будто смеющуюся изнутри влюбленность? Или тоску, но не столько по десятке идеальности собственной жизни, сколько по присутствию в той его жизни Локи?       У него нет слов. Он не может прийти без них. Он не желает — приходить с любыми неважными, или пустыми, или обманчивыми не потому даже, что иного шанса может не быть.       Но все же по тому, что Фандрал имеет при себе определенную, ополовиненную правоту: Локи должен знать, что ему, Тору, нужно. Локи должен знать, что Тору нужен он.       Тот самый коридор, что и десяток минут назад не выглядит кратким, оказывается словно бы растянут на километры, на тысячелетия и на световые года. Они бегут по нему почти рядом, но резко объявившееся ощущение, будто Фандрал пытается убежать от самого Тора, заявляется само собой. Ни единого из вопросов не перекрывает. Каждый же — подзуживает.       — Тебя не травит? — повернув голову лишь немного, Тор задаёт, пожалуй, самый важный вопрос из всех остальных, потому что — мутационная триада. Просто сказка. Просто байка для малышей. Или же недостижимый конструкт превосходства силы феномена. В коридоре смердит побелкой и плесенью ничуть не меньше, чем в холле, и Тор чувствует этот плотный, удушливый смрад даже сквозь все невидимую мембрану собственного феромона — ему не рады здесь. От него требуется остановиться. Не двигаться. Не сопротивляться. Не жить?! Этот запах принадлежит Лаувейю и позабыть его, даже не мысля о нем, у Тора не получилось бы никогда в жизни. Ему хватило одной-единственной встречи лицом к лицу. Ему хватило более чем уже и, если Огун не мог справиться с той работой, которую называл своей, если Огун не мог оставаться тем, кем пытался казаться все эти годы… Лаувей должен был умереть. Это было фактом. Здесь не было и не могло быть ни единой моральной дилеммы.       Но в каждом из зимних месяцев, но в каждом из месяцев осени Тор мыслил: это решение должно быть принято Локи, потому что у него самого нет права принимать подобное решение. Потому что у него нет права разбивать вдребезги чужой мирок надежд, насколько бы иллюзорными они ни были. Потому что у него этого права, иметь власть над Локи, над его жизнью, никогда не появится.       И, к счастью, Локи принимает решение ещё в феврале.       Если Огуну не хватает чего-то исключительного, чтобы справиться тогда, Тор без любого зазрения совести сделает все сам сейчас.       Придется ли делать в действительности? И все же — что успевает случиться? Они пересекают невидимый порог коридора, почти вылетая в пространство холла, и лицо Фандрала успевает исказиться смесью из сарказма, скептичности и пары-тройки не высказанных слов о том, какой Тор придурок. Потому ли, что не догадывается о принадлежности Фандрала к мутационной триаде, потому ли, что не видит фактов или просто успевает забыть… О чем-то определенном? Фандрал не оборачивается к нему, тормозя собственный бег до нулевой отметки скорости, и бросает с напряженным раздражением:       — Смеёшься? Я с его феромоном на «ты» чуть ли не с первых дней знакомства. Давно уже привык, — его голова поворачивается в другую сторону следом за бегущим взглядом, что прочесывает толпу чужих обездвиженных голов и тел. Тор же истрачивает ещё мгновение, просто глядя на него, и… Мысль ускользает, так и не формируясь. О ее важности судить не приходится. Ему на глаза попадается фуршетный стол, начинающийся левее Фандрала, а следом взгляд приковывает серебристая нить цепочки, что спускается вдоль чужой, ровной спины искусным украшением.       Тонкая, тонкая, тонкая и отнюдь не похожая на всю ту кольчугу, что Локи надевает в прошлый раз с этой же водолазкой — как много значения это имеет, сколь многое меняется и, впрочем, что происходит… На самом деле Фандрал не становится первым, кто задаёт ему пустой, бессмысленный вопрос о том, почему Тор не подходит к Локи и когда собирается подойти. На самом деле Фандрал не становится первым много чаще, чем, быть может, ему самому бы хотелось, но при нем все же остается важное свойство приходить, завершать и заканчивать.       Это делает его отличным, грамотный юристом, что выигрывает судебные дела.       Может ли сделать хоть сколько-нибудь хорошим альфой? Может ли сделать действительно хорошим человеком?! Дэмиану тридцать восемь, он воспитывает своего малыша-бету в одиночку и Тор не желает знать, как часто ему приходится задавать вопрос о прочитанном договоре из-за тех ублюдков, которые не видят границ или видеть их не желают. Ещё у Дэмиана есть водительские права первых трех категорий. Он определённо выглядит достаточно молодо, чтобы в нем было сложно заподозрить хоть сколько-нибудь объемный жизненный опыт — он же становится тем первым, кто говорит среди этого вечера:       — Я могу подождать тебя в стороне, если ты хочешь пойти к нему и поздороваться… Ты не сводишь с него глаз последние полтора часа, — мирный, ненавязчивый и, пожалуй, деликатный. Тор не пытается следить за ним, ещё в первые пять минут их присутствия среди гостей понимая, что никаких проблем от Дэмиана ждать не имеет смысла. Вроде неуместных слов? Вроде прилипчивых, навязчивых жестов или того движения, которым он повиснет у Тора на локте в какой-то момент? Сенд является хорошим секретарем во все дни до этого вечера, Сенду же удается стать чуть лучшим сегодня, потому что из всего десятка присланных портфолио омегу выбирает именно он. Так работает делегирование. Оно часто бывает необходимо, потому что существует для освобождения не лишнего времени на решение более важных вопросов.       Тор просто не следит за Дэмианом. Упуская из вида — Дэмиан следит за ним, быть может, не отрываясь.       Потому что они всегда знают? Потому что это случается временами, это случается повсеместно или постоянно? На заданный ему вопрос Тор отвечает необходимостью отлучиться в уборную и в Дэмиане не находится ничего, чтобы насмешливо или колко улыбнуться ему в ответ — он просто предлагает распорядиться собственным присутствием, не собираясь нападать. Он может быть рядом. Он может отойти и подождать в стороне, если это будет необходимым. В этой деликатности определённо есть свой комфорт и свой важный фарм, но Тор уходит в туалет, случайно цепляя Фандрала где-то по пути через холл, и врет себе, что не бежит.       От Локи? От обстоятельств? От этого неуживчивого, странного решения прийти сюда или все же прийти под руку с омегой? Ему просто требуется передышка от бесконечных пустых диалогов и необходимости разыгрывать спектакль собственной исключительной успешности, и Дэмиан выпускает его локоть, между дело сообщая: он будет вон там, в уголке, где уже мирно, неслышно болтают друг с другом несколько человек.       Он находится там сейчас же. Когда Фандрал отвечает на вопрос о яде и об отраве, когда сам Тор видит за спиной его фигуры Локи и когда быстрым движением глаз осматривается, выискивая: Дэмиан ничем не отличается от всех остальных, кто есть в этом холле. Он стоит. Держит в пальцах ножку бокала с шампанским, ничуть не уменьшавшемся в собственном количестве. Все такой же мирный, ненавязчивый и определённо выглядящий на всю десятку идеальности… Тот факт, что омега в порядке, лишает Тора любого очевидного выбора, потому что на самом деле он существует лишь в единственном количестве так же, как среди гостей, среди всего холла, меж стен и от пола до потолка не существует ни единого намека на присутствие Лаувей.       Его здесь просто нет.       Фандрал успевает сказать — привычный, привычный, привычный феромон, к которому он уже успел приспособиться. Или к которому адаптировался. Или с которым сжился, как с неизлечимой болезнью? При чем здесь Лаувей и придется ли доделывать ту работу, которую должен был сделать Огун ещё месяцы назад? Им требуется меньше десятка секунд на то, чтобы увидеть, пожалуй, самую тревожную сцену из всех, которые когда-либо попадались Тору на глаза в реальной жизни, потому что пространство вязнет в тишине ничуть не меньше, чем в смраде побелки и плесени, потому что пространство замирает любым чужим движением и… Остается лишь тот Бальдр, что стоит в десятке шагов перед Локи, но, впрочем, не перед ним вовсе.       В двух шагах перед высоким, затянутым в классический костюм альфой.       — Никто не оставляет шрамов от укусов на своих партнерах! Я спрашивал у… Я спрашивал у других, никто так не делает! — Бальдр срывается на новый окрик, всплескивает руками и дергается вперёд, впрочем, отшатываясь на шаг тут же. Весь холл — просто покрывается ощутимой, жестокой дрожью нового всплеска феромона, который… Принадлежит Лаувейю, не так ли? Тор лишь поводит плечом, перенося взгляд от Бальдра к Локи, перенося вес вперёд, в сторону, сторону, сторону того места, где он должен присутствовать прямо сейчас. За ту благодарность, что ему выскажут после? Никогда, ни единожды, ни в одном из дней это не было тем, к чему действительно было бы интересно стремиться при том даже, насколько много удовольствия было в этом. Целомудренные, чуть насмешливые поцелуи в щеку или внимательный, пристальный и будто бы мягкий взгляд глаза в глаза… Тор успевает прочесать взглядом холл, убеждаясь в том, что Дэмиан в порядке, и вместе с этим разыскивая: как минимум, качественно выполненную Огуном работу, и, как максимум, тот багровый, настойчивый свет, будто бы оставляющий после себя след в пространстве от каждого движения головы Бальдра. Свет горящих ужасом и злобой глаз. Свет, являющийся продолжением требовательного, яростного окрика: — Их любят по-настоящему! О них заботятся по-настоящему!       Тор разворачивается в его сторону, не поспевая за Фандралом разве что на две секунды времени, только на бег больше не срывается. По какой бы немыслимой, невероятной причине Фандрал ни мог двигаться прямо сейчас, сам Тор получается подобную привилегию лишь по причине того стального феромона, которым окружает себя, и он явно может раздать ее, он явно может использовать собственный феромон во благо всех остальных… Любая атака по Бальдру никогда не будет оправдана. В этой ситуации. В любой иной. И не стоит даже размышлять о том, какой след этот инцидент может оставить на репутации Regeneratio, если не оставляет его уже. Они слышат крики? Все они, недвижимые, будто восковые фигуры, видят, что происходит? Фандрал сменяет собственные шаги торопливым движением ног вначале и Фандрал же замедляется тем больше, чем ближе подходит. Что ему делать, как ему быть и что ему предпринять… Бальдр выглядит не юлой, но смерчем, что раскручивается вокруг собственной оси все яростнее с каждым новым дерганым движением тела, с каждым новым оскалом рта и каждым новым окриком.       Подойти к нему и остаться в живых?       Фандрал замедляется настолько, что в какой-то миг просто останавливается, но вовсе не под действием того плотного смрада, что висит среди пространства холла — этот феромон привычен ему. Этот феромон для него не угроза и вряд ли когда-нибудь был. И все же является угрозой для остальных. И все же Тор выбирает по ходу, не замедляя собственного шага. Ударить по Бальдру? Атаковать по во имя защиты всех присутствующих и во имя их пробуждения от интоксикации? Это не является необходимым Regeneratio. Это пошатнет репутацию сети реабилитационных центров, это пошатнет репутацию Локи. Тор — просто выбирает. И достигнув замершего, быстро дышащего Фандрала, обходит его, мгновением позже высылая впереди себя тонкой, настойчивой нитью запаха собственный феромон.       Без любого проблеска стали. Без металлического звона угрозы, проходящейся по нервным окончаниям.       Локи почувствует? Вперед от него и до мечущегося на месте Бальдра шагов семь, назад от него и до застопорившегося Фандрала — шага четыре. Простая, простая, простая математика и еле заметная дрожь, что трогает пряди волос Локи, свисающие вдоль его спины, на первом же осторожном прикосновении нити феромона Тора. На волнение не остается времени, и все же Тор успевает ощутить, как оно искрой проносится по плечам. Он ведь не собирается подходить. Ему совершенно точно нечего сказать. И время идет, день за днем истекают, а слова так и не появляются… Он никогда не станет одним из тех, кто согласился бы водить Локи за нос, или лгать ему попусту, или обманывать его намерено во имя заполучения то ли трофея, то ли награды.       И он совершенно точно не собирается — подходить с пустыми руками.       И он же подступает к Локи со спины, замедляя собственный шаг без ступора и намеренно. Локи ведь чувствует? Локи слышит его приход? Он не двигается, не поворачивает головы и молчит, и среди того его молчания не удастся разыскать ни согласия, ни отказа, но ещё среди конца октября с мирозданием случается сомнительная радость: Брок говорит о прозрачности, о понятности и о зайках, на самом деле говоря о людях в принципе. Как разговаривать, как общаться, как давать контекст и как существовать среди тех различий, среди всей бесконечности вариативности индивидуальности. Но у Атакующих очень сложные, сложные, сложные отношения с Защитниками? Да, это определённо так. Поэтому Коллет идет к нему на руки, когда Тор заходит к Стиву в гости в прошлую пятницу вечером, и через три минуты начинает недовольно угукать и проситься прочь.       Поэтому Тор останавливается у Локи за спиной, меньше чем в шаге и на расстоянии тепла. Поэтому усиливает собственный феромон медленно, с изнеженной осторожностью и нежеланием напугать. И поэтому говорит:       — Это я… — что он делает прямо здесь или на этом вечере, зачем он вообще приходит, что успевает измениться в его жизни и какие события теряются среди всех прошедших месяцев их с Локи разлуки. Те самые слова, что являются единственно важными, где они сейчас? Их все ещё нет. Бальдр вновь кричит матерными, обвиняющими словами, что являются слишком оправдаными и вовсе не провоцируют вопросов: перед ним стоит Тим. Догадаться оказывается несложно. Придумать и разыскать слова — много труднее. Тор замирает у Локи за спиной, вдыхает медленно, напряженно и таким же движением поднимает руку. Тронуть его так, как привычно? Тронуть его, но, впрочем — где разрешение? Сморщившись кратким мимическим движением, Тор задевает чужую руку мелочным прикосновением указательного пальца, проходится им от сгиба локтя и до самого плеча. Запаха Локи почувствовать ему не удается. Лавовая волна спит. Лавовая волна засыпана побелкой и уже поросла плесенью. Выкурить, выкурить, выкурить ее всю, забрать его отсюда, увести его и… Бальдра оставить? Оставить всех? Огун приходит к ним обоим, на самом деле их же обоих притаскивая силком на тот разговор, который никогда не найдет для себя удовлетворения — да, они с Локи априори успевают стать отличной командой. Но все же нет, ни в одном из них не найдется интереса в том, чтобы воевать, уже никогда. У Тора, к примеру, жизнь находится на восьмерке качества и через год OdinsonGroup запустят новый бизнес — такси для омег. И, пожалуй, хорошо выйдет, если к тому моменту водительские права Дэмиана будут ещё действительны. А если нет, он ведь сможет получить новые, не так ли? Тор запомнит его имя и попросит Сенда записать его тоже. Но Огун ведь приносит, приносит, приносит свое паршивое предложение? А Локи открывает реабилитационный центр для бет. Первый в своем роде. Такой же стойкий, как и все иные, что есть у Regeneratio. Все с тем же запахом вулканической взвеси, что здесь и сейчас не ощущается вовсе… Его лишь нужно пробудить, но, впрочем — время плесени и побелки завершается ещё в середине февраля. Лаувей умирает. И как бы зол, как бы напуган ни был Бальдр, у него никогда не получится заменить его, потому что Бальдр вовсе не желает никому вредить. Ровно так же, как не желает этого Тор, говоря тихим, ровным голосом: — Это я. Просто я…       Он услышал, что что-то случилось, и он пришел. Он теперь здесь. И он не станет предлагать Локи решить, уходить ему или нет, но он может помочь — он будет рад, если Локи примет это. Лишь вздыхает вновь, медленным, осторожным движением укладывая собственную ладонь Локи на плечо. Под тонкой черной тканью водолазки ощущается тепло его кожи. И от прикосновения он не вздрагивает так, как замерший, окаменевший Тим дергается от очередного удара феромона Бальдра. Месть за всю жестокость? Месть за все насилие? Самооборона является абсолютной концепцией ответной агрессии на нападение. Это эволюционная черта любого вида. Бальдр — определённо не желает никому вредить.       Да и замечает кого-либо вряд ли, становясь смерчем дерганых движений, становясь им и оказываясь проглоченным им ещё даже до прихода самого Тора, но все же… У Тима в руках нож. Не столовый, точно кухонный. Подобранный откуда-то с фуршетного стола. Альфа держит его обеими руками и стоит спиной так, что Тору удается заметить разве что край пластмассовой рукояти. И обмануться о том, куда направленно острие, куда оно вжимается уже, совершенно не получается.       Бальдр ведь не желает вредить?       — Баль… Бальдр, посмотри на меня… — Фандрал звучит собственным голосом много тише, чем раздается новый окрик — в этот раз бессвязный. Не содержащий в себе и единого слова, обращающийся бешеным, больным и жестоким криком. Тор покачивает головой еле-еле в ответ этому крику алых, рыдающих глаз и оскаленного рта и замечает, как сбоку от него, наконец, появляется Фандрал. Один медленный крадущийся шаг за другим и напряжение, что не содержит в себе страха — альфа пытается разыскать верный порядок действий так же, как сам Тор уже дни и недели напролет ищет слова, ждёт прихода тех слов, ожидает их и очень на них рассчитывает. Он ведь не может просто взять и упустить Локи?       О нем не имеет смысла говорить с кем-то, потому что говорить нужно именно с ним.       И Тор говорит:       — Он подмял всех. Никто не двигается, — вовсе не то, что мог бы сказать, но ситуация явно располагает лишь к этому. Не бить Бальдра феромоном — увести его прочь и открыть в холле окна. Не оставлять Тима, как минимум, здесь, а лучше бы не оставлять в живых, но все же передать его — на руки тем, кто сидит в затонированном автомобиле на парковке EpoqueHotel с самого момента приезда Тора. Находится ли среди них Брок? Тор не успевает подумать о надежде на то, что им удастся не пересекаться и ему не придется в очередной раз слушать, как звучит какая-то херь, вываливающаяся из чужой пасти, потому как чувствует еле заметное, медленное движение руки. Это Локи. И Тор подходит к нему, и Тор говорит с ним, притворяясь перед самим собой, будто бы забывает о той второй собственной руке, что желает чрезвычайно сильно — дотянуться до омежьего бока прямо сейчас, обнять его поперек живота, прижать к себе и прижаться к его макушке щекой. Поцеловать его, тронуть его так, как стало привычно за все месяцы их брачного контракта, любить его, быть с ним и прожить с ним всю оставшуюся жизнь… Граница дозволенного существует даже тогда, когда остается не озвученной, они же расстаются ещё в феврале. Их больше нет. Следы всего хорошего и всего настоящего остаются у Тора внутри и их призраки остаются у него перед глазами, потому что — Локи не звонит. Но потому что — усмехается ему в ответ, покидая его квартиру после конфликта с Огуном, усмехается ему в ответ, выходя из лифта полтора часа назад. Верить ему, сомневаться в нем или же просто сказать ему те самые слова, что ещё не родились? Тор опускает лишь одну руку ему на правое плечо, почти чувствуя, как его собственный феромон цепляется мягкими, ничуть не жестокими прикосновениями за одежду и кожу Локи. Пусть этот феромон останется с ним. Пусть он защитит его. Потому что ни на что большее он не способен? Тор говорит: — Я возьму на себя Тима. Ты сможешь успокоить Бальдра?       Огун совершает ошибку, принося им не столько предложение, сколько угрозу, и все же ему стоит отдать должное — за правоту. За истину. За правду. Они с Локи успевают стать отличной командой вопреки всему, что есть в каждом из них, вопреки всем сложным отношениям Атакующих и Защитников, вопреки всему тому, что существует вокруг них. Агрессивный, жестокий Джейн или пьяное насилие Фандрала? Сам факт неугомонности Бальдра? Убийство Шмидта, существование Лаувейя, вмешательство Натаниеля, имена Бюлейста и Тюра, имя Хелла в конце концов, но, впрочем — в начале. Все то, что было, является мерно началом. Все то, что происходит сейчас, не дает ни единого намёка на любое возможное продолжение… Быть командой. Ужинать вместе. Просыпаться по отдельности в будни. Просыпаться среди упоительного возбуждения и нежности прикосновений в выходные. Ездить вместе с отпуск, планировать вместе бюджет на месяц или жизнь на будущий десяток лет. С хорошо спрятанным, кислым недовольством под руку друг с другом заявляться на светские вечера или все же вместе вести бизнес?       Быть друг с другом и просто быть.       — Ты лгал мне все эти годы, просто уничтожая меня снова и снова! Ты никогда меня не любил! — Бальдр дергается головой в очередной раз с такой резкостью, что его кудри подскакивают, давая Тору увидеть быстрый блеск черной, металлической невидимки где-то меж ними, у затылка. Что она держит? Что она прячет? Фандрал говорит, что Бальдру успевают выбрить затылок и ввести анестезию, а ещё успевают ввести блокиратор — операции так и не случается. Факт ее отсутствия не является ни удачей, ни добром, потому что все прошлое до сих пор остается слишком живым.       Все прошлое находится сейчас прямо здесь.       Убить его? Уничтожить его? Сжечь его и не давать ему ни единого шанса? Изнеженно-светлый, пушистый свитер мечущегося на месте Бальдра отчего-то напоминает Тору отцовский, но лишь на единый миг — на свитере Альферда в тот раз не было столько влажных следов от слез. И в нем была статность. И в нем точно было определенное, подпитываемое силой величие. Пока Бальдр крошился прямо поверх собственного места, не замечая медленно подступающего к нему Фандрала, не замечая всей плотности смрада собственного феромона.       Бить по нему, даже во имя всеобщего спасения, никогда не стало бы тем, что Тор согласился бы выбрать.       Бить по нему во имя защиты Regeneratio, во имя защиты чьей-либо репутации и тем более во имя защиты насильника — никогда не стало бы тем, что выбрал бы Локи.       — Да, я… — его рука приходит в движение первой и Тор определённо замечает это, пускай даже успевает отвлечься на Фандрала, успевает отвлечься на Бальдра и противостояние всему его феромону, успевает — отвлечься просто. Локи же отвечает. И медленно, будто это все ещё сложно для него, поднимает правую руку, сгибая ее в локте. От того, как его пальцы задевают пальцы Тора, тот дергается слишком крупно, чтобы после можно было соврать или отбрехаться. Он ведь просто не ожидает? Он просто отвлекается, отвлекается, отвлекается… Локи пробирается кончиками собственных пальцев меж его все тем же привычным, медленным движением изучения — в нем много больше уверенности, чем было раньше. В нем будто бы даже есть какая-то радость от встречи, та самая радость, которую Тор, вероятно, просто выдумывает за единую секунду. Но прикосновение… Оно случается. Оно происходит. Локи сплетается собственными пальцами с его, еле заметно тянется назад — все дело в том, что он не оставляет Тору и единого шанса, или же все дело в том, что Тор выбрал уже достаточно давно, чтобы в тех шансах нуждаться? Он подступает на крайний, последний шаг, тут же чувствуя, как чужая спина прижимается к его груди, здесь и сейчас выбирая себе в качестве опоры — его. Принадлежащий ему феромон. Принадлежащие ему прикосновения. Все то, что есть у него самого, и все то, что у него есть для Локи. Пустые руки и отсутствие слов? Тор тянется к его голове, прижимается щекой к его волосам. И слышит негромкое, но уже более твердое: — Я отправлю Фандрала за Броком.       Обнять его поперек живота, притиснуть его к себе, надышаться им, коснуться его и его чувствовать… Ничто из этого не сможет срастись с реальностью происходящего. У них нет времени. У Тора нет слов. У Бальдра же есть лишь феромон, лишь ужас и злоба в глаза, лишь яростный, взлетающий к потолку крик:       — Я не позволю тебе укусить меня никогда больше!       Локи вздрагивает от него всем телом, потому что вздрогнуть от очередной волны плесневелого смрада побелки ему никто не позволяет. Он существует в коконе. Он существует под протекцией. И вся та бесконечная нежность, что родилась однажды, забирает его себе феромоном Тора. Сладкая, теплая выпечка и отсутствие обещания, но факт — все будет в порядке. Тор не станет разбираться с этим, потому что они разберутся вместе. Потому что он подтверждает это уже, бормоча:       — Хорошо, — и всё же позволяя себе ту наглость, отказать в которой совершенно не получается. Потребует ли Локи извинений после? Тор целует его в макушку, прикрывая глаза на три секунды времени и позволяя себе ровно настолько забыть: нет кричащего Бальдра, нет замершего подле него, напряженного и беспомощного Фандрала, нет ни Тима, ни всего EpoqueHotel, ни мая… Лишь январь. Или даже декабрь? Он просыпается в новое утро среди запаха магмы и под боком у него мерно посапывает вулканическое жерло. По подушке обездвиженно мечутся черные змеи волос. На расслабленном лице нет испуга, нет боли, нет ничего кроме безмятежности сна и затаенного, будто таинственного обещания — пройдёт немного времени и вулканическое жерло проснется. Раскаленное, принципиальное, несгибаемое и плюющееся собственной магмой на все бездарные правила, на все устаревшие традиции и все поганые устои.       Оно проснется. И Тор будет смотреть на него без проблеска страха, но с привычным, будто бы генетическим уважением, с гордостью и с собственным, затаенным смехом — потому что каждый раз, когда Локи будет лгать, будто не бежит от него, он будет уходить со статно поднятой головой. И каждый же раз Тору будет хотеться кивнуть собственной, склонить ее на три секунды времени, но все же не склонять навсегда, и смотреть на него, и быть подле него, и…       Просто любить его?       — Будь осторожен… — Локи откликается собственным словом много тише, чем тем бесшумным, слишком многозначительным прикосновением большого пальца, которым выглаживает тыльную сторону ладони Тора. Локи откликается, Локи не отталкивает его, а ещё равняется почти неохотно… Всё то настоящее и всё то хорошее, верно? Тор раскрывает глаза, позволяя себе мелкий, самодовольный смешок за секунду до важного, важного, важного слова:       — Всегда, — оно не является тем, которое действительно должно быть произнесено. Оно не является одним из таких. Тех ведь ещё нет, а? Они не приходят, не придумываются, не рождаются за все прошедшие дни и Тор отстраняется от Локи без лишнего промедления, но все же — он подождет. Он подберет слова. Он найдет те, которые будут главными и которых будет достаточно.       И как только благотворительный вечер завершится, вернётся домой — потому что там, прямо поверх комода в его спальне, осталось его обручальное кольцо. Он, конечно, холост теперь, только Локи уже двигается, Локи уже отстраняется сам, и опускает руку, и начинает пахнуть так, как должно, вновь. Магма, и вулканическая взвесь, и неистовое, жестокое бешенство извержения… Как же Тор может позволить себе жить-то, а?       Без обручального кольца.       Он отступает в сторону, все же позволяя себе самыми кончиками пальцев пробежаться вдоль плеч Локи, но головы к нему больше не поворачивает. Они расходятся вновь и все же вместе устремляются вперёд — с одной единственной разницей. Тор достигает Тима через четыре широких, жестких шага. Локи требуется шесть, чтобы достичь Бальдра. Но ни у кого из них совершенно точно не получается то ли действительно спастись, то ли уйти из радиуса поражения в ту секунду, когда Бальдр рявкает изо всех сил:       — Сдохни, сдохни, сдохни, блядский ты кусок дерьма! — интонация его голоса лязгает у Тора над ухом почти оглушительно, но много громче нее оказывается то ли лавина, то ли волна цунами убийственного феромона. Когда она успевает разрастись? Когда успевает так высокого подняться, чтобы с подобной жестокостью обрушиться вниз? Бальдр не желает вредить никому вовсе, но Тим является много большим, чем просто никем. Тим есть зло. Тим есть почти полная, разве что молодая копия Лаувейя. И Тор замечает это так же быстро, как оказывается прямо перед ним. Правой рукой перехватывает его сложенные в кулак кисти, заламывая их так, чтобы острие ножа развернулось к полу, левой — хватает за затылок, уже толкая в сторону фуршетного стола.       Иногда ведь этого просто случается? Бальдр отказывается контролировать собственный феромон осознанно, а может и нет, и определённо не Тору становиться тем, кто станет после призывать его к ответственности, но все же Тор становится уже и слишком быстро — перекинувшееся к Тиму внимание оставляет его спину открытой перед лицом той ударной волны смрада плесени и побелки, что набрасывается на собственную жертву, отдавая свой самый последний приказ.       Нервные импульсы больше не проводить. Кровь не перекачивать. Сознание выключить, когнитивные функции отрубить от питания, оборвать пульс и прекратить подачу кислорода, а после… Умереть. Не возвращаться больше ни единожды.       Так и не вернуться в квартиру за обручальным кольцом? На то чтобы подумать об этом просто не хватает времени. Тор ощущает нападение, Тор ощущает, как оно начинается, и всё же… Вулканическое жерло, поселившееся в его сердце не намеренно. Вулканическое жерло, что утрами мирно посапывало в его постели, оставаясь уязвимым и расслабленным. Хотело бы оно, быть может, поужинать с ним? На самом деле Бальдр не желает вредить никому и на самом деле концепция самозащиты является абсолютной, но подумать хоть о чем-то из этого Тор так и не успевает. Уже скручивая Тима над фуршетным столом, он чувствует, как ожесточившийся смрад побелки и плесени проносится по бокам от него, так и не перебивая собой его позвонки.       Удар не достигает цели.       Не пожелание, но приказ сдохнуть — остается не исполненным.       В то время как лавовая волна покрывает его собой со спины, выглаживая затылок присутствием феромона именно так, как было в прошлом. Слишком хорошо. И совсем по-настоящему. ~~~       Локи не звонит.       На самом деле ему хочется. Без обманок и иллюзий о том, что все может продолжиться хоть сколько-нибудь просто, без любых надежд и, впрочем, не как в прошлый раз — почти даже без планов. Позвонить и пригласить его на ужин? И обречь себя на несколько часов удовольствия среди NOR, за вкусной едой и неспешной беседой… Они ведь умеют так. Не то чтобы учатся нарочно, но это как будто бы случается с ними само собой.       Временами это ведь и правда случается?       Где-то и с кем-то, быть может, да, но в его случае обстоятельства отказываются быть милосердными. Обстоятельства требуют оплатить чек — в Локи не находится столько жестокости, чтобы позволить себе эту ложь. А у Тора есть планы на жизнь. У Тора есть необходимость: семья, дети, новый брак и… Обстоятельства требуют от Локи оплатить чек единожды. Но история успевает замолчать всю собственную цикличность, всю повторяемость событий, всю ту жестокость, что настигает вновь и вновь. Лишь петля Мебиуса — смотреть на Бальдра сейчас оказывается настолько же тяжело, насколько невозможно оказывается просто закрыть глаза. Позволить ему разрушиться или разрушить, но, впрочем, кого именно? Баль превращается в смерч, Баль превращается в воронку водоворота, только реальные природные явления никогда не взрываются так, как это вот-вот собирается сделать он.       Намеревается ли разбивать Локи сердце, а все равно делает это тем самым словом — он спрашивал. Ваш альфа кусает вас до крови и неделями не проходящих синяков? Ваш альфа пиздит вас до чернющих гематом? Ох… Правда нет? Правда, правда, правда… Сам факт того, что ему требуется задавать такие вопросы, или же факт неосознанного признания подобного альфьего поведения нормой, что-то из этого, все вместе, все разом — где-то у Локи внутри рвутся мышц и мелкие капилляры лопаются лишь немногим тише больших сосудов. Его кости крошатся. И глаза заполняются ожесточенной, больной резью.       А Бальдр не понимает.       Кричит, и орет, и обвиняет, но требует — призывая к ответу. За то первенство, которое Тим получает в его жизни. За все те знания, которые Тим приносит в его жизнь, получая власть — определять, как выглядит норма, как выглядит любовь, как выглядит забота. Ударят под одной щеке, значит подставляй вторую? Бальдр отказывается подставляться ещё когда-либо и Бальдр же выглядит именно так: он не уйдёт. Он, мечущийся, будто запертый в квадрате из четырех кафельных плит пола, не уйдёт, и с места не сдвинется, и останется до момента, пока не уничтожит Тима до самого основания.       Локи просто не звонит. Удаляет номер, не дожидается звонка с любого неизвестного и это хорошо, ему не придется лгать, ему не придется признаваться и видеть, как у Тора лицо искажается отвращением или разочарованием, потому что… У него планы. Работа, семья, дети, брак. Локи никогда не согласится на последнее, предпоследнее же больше не является предметом обсуждения, а второе так и остается — недостижимая, горящая у линии горизонта на рассвете звезда. Из года в год он не мыслит и ему ничего совершенно не кажется, но он продолжает смотреть на нее, не желая становиться убийцей, но он продолжает смотреть на нее, рассыпая вокруг себя шансы. Кто-нибудь ведь использует их? Хоть кто-нибудь?! Фарбаути сбегает больше двадцати пяти лет назад, Бальдр обращается неистовым, вот-вот разрушащимся до самого основания смерчем сейчас, ни Тюра, ни Бюлейста здесь нет и Лаувей мертв.       Семья? Сумасбродный, немыслимой конструкт безопасной принадлежности. Тот самый, который для себя создает Стив, и ведь является омегой тоже, и ведь у него все равно получается — но. Равняться на него не имеет никакого смысла. В том, чтобы равняться на любых других, его не существует тоже.       Локи просто не звонит, Локи не подходит, не разговаривает, не здоровается с Тором этим вечером и… Как они сделали это, а? Как так вообще получилось, что они стали командой? Что-то хорошее, что-то настоящее, что-то из того, что он делать не собирался вовсе, но все же Тор был таким человеком — вряд ли с ним и подле него могло получится иначе. Вряд ли даже стоило ждать от него письма на электронную почту с чеком на оплату реставрации обстреленной стены. Вряд ли даже стоило ждать он него какого-то зла.       Теперь или когда-либо в будущем? Мысль о стене и оставшихся в ней дырах от пуль отчего-то становится первой, что приходит ему в голову, когда затылок покрывается мурашками слишком знакомого ощущения. Этот феромон. Этот запах, трогающий обоняние лишь когда Тор подступает почти впритык… За мыслью о стене приходит плотный, больной ком переживания, связанного, скрученного из благодарности и жестокой, крошащей внутренности беспомощности — у Бальдра истерика. Он напуган. Его побелевшее лицо, его лишившиеся крови губы и горящие багрянцем Разведчика глаза. Каждый новый его крик. Каждое новое движение его рук.       Отвлечь. Обнять. Забрать себе. Спрятать, увести, спасти, защитить и… Не позволить ему навредить себе тем, что он собирается сделать, тем, что он сделает обязательно. Потому что он уже не уйдёт, потому что он не сдвинется с места, он убьет, он умрет, он разрушится и его разорвёт в клочья, но — он никуда больше не уйдёт.       Тор же приходит именно так, как Локи не мыслит, не надеется и отнюдь не молится. Его феромон объявляется знакомым, физическим ощущением присутствия много раньше, чем запахом. Его голос звучит, сообщая: он здесь. Он пришел, он поможет, он не уйдёт, он будет здесь и разбираться со всем этим так, как всегда, так, как привычно, и так, как обычно бывает — разбираться с этим в одиночку не придется. Бальдр останется жив и не разрушится. Тор возьмет на себя Тима. Пригласить его на ужин после? Будущего не существует и это жалит болью ту самую привычку по нему, что все ещё слишком жива, что совершенно точно не желает умирать — Локи отказывается мыслить, что это к счастью, и все же необходимость отвлечься, отвлечь себя, не разрушаться ни следом за Бальдром, ни по причине присутствия Тора так близко… Необходимость отвлечься окупается обстоятельствами, даже сквозь весь тот успокаивающий, столь плотный и нежный запах свежей, ещё теплой выпечки.       Локи скучает по нему? Тор отступает в сторону, оставляя поверх его плеча тепловой след, и сам Локи делает шаг вперёд тоже. Тело двигается отнюдь не так, как привычно, много с меньшей свободой и легкостью — ожидание не является возможным или доступным. Он видит краем глаза, как Тор достигает Тима, он сам подступает к Бальдру, автоматическим движением перехватывая руку Фандрала за запястье. Тот уже тянется, растерянный, не понимающий, что предпринять и как лучше реагировать, и поднимает руку, и почти что касается плеча Бальдра… В этом прикосновении не существует зла, но оно может оказаться той самой провокацией, которая никому из них не нужна — все же не поспевает. Бальдр срывается на жестокий, больной и озлобленный крик, высылая впереди себя собственный феромон, высылая впереди себя всю ту ответственность за насилие, которая никогда не лежала на нем.       Секунда, если не меньше, и отсутствие времени на то, чтобы решить, отсутствие времени на то, чтобы предпринять действие, на то, чтобы выбрать, на что угодно — просто отсутствие времени. И крупно вздрагивающий рядом с Локи Фандрал. И девятиметовая волна жестокости, обрушивающаяся в то место, где стоит уже отнюдь не только Тим… Бальдр не видит этого. Провалившись в аффект, Бальдр не видит ничего вовсе, и по Локи бьет наотмашь, вынуждает вспомнить каждый из тех дней, каждый из тех моментов и ту самую ночь — просто сбежать. Уйти. Не оставаться. Замерзнуть на смерть, перестать дышать и мыслить, перестать существовать и просто уснуть вечным сном поверх папиной могилы в желании вернуться к нему, вернуть его себе и никогда, никогда, никогда больше не возвращаться… В этот мир? В этот дрянной, жестокий и немыслимо разрушительный мир?!       Не лента — лишь петля Мебиуса. Она затягивается на глотке до хрипов. И история повторяется снова, и снова, и снова, изменяясь лишь деталями: в феврале Локи бьет феромоном Лаувейя, поджигая поместье Лафейсонов — во имя защиты Бальдра.       Среди этого мая Бальдр защищает его — не ради возврата долга.       Но лишь потому что это остается их привилегией, это остается тем, что они, слишком редко обретающие возможность себя защитить, никогда не оставят друг друга в опасности. По любви. По верности. И даже среди злобы и ненависти, среди невозможности любить без боли ни вблизи, ни на расстоянии, среди зависти, среди гнева или среди отвращения… Бальдр обрушивает на Тима девятиметровую волну собственного феромона, всего собственного душного, жестокого смрада, и задевает Локи тоже, но — секунда времени. Если не меньше. Точно не больше. Локи не успевает закрыться, отказываясь бить по нему в ответ во имя защиты, и высылает собственный феромон назад, туда, где у Тима в руках все ещё находится нож, туда, где Тор стоит рядом с ним. Один из Защитников. Один из других.       Пригласить его на ужин, быть может, в следующей жизни?       Тор остается жив. Нанесённый Бальдром удар не достигается собственной цели, задевая разве что Фандрала — тот просто вздрагивает. Ещё задевая Локи наотмашь напоминанием — столь желанное, столь необходимое, без мыслей, без чувств, без картинки и запаха, только смерть. И вечный, беспробудный сон, в который ему так и не позволили уйти… Обернувшись к Фандралу резко, почти без промедления, Локи бросает краткое, краткое, краткое:       — Не трожь его. Группа быстрого реагирования на парковке, веди их сюда, живо, — выходит все равно длинно. У Фандрала напряженное, не напуганное, но взволнованное лицо и больное выражение в глазах. У Фандрала минимальный запас выносливости, потому что он падает в обморок, завидев, как Стива скручивает схватками. У Фандрала и, впрочем, внутри него — все же есть много большее, чем можно увидеть на первый взгляд. Потому что он кивает сразу же, даже не поворачивая к Локи головы, потому что делает шаг прочь и срывается с места ещё до того, как Локи выпускает из собственной хватки его запястье. Послушание, подчинение или все же доверие? Локи не провожает его взглядом, поворачивая голову назад к Бальдру тут же, и делает шаг влево. Он загораживает собой все то, что находится у Бальдра перед глазами. Он говорит: — Бальдр. Баль, посмотри на меня, — мягкая, спокойная интонация твердого, твердого, твердого голоса является необходимостью здесь и сейчас, пускай не имеет ни единой возможности… Выкурить? Выдавить из себя чужой яд? Или все же выдавить каждую новую мысль? Почти ощутимая физически тяжесть укладывается ему на плечи следом за тем ударом, который Бальдр наносит — не со зла, не ради насилия над ним, не ради мести ему. И все же это случается уже. И среди каждой новой мысли, что приходит Локи в голову, ощущается запах февраля, запах тех морозных секунд, в которых Тюр ещё не приходит за ним, запах того права выбрать — не умереть, но сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть. Ровно так, как Бальдр приказывает Тиму. Ровно так, как вряд ли стал бы кидаться на самого Локи. Это происходит уже. И все же Локи замирает перед ним, безуспешно пытается перехватить его мечущийся, рыдающий взгляд собственным. Бальдр дышит тяжело, задушено рыданием и смотрит на него, не видя вовсе, не различая его присутствия. С кратким, острым недовольством от нужды делать это, Локи дергает плечом, а после все же поднимает руку и пару раз пощелкивает пальцами у Бальдра перед лицом, говоря вновь: — Посмотри на меня…       От резкого звука бета дергается ничуть не мягче, чем от самого движения. Тут же отшатывается на шаг назад, руки притискивает к залитому слезами свитеру на груди. Он промаргивается быстро, влажно, а Локи так и продолжает смотреть ему в глаза — все равно замечает, как его пальцы заламывают друг друга в ожесточенной хватке. Все равно слышит, как звучит:       — Ло… — растерянное, напуганное, растрескавшееся не по краям, но в самом центре. И дрожь замершего в воздухе феромона, что раздается беззвучно следом — будто в попытке забрать его весь назад. Забрать весь собственный смерч, весь неистовый водоворот и всю буйство дерганых движений, забрать все, что присуще, и уменьшиться настолько, чтобы обратиться совсем незаметным… Локи смотрит на него, чувствуя, как ком запирает горло его личной необходимостью: уйти самому. Не произносить речь, не оставаться ни на минуту больше, вернуться к себе в квартиру, разобраться с интоксикацией и после… Тюр не позволяет ему уйти тринадцать лет назад. Тюр же находится слишком далеко, чтобы вмешаться, сейчас, а Бальдр уже проклинает, пускай вовсе и не его: сдохнуть. Сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть и никогда больше не возвращаться! Иногда такое ведь случается? По Локи бьет рикошетом феромона, что оказывается выпущен вовсе не по его душу, в то время как весь неистовый смерч Бальдра обращается за миг дрожью бледных, поджатых губ, как только сам Баль, наконец, замечает его. Его плечи вздрагивают единый раз. Его плечи дергают вновь. И пальцы разламываются болезненным рыданием. Бальдр шепчет надрывно: — Прости меня, я так виноват… Я не… Прости меня, я не хотел снова все портить, я не хотел портить твою жизнь… Я…       Откуда-то у Локи из-за спины вторит чужому голосу и звучит рубящее, более яркое и живое, чем все, что оказывается у него внутри, более требовательное:       — Не рыпайся, паскуда, — голос принадлежит Тору. Нечленораздельный мат Тима разобрать не удается. Но голос все же принадлежит — Тор в порядке и по Тору не бьет. Пригласить его на ужин? Локи вынуждает себя сморгнуть ту поволоку пустоты, что окутывает его взгляд собой изнутри глаз. Локи вынуждает себя вдохнуть, двинуться плечами, двинуться просто. Ему нужно вначале закончиться здесь, а после он разберётся, а после он вернётся домой и… Это ведь простая интоксикация, верно? Нервные импульсы гаснут, будто затухающий свет. Химия мозга меняется, зацикливаться вокруг единой мысли: Тюр не позволяет ему уйти тогда.       Тюр слишком далеко теперь, чтобы ему помешать.       — Иди сюда, — подняв тяжелые руки, Локи тянется ими вперёд и делает разве что мелкий шаг, как Бальдр тут же с воющим, больным рыданием срывается в его сторону. Не отнимая рук от груди, он влепляется в Локи собственным телом, и тот обнимает его автоматическим, выученным движением. Как говорить с зайками, как обращаться с зайками, как… Простая интоксикация. Ему нужно выпить сорбент. Ему нужно снова выпить подавители, чтобы снизить чувствительность рецепторов к чужому феномену. Ему нужно уйти туда, где весь окружающий свет и любое чужое присутствие не будет так жестоко окружать ту тьму, что уже обволакивает изнутри, вынуждая мыслить: Тюр не позволил ему уйти тогда. Тюр больше не сможет помешать ему, никто больше не сможет помешать ему, никто больше не сможет преградить ему путь… Притиснув Бальдра в себе, Локи утыкается губами в его макушку. Бормочет: — Всё хорошо. Всё будет хорошо… — без жестокости, но с непосильной, непосильной, непосильной твердостью, которая так необходима Бальдру и которая же не вызывает у самого Локи доверия вовсе. Вся важность достижений меркнет. Вся важность будущих планов или уже принятых решений, вся важность его работы, его дружбы со Стивом и… Что ещё есть у него? Чужой ядовитый, отравленный феромон бьет вовсе не по нему, но именно его заклинает сделать то, что должно было быть сделано ещё тринадцать лет назад. Это простая интоксикация. Это же ощущается настолько правильным, что каждое слово о хорошем будущем не ощущается правдой любого вида. Но Бальдра он обнимает все равно, прячет его, дрожащего от рыданий, среди собственных рук, прижимается щекой к его макушке. Не закрывая глаз, произносит: — Ты в безопасности. Теперь ты безопасности. Он больше тебя не тронет.       То, что нужно ему. То, что важно ему услышать. Локи не лжет, но успевает растерять любую нужду… И, уже видя, как где-то вдалеке через главные двери в холл влетает Брок вместе с альфами из группы быстрого реагирования, мыслит случайно: если бы Лаувей ещё был жив, у него бы получилось. Тот его последний эксперимент был удачным. Сам Локи, и Бальдр… Они могли бы уничтожить весь мир собственными феромонами.       Но, к счастью, Лаувей был мертв. И Локи мог тоже теперь…       Простая интоксикация. Ему нужен свежий воздух. Вода. Сорбент. Но все это среди его мыслей оказывается словно безнадобным, пока сознание заполняется тихим и слишком объемным вопросом: зачем ему спасаться? Он не чувствует нужды ни в чем больше. И остается просто наблюдать. За тем, как приближаются альфы из групп быстрого реагирования, лавируя меж гостями, что так и не приходят в движение. За тем, как Брок отдает приказ забирать Тима, а после спрашивает… Услышать его слова оказывается легко, но воспринять их сразу не получается. Слух покрывается ничуть не менее плотной пленкой, чем зрение. Где-то рядом мелькает Тор. Локи даже пересекается с ним взглядами — не видит. Кажется, Тор пытается улыбнуться ему. Кажется, так и не улыбается. После уходит, заменяясь тем Фандралом, который соглашается уехать вместе с Бальдром, когда Брок предлагает отвезти того домой.       У них ведь был только один тонированный джип? Тот самый, на котором группа быстрого реагирования приехала, не так ли? Локи не помнит. И точно чувствует, как выпускает Бальдра из собственных рук, точно слышит, как отвечает какие-то автоматические, автоматические, автоматические слова, а, впрочем. Ему нужно домой. Ему просто нужно домой, папа ведь заждался его и… Сознание не схлопывается, но каждое из ближних воспоминаний словно бы перетягивает мгла. Он застает те минуты, в которых открывает все окна в холле, он видит, как толпа гостей приходит в себя, надышавшись свежим воздухом. И вечер продолжается как ни в чем не бывало. Пеппер без радости, но с согласием и заботой соглашается выступить с речью, когда Локи подходит, подходит, подходит к нему, чтобы сказать, что не очень хорошо себя чувствует… Он ведь подходит? Находит себя уже снаружи отеля, за углом от входа. На нем пальто, в пальцах сигарета и меж мыслей мечется — ему нужно дождаться, когда уехавший Брок отвезет Бальдра с Фандралом и вернётся за ним. Или все же ему стоит вызвать такси. Или все же ему стоит… Он находит себя снаружи отеля, за углом от входа. Тяжелые ноги успевают наполниться побелкой и плесенью ещё за десяток минут до этого, и, забывая, как это происходит, он присаживается на бегущий вдоль стены парапет, чтобы просто не опуститься на землю.       Но все же — когда успевает сходить за пальто? Откуда-то слева звучит:       — Ты цел? — ровная, спокойная интонация. Мерный, будто тихие волны, голос с запахом иллюзии безопасности. Открывая окна в холле, Локи успевает заметить Тора подле того самого омеги, с которым он приходит. Они говорят, Тор, вероятно, уточняет, в порядке ли он. Те самые другие, о которых говорит Стивен… Локи переводит к нему взгляд, не поворачивая головы, и зрительного спектра совершенно точно не хватает, но, быть может на удачу, Тор находится в движении и подступает ближе, не вынуждая делать движение головой. Не вынуждая делать любых лишних движений и тратить, тратить, тратить те самые силы, которых не хватает даже на то, чтобы стоять без тяжести.       Поэтому Локи присаживается на край парапета сколько-то минут назад. Поэтому же провожает Тора взглядом до момента, пока тот не проходит мимо и не встает перед ним, чуть правее. Дистанция в три шага, открытый путь для отступления слева, там, где стена отеля разыскивает собственный угол и собственный конец, открывая вид на край парковки. Тор делает это специально, не так ли? Локи не требуется даже смотреть ему в глаза, чтобы чувствовать уже: Тор всматривается. Тор вглядывается. Увидит ли? Словами объяснить этого не получится, но то ли злоба, то ли боль, то ли все же феромон Бальдра травит, травит, травит Локи уже. По крайней мере сил хватает на то, чтобы произнести:       — Да, — кратко, негромко, немного отупевше — конечно же, лживо. Что может, может, может случиться с ним? Иногда это случается. Тор слышит его, но не кивает в ответ, вместо этого затягиваясь той сигаретой, с которой приходит. Фактически на территории отеля курить нельзя, но — Локи никому не расскажет. Локи в общем и целом плевать. Сам Тони курит здесь временами, и это является таким же фактом, как черное пальто, стекающее у Тора с плеч, это является таким же фактом, как весь его классический костюм и как заляпанная кровью рубашка, ткань которой виднеется меж полов пиджака. Мелкие пятна, яркие пятна… Локи замечает их, потому что смотреть на Тора много лучше, чем смотреть ему в глаза и видеть, как он всматривается с вниманием в ответ — если он заметит, что что-то не в порядке, это будет важным настолько же, насколько окажется пугающим. Тор примет меры? Локи чувствует, как отравленное сознание меркнет всеми собственными оплотами ясных мыслей, оставляя ему лишь темный, устремленный тоннель единой: тринадцать лет назад Тюр не позволил ему уйти, но больше Тюра здесь нет. Тюр не сможет ему помешать. Тюр не сможет его остановиться. Это просто интоксикация! А Тор всматривается. Попросить у него помощи, попросить помощи у кого-то другого — невозможная, непосильная концепция. Поэтому Локи смотрит на него, не глядя ему в глаза. Поэтому же замечает, тут же замирая в движении руки, потянувшейся к губам с сигаретой. Тут же говорит: — Ты…       На Торе не застегнутое пальто, а под тем пальто классический черный пиджак, но под пиджаком — ярко-алые пятна крови на выбеленной, накрахмаленной рубашке. Он ранен? Ему нужно больницу? Локи вскидывает собственный взгляд к его лицу, желая разыскать любой намек на боль и выдержку, но находит лишь его глаза. Спокойные. Обычные. Всматривающиеся с вниманием именно в него, в самого Локи.       Тор видит, что прямо здесь и прямо сейчас не в порядке всё? Тор говорит:       — Кровь не моя. Придурок сам порезался, я в порядке, — без любой драматичной паузы он отдает понятную, прозрачную правду, и Локи забывает кивнуть ему, случайно отвлекаясь на то ощущение, которым все резко настигшее его напряжение исчезает. Тор в порядке. Тор не ранен. Тору не нужно в больницу. А ещё он здесь и, быть может, стоит пригласить его на ужин… В этом не видится смысла даже не по причине бесплодия. Интоксикация завещающим ему смерть феромоном лишает смысла всё вместе и разом.       Ему нужно просто вернуться домой. Ему нужно просто запереться там, спрятаться там, выпить подавитель, выпить сорбент, пить воду и… Он ощущает усталость. Он говорит лишь:       — Хорошо… — с жестокой, обличающей его самого задержкой в десяток секунд, слово, что рождается мыслью, все же продирается сквозь густую тьму сознания. И звучит. И Тор не кивает. Даже плечами не пожимает, так и продолжая смотреть на него в упор. Спокойное лицо, ровное лицо, ровная нитка губ. Локи отводит собственный взгляд, заторможенно опускает его к тлеющему кончику сигарету, теряя тот момент, в котором его рука опускается вниз сама собой. На кончике сигареты успевает не понятно когда нагореть пепел. Ему — просто нужно вернуться домой; но Тор не уходит. Стоит в трех шагах от него, стоит и продолжает курить, а ещё продолжает смотреть… Отвлечь его? Локи не собирается, не собирается, не собирается делать этого так, будто действительно желал бы бежать и прятаться от него в любой иной ситуации, в любой обыденной ситуации, но прямо здесь и прямо сейчас сознание подкидывает мысль с именем Фандрала само. Он говорит: — Фандрал, он ведь не…       Мутационная триада, очередное зло или все же подавители высокого качества? Среди всего неистовства истерики и жестокой боли Бальдра, распространяющего собственный феромон, подобно поливочной системе разбрызгивающей воду на сухой газон, Фандрал остается почти единственной движущейся точкой. Ему удается дышать. Ему удается говорить. Ему удается — остаться в живых. За какие такие заслуги? Тор не выдает ни единой достаточно яркой эмоциональной реакции и, впрочем, не удивляется. Наверное. Локи не то чтобы действительно видит, подвисая пустым взглядом где-то на тлеющем кончике собственной сигареты и замирая так. На час, на век или на тысячелетие? Тор говорит:       — Я тоже заметил, — он все ещё здесь. Он не ушел. Он видит, он всматривается, и Локи хочется, чтобы он вмешался настолько же, насколько попусту не хочется ничего больше. Яд, отрава и почти истинный мышьяк побелки да плесени выжигает ему кровь, ослабляет сердцебиение и оставляет его среди территорий несопоставимой с жизнью усталости. Ему просто надо вернуться домой, а после… Выдохнув сигаретный смог в сторону, Тор произносит неожиданное: — Сказал, что уже успел привыкнуть к феромону Бальдра. Он давно с ним знаком…       И Локи дергается произвольным движением, вскидывая к нему собственный взгляд тут же, в то время как острая-острая мысль пронзает его сознания искрой позабытой за последний десяток минут яркости: Бальдр является Разведчиком и от Бальдра же всегда пахнет, но по-разному. Свой истинный феромон он прячет неосознанно, без единого движения рук и без единого злого умысла. Но Фандралу — показывает. Потому ли, что Фандрал становится для него одним из тех других? По любой иной причине? Бальдр не дразнит его взгляд ни красотой, ни искусностью, чтобы угодить, вместо этого обнажая то самое уродство, что Лаувей передает ему с собственной кровью, что Лаувей оставляет ему всем собственным существованием, и… Произносить ни единого слова не приходит. Это является хорошим злом? Это является плохим добром? Тор смотрит на Локи в ответ и не делает ни единого движения, но в его взгляде Локи видится то же, о чем думает он сам.       У этих двух дурней получается уже.       У них с Тором не получится больше никогда? Ни единой ошибки в том, что он, внимательный и всматривающийся, видит реальность чётче любых иных прямо сейчас, не существует, и Локи видит, как он делает вдох, Локи видит, как он уже приоткрывает рот… Что придется отвечать ему, если он спросит вновь, в порядке ли Локи, и как придется искать те силы, чтобы ему соврать. Как попросить у него помощи. А, впрочем — как попросить его не уходить, остаться, подойти ближе и выпустить ещё немного этого успокаивающего феромона сладкой, свежей и теплой выпечки.       Тор ему ничего не должен.       Тор приоткрывает рот, уже собираясь что-то произнести, и Локи закусывает щеку изнутри, будто в необходимости сдержать любое движение собственного, и так тяжелого, утомленного тела. Ни единого слова так и не рождается. Прямо за углом стены отеля, с той же стороны откуда Тор приходит только что, уже звучит негромко голос Тони, а через пять секунд он выходит оттуда. Вместе с Огуном. Вместе с самим собой. Тор закрывает рот среди собственного молчания, переводит к ним обоим собственный взгляд — обыденно красивый, спокойный, с алыми пятнами чужой крови где-то на ткани рубашки, под полами пиджака. Эта кровь не его. Он в порядке. Он цел, и здоров, и ему нужно возвращаться назад, чтобы позаботиться о том омеге, с которым он приезжает.       Локи все равно выкрадывает себе мгновение и проходится пустым взглядом по его лицу — вся та тоска, что точно есть в нем, что тонет в нем прямо сейчас, как и все иное, не ощущается вовсе. Он чувствует усталость. И желание: вернуться домой. Вернуться к папе и… Огун говорит:       — Все гости в порядке. Никто ничего не заметил, — и его голос вряд ли намеревается резануть Локи по слуху, но делает именно это. Собственной громкостью, самой интонацией. Мысленный вопрос о том, насколько тихо и спокойно Тор говорил только что, не заставляет себя ждать, но Локи на него не реагирует. Поворачивает голову к Огуну, переводит к нему собственный взгляд. Не скривиться не удается… Последние полторы недели он обычно сдерживается, пускай даже кривить губы от одного присутствия Огуна ему и хочется постоянно — прямо здесь и прямо сейчас на любую сдержанность от этих мелочных, эмоциональных проявлений у него просто не остается сил. И замерший прямо перед ним Огун об этом, к счастью, не спрашивает ничего.       Лишь несколько секунд смотрит ему в лицо. После отворачивается к Тору.       Если бы Локи мог, он бы даже позволил себе рассмеяться вслух — Тор вскидывает бровь в ответ на чужой взгляд так, будто бы уже успевает поинтересоваться вслух, кретин ли Огун и насколько качественный.       — Пеппер сказал, что ты отказался читать речь, — вытянув из внутреннего кармана пиджака металлический портсигар, Тони опускает к нему глаза так же, как произносит собственные слова, но, впрочем — реплика. С определенным вторым дном. С подоплекой. Со всем тем, что не хочется слышать прямо сейчас, с чем не хочется взаимодействовать и соприкасаться вовсе. Локи морщится вновь же, лишь немногим меньше, чем до этого, и почти насильно вынуждает себя вспомнить о собственной сигарете. Чем больше минут проходит, тем настойчивее ощущается тяжесть в плечах и бедрах. И ему ведь нужно немного, всего лишь потянуться спиной назад, откинуться на стену, а после… В трех шагах перед ним стоит Огун и на докуривающего Тора больше не смотрит, вместо этого притворяясь, будто бы ему необычайно интересно рассматривать парковку. Сбоку от Огуна, с другой стороны, стоит Тони. Уже подкуривает. Ответа — не дожидается. Локи пробегается по ним обоим взглядом вновь, затягивается сам и до Тора взгляда так и не дотягивает, нарочно останавливая его на Огуне. Потому что тому не нравится? Потому что именно Тор смотрит все ещё, потому что он точно видит и… Локи забывает понять, не отвечает ли Тони из принципа или потому что не находит сил на то, чтобы произнести очередной набор слов.       И Локи же просто остается.       Среди повисшего, очевидно давящего молчания. Где-то рядом с запахом дорогого табака Тони, где-то рядом с тем запахом Тора, который не ощущается вовсе, а ещё, конечно же, рядом с Огуном. Его, Локи, сигарета истлевает где-то через секунд пять или семь после того, как Тор сбрасывает свой бычок, притаптывает его туфлей, а после направляется прочь. Нарочито ли медленно? И успевает ли он выждать время, надеясь пересечься с Локи взглядом ещё раз? Локи просто не поднимает взгляда к его лицу. Утомленно покачивает головой, уже слыша:       — Отвезти тебя домой? — всего лишь новая реплика с привкусом выдохнутого дорого табачного смога. Всего лишь очередной звук того голоса, который между делом нервно пощелкивает крышкой зажигалки в кармане — просто глушит шаги Тора у Огуна за спиной собственными звуками. И глушит, и глушит, и глушит их… Локи прикрывает глаза, выдыхая с той тяжестью, спрятать которую оказывается непосильно. Слишком много яда внутри. Слишком сильно отравлена та самая дорогая кровь. Ему ведь нужно просто поднять голову, просто повернуть ее, назвать имя, а после произнести — перед глазами мечется, и мечется, и мечется вновь тот образ Бальдра, что завещает.       Сдохнуть.       Не жить. Не дышать. Не функционировать никогда больше.       Абсолютная власть, что не содержит в себе жестокости, является ужасающей, и тот ужас не ощущается, пока поверхность сознания молчит, не исходя ни единым вопросом — может ли Бальдр быть не прав? Может ли то его завещание, ядовитое и отравленное, быть злом? Локи выдыхает и жмурится на мгновение, а после поднимает голову нарочито медленным движением. Скуренный, потухший бычок роняет из пальцев, не чувствуя сил тащиться до находящейся у входа в отель мусорки. Ему просто надо вернуться домой — прежде ему нужно ответить. И поэтому он собирает слова, и поэтому даже поднимает взгляд к лицу того Тони, что все ещё смотрит на него с тяжестью, тяжестью, тяжестью тех собственных глаз, что уже успели сегодня пролить вряд ли одну слезу. Не скупую и не молчаливую? А Фарбаути сбегает и сам Тони бежит от его призрака прочь теперь из года в год, из одного десятилетия в другое — но убежать не сможет. И Локи не верит ему ничуть, чтобы рассказать: от чего ещё Тони придется бежать, если он сам, добравшись домой, попадёт в ванну быстрее, чем в кухню, к аптечке и сорбенту.       Вместо этого говорит другое:       — Я не поеду с тобой, — и взглядом ведет не нарочно, почти случайно, но, впрочем, по воле того зова, который не сможет произнести. Тор успевает пройти у Огуна за спиной. Тор успевает миновать Тони. Он уходит прочь и точно слышит, и Локи чувствует, как изнутри бьется еле слышно то его имя, что никак не желает ложиться на язык, никак не желает становиться звуками. Просто позвать его, просто попросить его… Ничто не в порядке сейчас, пускай и было в каком-то сомнительном порядке до. Бесплодие или то, что не получается назвать попыткой самоубийства Бальдра? Три неофициальных реабилитационных центра для выживших где-то там, к югу от четвертого сектора, за окружной? Оно все успевает прийти к определенному, сомнительному равновесию вне присутствия Тора, но этот вечер выламывает все то равновесие жестокостью феромона, жестокостью проклятья и завещания… Нервные импульсы закорачивает единой мыслью-ошибкой: Тюр не позволяет ему уйти тринадцать лет назад — больше Тюра здесь нет. Локи просто нужно вернуться домой. Локи отказывается мыслить о том, что случится после. Лишь уводит взгляд Тору вслед, лишь замечает, как Тони кратко, еле заметно морщится от его слов и как Огун поворачивает голову. Пусть только посмеет предложить, а, впрочем, Локи говорит сам, видя, как Тор почти достигает угла стены: — Не поеду ни с одним из вас. Брок вернётся за мной минут через тридцать.       Полчаса времени. Либо он может вызвать такси. Вернуться, вернуться, вернуться домой — к папе. Уйти. Не мыслить больше. Позволить себе, наконец, лечь и снять этот груз тяжести всего тела с утомленных ног. Позволить себе снять весь груз полностью. Позволить себе… Тор останавливается на новом шаге так, будто бы дальше ему идти некуда, но все же не оборачивается. Локи видит, как он покачивается с пяток на носки. Задумчивый или сомневающийся? Ему нужно вернуться в холл, ему зачем-то нужен весь этот вечер, а ещё тот самый омега, с которым он приходит, ждёт его.       Локи смотрит на пятки его туфлей, уже слыша, как Тони говорит:       — Нет смысла ждать его, если я могу… — от этой навязчивости хочется уродливо зажмуриться и соскользнуть с края парапета, а после просто опуститься на землю. Окунуться на парапет спиной. Остаться сидеть здесь. До приезда Брока? Просто и навсегда. Не двигаться. Не мыслить. Не видеть… Как на новом покачивающемся движении те самые пятки чужих туфлей разворачиваются к нему носами вновь? Договорить Тони не успевает, но, впрочем, договорить ему никто не дает. На Тони здесь всем очень сильно плевать. И на Огуна плевать тоже. А Тор ведь, со всем своим альфьим под руку, вряд ли нуждается в том, чтобы спрятаться за углом отеля и покурить, но все же Тор приходит. Видит Локи? Идет ли вообще за ним? Он всматривается на протяжении минут, так и не обретая возможности сказать то, ради чего в какой-то момент приоткрывает рот.       Сейчас Локи смотрит на развернувшиеся назад носы его туфлей. Сейчас Тор говорит:       — Отвезти тебя?       Тони просто затыкается. В его молчании есть определенный шарм. В его молчании много больше стиля, чем в тех нервных щелчках крышки его зажигалки, что раздают из кармана брюк. В его молчании нет тех пластмассовых, настойчивых и навязчивых реплик, в которых никто не нуждается. Локи ведь говорит, что Брок вернётся за ним? Ох, им плевать. Было раньше. И будет потом. И сейчас плевать тоже. Выполнять свой долг, или быть идеальным альфой, или заботиться вопреки, но только бы усладить собственное эго, всегда только бы усладить собственное эго… Тор размышляет, быть может, об этом же, замирая на секунду на самом углу стены. А после оборачивается — предлагает.       И Локи поднимает взгляд к его лицу, чувствуя, как сам же произносит негромко и вслух даже раньше, чем успевает осмыслить:       — Да.       На Торе черное, шерстяное пальто, а под тем пальто черный пиджак и где-то меж его полами ярко-алые пятна чужой крови. Он смотрит на Локи с затаенным во взгляде волнением, он же, наконец, кивает, подтверждая что-то незримое, абстрактное и понятное и так. Локи согласен на предложение. Тор везет его домой. У них ведь не получится уже ничего, не так ли? Локи просто поднимается с парапета и уходит прочь, не отдавая ни Тони, ни Огуну ни единого слова. Они знают, что делать с этим вечером. Они знают, что делать с гостями, потому что все указания им были выданы заранее.       И Пеппер произнесет речь.       Regeneratio так и не будет наделено лицом? Быть может, когда-нибудь позже, но прямо здесь и сейчас Локи доходит до Тора, равняется с ним и направляется в сторону парковки. Ни физическое ощущение, ни обоняние не подводят — Тор применяет феромон. И пахнет свежей, ещё теплой выпечкой.       Локи позволяет ему увести себя, чувствуя много отчетливее любого успокаивающего запаха: он не может остаться здесь сейчас и, впрочем, сейчас ему оставаться здесь уже вовсе не за чем. Ему нужно домой. Он слишком соскучился по папе. ~~~       — Вы с Локи ещё общаетесь? Как у него дела? — осторожным и легким движением наколов на зубчики вилки кусочек стейка, Фригг поднимает глаза, но на Тора не смотрит и у Тора ничего не спрашивает. Вместо этого — глядит прямо на Тони. Сейчас. Или пять минут назад. Или за десять минут до этого. Что тот делает здесь вообще?       Тору было бы много интереснее увидеть ответ на вопрос, что именно здесь делает именно он, но ответ выглядит слишком уж неприглядно. То ли сострадание чужой старости, то ли оплата какого-то невидимого долга… Свежий июньский ветерок, прорывающийся играючи сквозь раскрытые створки дверей столовой и изнеженные, легкие рукава летнего платья Фригга. Мерный звон столового серебра. Вкусные стейки в брусничном соусе. И Альферд, притворяющийся, будто не глядит на него в упор то и дело. Обыденный, обыденный, обыденный семейный обед — Тони, который является неуместным здесь настолько, что у Тора начинает мерзко зудеть где-то под ребрами ещё за полчаса до нынешнего момента, ещё когда альфа только приезжает.       Ещё даже до того, как оказывается произнесено имя…       Локи.       Последним, что Тору запоминается, является тяжелая, мрачная и пугающая утомленность его глаз, а ещё та самая прощальная улыбка. Последняя улыбка, а, впрочем — как много времени проходит? Ещё за дни до благотворительного вечера Regeneratio Тор мыслит о том, что вечер тот превратится в бардак, если он пригласит с собой Фандрала, потому что тот не упустит возможности зазвать следом Бальдра. Случается именно так. Почти три недели назад все случается именно так, в то время как здесь и сейчас Фригг мягко, уважительно улыбается Тони, прежде чем сует кусочек стейка в рот. Милая и лживая до тошноты снега всего этого обеда… Как же, как же, как же случается так, что Тор оказывается здесь? Он определенно не собирается приезжать ещё месяц назад, он определённо не собирается приезжать ещё три недели назад, он же соглашается за два дня до по банальной ошибке милосердия — тяжелый рабочей день истощает каждую из важных внутренних защит и присланное под вечер сообщение от папы пробивает их с легкостью.       Словами о том, что они с отцом очень соскучились.       Словами о том, что они очень хотят увидеться с ним.       Словами, словами, словами… Насколько великую силу они могут иметь в действительности? Много больше любого физического удара, много больше любого феромона, много больше чего-либо ещё — выставленные в верной последовательности и преследующие определенные цели, слова могут быть всесильны. Вроде просьб или благодарностей? Они с отцом очень соскучились. Они его очень любят. Но вся эта любовь, прекрасная и абсолютная с одной стороны, с иной является уродливой и жестокой.       Хотя бы приездом Тони, которого в этих стенах Тор не видел ни единожды раньше, если не брать фальшивую свадьбу в расчет. Хотя бы самим именем… Это случается — временами, а все же почти три недели назад. Благотворительный вечер Regeneratio. Непосильная, зверская жертва. И все же возмездие! Ему удается заметить, что Локи не в порядке, почти сразу, а ещё не приходится ни осмыслять, ни гадать — вся та защита лавового феромона, что выглаживает его по затылку, не является абсолютной. Локи не имеет при себе навыка распределять высвобождаемых феромон в несколько сторон одновременно.       Локи же не умеет распределять приоритеты, потому что умеет это — слишком хорошо.       Тор так и не спрашивает. Лишь единожды уточняет, насколько все в порядке — ответу слов не верит. Вместо этого смотрит в лишившийся цвета, потухший взгляд. В утомленное на мимику лицо и уставшее от любых движений тело. Как он оказывается на этом семейном обеде сейчас, а все же как мог бы позволить себе уйти тогда, почти три недели назад? Он сомневался, там, на углу внешней стены отеля и под отзвук неуместной настойчивости Тони, но отнюдь не по причине неуместности. Лишь по причине возможности услышать отказ и сквозь тот отказ узнать и увидеть — уже поздно. Все то хорошее, все то настоящее сгинуло. Его больше нет. Им больше нечего обсуждать. Готов ли Тор оказать помощь, что бы ни был готов сделать, это никогда уже не будет принято.       Локи обещает позвонить где-то там, посреди гостиной поднебесья Тора, где они целуются, и Локи лжет — он не позвонит никогда.       Но все же как Тор мог бы позволить себе уйти в тот вечер? Локи выглядел не просто изможденным. Заторможенный, говорящий так тихо, что приходилось прислушиваться к его словам, чтобы слышать их, и его глаза… Бальдр вряд ли желал бить по нему и это не стоило и единого размышления, потому что был важный факт — два часа спустя среди тот же ночи Тору позвонил Фандрал. Его контакт, его номер, но голос — не его. Смущенный, явно сорванный всеми криками голос Бальдра и важный, важный, важный вопрос.       Локи в порядке? Тор не должен был, да, Баль знает, что они разошлись и все кончено, но он не может, не может, не может дозвониться, Локи не берет трубку и, конечно, он может спать, но в порядке ли он, да, Баль знает, что это не забота Тора, но, быть может, Тор видел его позже тем вечером и Локи, он ведь… Локи выглядел уничтоженным и на него определённо не стоило злиться за все то распределение приоритетов, что всегда определяло его много больше, чем что-либо, а, впрочем, злиться на него и не получалось. Хотелось лишь тронуть. Забрать, увезти в безопасное место и оставить его где-то там, чтобы он мог отоспаться, чтобы он позволил позаботиться о себе. Как Тор мог бы бросить его?       Фригг определённо не имел и единого права на то, чтобы произносить его имя прямо сейчас, но то было вероятной удачей для них для всех — аппетит у Тора пропал ещё на момент приезда Тони полчаса назад. Где-то там, где Альферд встретил альфу, будто старого друга. Где-то там, где этот паршивый, раздражающий прямо сейчас альфа привез Фриггу букет цветов. Он выглядел неуместно здесь из-за того, насколько вписывался ещё в момент приезда, из-за того, насколько вписывается и сейчас — когда говорит:       — Боюсь, общаться с ним больше не то, что я могу себе позволить… — тяжело вздохнув, Тони откладывает вилку на тарелку, а после подхватывает с края стола салфетку. Тор не смотрит на него, потому что по приличиям, по правилам этикета за обеденным столом вроде как не положена враждебность взгляда, а ещё даже сдерживается — то ли чтобы не хмыкнуть скептично, то ли чтобы не расхохотаться. Тони ведь и правда печалит это, а? Если он ещё и причины не понимает, то у Тора для него даже слов не найдется, потому что сам Тор прекрасно помнит.       Конец октября.       Главный реабилитационный центр Regeneratio.       Он приносит с собой кофе для себя и мятно-ежевичный чай для Локи.       Он хочет поговорить много больше, чем спросить, почему Локи плакал на их фальшивой до основания свадьбе, запершить в ванной одной из комнат.       Он спрашивает все равно и Локи говорит: совсем один остался.       По нескольким причинам, по лишнему десятку причин, а ещё — потому что Тони улетает сразу после свадьбы. Так же, как делает всегда. Так же, как делает каждый раз. Отчего остается сейчас и отчего, нахуй, припирается на этот семейный обед, а? От его присутствия подташнивает, и Тору здесь явно не за что оправдываться ни перед кем, но где-то перед его глазами в дымке прошлых воспоминаний благотворительного вечера Тони спрашивает у Локи про какую-то речь, Тони вводит Локи в курс дела относительно сохранности гостей, Тони начинает настаивать на том, чтобы отвезти его домой, а ещё Тони — не видит нахуй.       Потому что не желает? Потому что просто слепой? Оставить Локи ему на растерзание является в том вечере тем же самым, что оставить Локи просто — Тор его все же так и не забирает. У него нет на это прав. Локи не является кем-то, с кем можно вести себя подобным образом. Но на предложение отвезти его домой соглашается, и Тор не желает запоминать тех его шагов до автомобиля, что являются тяжелыми даже на вид — запоминает все равно. Потухшие глаза, тихая-тихая интонация того голоса, что может быть звучен и громок. На самом деле Бальдр не желает ему вредить, потому что это Бальдр, но пару часов спустя в той же ночи Тору на телефон приходит входящий вызов.       От Фандрала.       С его именем контакта.       С его номером.       Без — его голоса.       Суетная, торопливая и шепчущая, чтобы только не потревожить чужой сон, интонация, что сотрясается собственными звуковыми волнами от невозможного, больного волнения: Локи ведь в порядке? Да-да, Тор не должен был, да-да, Баль знает, что они разошлись, и Баль не желает навязываться, но ему больше некому, некому, некому звонить, а Локи не берет трубку и… Тор не успевает ответить ему вначале, не находит и секунды пространства в середине и поэтому просто позволяет ему выдохнуться, лишь после говоря:       — Я довез его домой. Я думаю, он спит сейчас. Он в порядке, Баль, я о нем позаботился, — спокойно, ровно, убежденно и уверено. Просто без лишних комментариев. Просто без лишних подробностей. О том, что феромон Бальдра делает с Локи? О том, что в действительности случается с ним тем вечером? Тор успокаивает Бальдра, и Бальдр успокаивается, и Бальдр благодарит его, и Бальдр кладет трубку, а после сам Тор опускает заблокировавшийся телефон на поверхность обеденного стола, находящегося в его поднебесье. И утомленно, тяжело опускается на высокий стул, застревая в зоне кухне без движения на полчаса и ровно так, как не планировал.       Сколь много лжи оказывается в его словах? Локи соглашается на его предложение, доходит до автомобиля, забирается на переднее пассажирское — то движение, которым он закутывается в собственное пальто, ощущается слишком хрупким и неправильным. То движение, которым он отворачивается к окну. Каждое, каждое, каждое его движение, каждый тихий звук его голоса, каждый редкий ответный взгляд его потухших глаз… Лишь три важные вещи: написать Дэмиану о том, что ему нужно отъехать на час, а после Тор вернётся за ним; включить обогреватель в машине; выпустить феромон. Ничто из этого не является прям чрезвычайно обязательным, пускай самое первое и остается в рамках правил приличия — на самом деле Тор ещё и предлагает оплатить Дэмиану такси, если тот устал или не хочет оставаться на благотворительном вечере в одиночку.       Но Дэмиан отказывается. Ему нравится компания, которую он успевает себе найти. Его почти перестает тошнить из-за той интоксикации феромоном Бальдра, о которой он не знает ничего вовсе. И он будет рад дождаться Тора, чтобы тот отвез его домой сам, когда освободится.       Будет ли Локи радоваться ещё хоть когда-нибудь? Он точно замечает включенный обогреватель, но все же много раньше замечает выпущенный феромон. Оборачивается к Тору загнанным, неправильным движением затаенного то ли испуга, то ли неверия, когда Тор уже собирается выехать с территории EpoqueHotel. Что он скажет? Что он все же говорит? Тор определённо прикладывает усилие, чтобы не выпустить в собственный взгляд всей тоски, и всего волнения, и всего вообще, но вряд ли ему прям удается справиться… Достаточно хорошо? Достаточно просто? Локи соглашается ехать с ним, Локи же не просит его ни о чем, но в момент, когда чувствует его феромон, оборачивается — он смотрит тем самым взгляд, против которого Тор опускается перед ним на колено среди Альп. Он смотрит тем взглядом, против которого среди тех самых Альп Тор берет его ладони в свои и говорит… Сейчас уже вспомнить не удается. Но прокуренная застекленная терраса помнится. И холод. И мерная, мерная, мерная интонация пустого голоса.       Посреди салона автомобиля Локи так ничего и не спрашивает. Не требует прекратить применять феромон. Не требует ничего. Поджав вздрогнувшие в уголках, изможденные губы, отворачивается, поднимает воротник пальто и прячет ладони где-то под его полами. Была бы возможность, он бы точно забрался на сиденье с ногами и развернулся к Тору спиной, вот как он выглядит в тот момент. И при всем том насколько тяжело оказывается смотреть на него… Тор просто остается. Ведет машину. Между делом отписывает сообщение Броку о том, что уже забрал Локи и везет его домой. Брок отвечает кратким «знаю», и у него слишком сильно хочется спросить, какого черта, что ещё он знает и что Тору делать, но, впрочем — именно потому, насколько сильно хочется, Тор так ничего больше ему и не пишет. По пустому центру Бахуреста делает крюк. Обогреватель не включает, музыку — не включает. То самое, дурацкое и приходящее ему на ум, «Marry me» Bruno Mars’а является настолько же неуместным, как и все те слова, которые так и не рождаются в его голове. Самые важные, краткие, четкие… Фандрал предлагает брак — в этом есть смысл настолько же, насколько его и нет.       Весь вечер летит в сатанинскую задницу по сомнительной вине Бальдра и отнюдь не по его ответственности.       Последний вечер их встречи? Последний раз, когда они видятся? У Тора все хорошо. Его жизнь имеет при себе значение восьмерки качества. У него достаточно работы. У него же — не находится слов. А, впрочем — есть ли то место, в которое ему стоит торопиться с этими неизвестными словами? Через два десятка минут поездки Локи приходит в движение. Тор замечает краем глаза, как он вытягивает ладони откуда-то из-под пальто, как он утирает ими лицо и как садится ровнее. В его движениях появляется какая-то жизнь. Но замечают ли его глаза тот самый крюк, который Тор позволяет себя и на который вряд ли имеет право? Они не говорят об этом. Они в общем и целом не говорят ни о чем. Но те самые потухшие омежьи глаза оказываются чуть более яркими в момент, когда автомобиль Тора останавливается у калитки частной территории чужого дома.       Его феромон помогает.       Часом или двумя позже — врать Бальдру о том, что Локи в порядке или по крайней мере будет, так и не приходится.       Что же, что же, что же до любых благодарностей? Локи не выходит из автомобиля сразу. И Тор определённо не собирается гнать его — так же, как определённо не ожидает услышать от него того вопроса, который звучит. Ещё так же, как не ждёт ничего вовсе. Лишь мыслит: и слов нет, и момент не тот, но необходимость сказать хоть что-то… Она определённо желает вдавить его в сиденье собственной тяжестью, но все же не успевает. Медленно повернув к нему голову тогда, среди того вечера, среди того частного сектора, среди середины мая и последствий того, в чем совершенно бессмысленно обвинять Бальдра, вот именно тогда Локи спрашивает:       — Ты же вернёшься за тем омегой? — уже не так тихо, как говорил до этого. Без пустой, мертвой поволоки поверх зрачка и с наличием живых движений тела. Даже если интоксикация феромоном одного очень и очень устремленного Разведчика не сходит полностью, лицу омеги возвращается цвет, голосу возвращается звук, а взгляду… Уже после, в той же ночи, Тор мыслит случайно о том, в какой момент все становится именно таким между ними, потому что Локи не выглядит и не звучит тем, кто ревнует. Все, что его интересует — чужая безопасность. И вера в Тора. И к Тору доверие. Тот самый, тот самый, тот самый омега, с которым Тор приезжает, кем бы он ни был — он будет в порядке?       Но все же — что на счет них самих?       У них случилось что-то хорошее в прошлом. Между ними разрослось что-то настоящее. Тору просто нужны были те самые чертовы слова! Они не желали придумываться. Спешка была глупа. А в Локи не было и вряд ли могло бы найтись что-то ревностное, но никакой точности не существовало — отсутствие этого могло иметь значение, отсутствие этого могло не значить ничего вовсе. Тору же отчего-то не потребовалось ни просить об уточнении, ни воспроизводить собственным голос сто тысяч убеждающих слов. Он просто сказал:       — Да, естественно, — не потому что Дэмиан был достаточно хорош собой, не потому что его улыбка была достаточно дружелюбной и не потому что он извинился за опоздание. Это просто было — правильным. Они приехали туда вместе и, уехав без него, Тор не стал ни обещать, ни клясться, что вернётся и заберёт его позже. Он просто собирался сделать это. Насколько для Локи это было важным? Оно было явно более привлекательным, чем любая внешняя красота, или харизма, или величина банковского счета.       Потому что он кивнул. Потому что он сказал тогда:       — Хорошо, — а после улыбнулся самыми уголками губ, даже до того, как начал отворачиваться. Красивая, слишком редкая для кого-то, подобного ему, улыбка благодарности и чего-то много большего. Была ли она про все то хорошее, про все то настоящее, что они выстроили случайно? Пожалуй, самым печальным среди того разговора становится то, что Тор засматривается на его улыбку и забывает улыбнуться сам.       Ни о каких прощальных словах не идет речи тем более. У него вообще нет их, этих слов. И Локи выходит из его автомобиля тем вечером, не прощаясь.       Но Локи — так и не звонит.       — Что-то случилось? — в очередной раз повозив кусочком стейка по тарелке, Тор слышит, как Альферд задаёт собственный вопрос, и тут же засовывает тот кусочек в рот, чтобы начать жевать — не начинать кривиться. От тошноты ли. От отсутствия аппетита ли. Вся фальш происходящего является почти прозрачной, не пряча ни задниц декораций, ни всех театральных подмостков. Милый обед с родителями в начале июня? Теплое солнце? Свежий воздух, врывающийся незаметно сквозь распахнутые, ведущие на террасу двери?       Но мутационной триады все ещё не существует и в общем и целом Тор даже не ждёт, что о ней заговорят с ним хоть когда-нибудь. В принадлежности к ней, как минимум, Альферда — не сомневается. В принадлежности Фригга ко всем тем, отравленным безусловной, безусловной, безусловной любовью — тоже. Но ведь его все же любят! Его начинает подташнивать в тот миг, когда Тони, разодетый в летний, хлопковый костюм, только приходит, только заходит в двери, только оказывается встречен крепким рукопожатием Альферда и только вручает букет… Вонючие, мерзкие, сладкопахнущие жасмины. Белые, под цвет невинности — или невиновности.       Отсутствия, отсутствия, отсутствия тайн, а?!       Нет-нет, они ведь имеют право на них. Ну и что такого, раз уж их брак начинается с контракта. Ну и что такого, раз уж Тор ни в чем не повинен да и Локи в порядке. Что во всем этом такого? Альфред приходит к нему в кабинет, желая увеличить часть собственных активов в OdinsonGroup, потому что Фригг хочет устроить ремонт в особняке и сделать перестройку — потому что Фригг ожидает пополнения в семье.       Зачем Тор приезжает — мир альф, выстроенный для альф, глаголет о недопущении ошибок, но есть ошибки, которые случаются по вине пробития защит. У него выдается тяжелый рабочий день. И под вечер того дня папа пишет, пишет, пишет ему: они с отцом очень истосковались. Они с отцом давно не видели его. Своего чудного малыша-альфу, а? Он пережевывает мясо так, будто пытается убить его во второй раз. С дотошностью, с необходимостью отвлечься от эмоциональной тошноты и от очередного обмана. На этом семейном обеде — говорят с Тони. На этом семейном обеде — есть гость, не принадлежащий к семье. Тор просто притворяется очень увлеченным едой, чтобы не быть неуважительным, но его тарелка превращается в место убийства то ли по вине брусничного соуса, то ли без чьей-то вины просто. А все же — по чьей ответственности? Утерев уголки губ салфеткой, Тони говорит:       — Я рассказал ему про Фарбаути. Ещё в феврале, когда прилетел из-за… — «того, что Лаувей чуть его не убил». Или из-за «того, что я мудацкий кусок собачьего дерьма и не заслуживаю быть в его ближнем круге». Или из-за «того, что я не увольняю Огуна, из-за того, что мне в общем-то плевать, из-за того, что я очень люблю свои деньги». Речь ведь все ещё идет о Локи и Тони? Первый отказывается уезжать со вторым, даже тихим голосом произнося слова очевидным посылом: он не желает знаться больше. Он никогда не доверит свою безопасность. Но он же — останется работать. А после в очередной раз спустит все собственные, заработанные в EpoqueHotel деньги на Regeneratio… Самое главное, чтобы речь не зашла за единое — если Тони посмеет назвать это собственной благотворительностью, Тор ему врежет. И, вероятно, Локи это не понравится. И в общем-то Тор злится на все происходящее сейчас, на весь этот семейный обед, много больше, чем на Тони, но в единый миг чужого, проходящего мимо него диалога все же замечает — упущенное. А Тони не договаривает важного, Тони не называет имя причины собственного прилета и собственного опоздания, но — Тони уже говорит о Фарбаути. И морщась от какого-то явно слишком человеческого для него, паскуды, переживания, уже добавляет: — Решил, что время пришло, но…       Фригг вдыхает с жалостливым, еле слышным присвистом, тут же вторя ему:       — Ох, малыш, — он точно говорит о Локи. С сочувствием. С тем самым переживанием безусловной любви. Но Тора не пронимает — ничем из этого, только лишь острой мыслью. Почему Фригг звучит так, будто бы знает что-то о Фарбаути? Почему звучит так, будто бы все это время знал то, чего не знал Локи, но знал Тони? Почему, блять, Тони вообще припирается сюда так, будто он здесь давний, застарелый гость?! Медленным, напряженным движением отложив вилку на тарелку, Тор сдергивает салфетку со стола в случайно затянувшейся тишине и, наконец, поднимает глаза — Фригг смотрит лишь на Тони, пока Тони просто отводит свои печальные, паскудные глаза прочь, но Альферд смотрит только на Тора. И поджимает губы, тяжело, словно в плохом предчувствии, выдыхая.       — Не хочу влезать, но было бы неплохо, если бы вы дали чуток больше контекста, — Тор определённо не собирается быть грубым. Он на самом деле очень вежливый и порядочный. К тому же, это ведь обед с его любимой семьей, не так ли? Где-то снаружи особняка ласковое теплое солнце и июньский ветерок безбрежного летнего счастья. Перед выездом из дома он надевает любимую папину бежевую поло. За два дня до этого выделяет выходной на то, чтобы дать шанс, пускай даже вовсе не ждёт… Что встретит его в этом особняке и расскажет ли ему, наконец, хоть кто-нибудь о мутационной триаде? Вместо этого Фригг заводит разговор о Локи так, будто бы ещё имеет хотя бы единое право произносить его имя. А Альферд смотрит в упор, словно ожидая чего-то от самого Тора. Неужто попытки поделиться новостями? Тор пытается, но это же семейный обед! Поэтому диалог ведут с Тони. Фригг расспрашивает его о последних поездках, Альферд рассказывает о своих успехах в гольфе… В том, что тарелка Тора превращается в место убийства, точно нет ни чьей вины, но в этом же есть ответственность — она не принадлежит брусничному соусу. Тор просто не желает быть грубым. Тор же сдергивает салфетку, утирая и так чистый, тошнотный рот, а после комкая ее и сбрасывая поверх тарелки. Пусть Хеймдалл хоть обосрется отстирывая это дерьмо, потому что и он явно знает много больше тайн, а, впрочем — Тор чувствует себя единственным, кого держат за идиота до сих пор, и не посмеет даже помыслить о том, что ошибается. Это есть факт. Это есть такой же фундамент, как и планы Фригга на его, Тора, будущее. Поэтому интонация его голоса обращается сталью ещё внутри сознания. Поэтому же она звучит и Тор уводит собственный, метнувшийся к Тони на секунду взгляд, и Тор приводит его… Фригг с Альфердом переглядываются. Дать им секунду и разговор о Локи продолжится — они не имеют права говорить о нем теперь. Локи здесь нет. Локи не может здесь быть. И Тор спит спокойно, но ни вчера, ни завтра, ни сегодня не пожелает думать: что было бы, если бы на месте Патрика был кто-то другой, что было бы, если бы он не успел приехать, Брок не успел приехать или Локи просто не смог бы защититься… Его спокойный сон является заслуженным, но никогда не станет привилегией. Фригг с Альфердом просто переглядываются длинно, внимательно. Откинувшись резким движением на спинку стула, Тор требует громче и жестче: — Папа? Отец?       Паршивое присутствие лжи ощущается ментальной тошнотой. Как и приезд Тони. Как и слова… Когда в последний раз в этих стенах упоминалось имя Фарбаути? Подобного не было даже в тот давний обед, когда Лаувей притащил сюда свою блядскую тушу. Но теперь имя звучит. И Тони здесь. И все ведут себя так, будто все то есть — должное. Обыденное. Обыкновенное.       А после звучит:       — Я думал, вы… — и Тор поворачивает голову влево, лишь сейчас отчего-то понимая: его посадили посередине стола. Во главе с правой стороны Альферд. Подле его правой руки Фригг. С другой стороны — Тони. И он говорит сейчас, но затыкается, но давится словами, потому что Тор случайно по пути успевает растерять весь этот сомнительный налет… Вежливость? А может — смирение?! Они знают Фарбаути. Они знают Тони. И, как минимум, Альферд является частью мутационной триады, потому что, будь они в другом времени, о силе его феромона слагали бы легенды.       Сейчас складным оказывается разве что пиздеж.       Тони так и не договаривает. Тони в общем-то на Тора даже не смотрит, потому что, блин, ну это же семейный обед, а? Вот сам Тор. Вот его родители где-то справа, нахуй на другом конце стола. Вот какой-то черт, или мудак, или ублюдок, которому просто охринеть как грустно, что его названный ребенок не желает с ним знаться — где-то слева. Тор просто застревает где-то между, превращаясь случайно в призрака, пока его тарелка превращается в место убийства. Сброшенный сверху ком тканевой салфетки не помогает ничего скрыть — белые, накрахмаленные волокна пропитываются влажным брусничным соусом. Вероятно, им стоит поучиться у его родителей, потому что они уж точно умеют скрывать всякое дерьмо лучше других, а?       Тони так и не договаривает, не потому что видит взгляд Тора, но потому что точно чувствует — в пространстве плотнеет феромон. Это сталь. Это металл, который не гнется, разве что раскаляется. Откуда, откуда, откуда они знают Тони. Откуда, откуда, откуда они знают Фарбаути… Что Локи узнает от этого ублюдка, которого нет на территории Румынии чаще, чем он есть здесь? Поведя нижней челюстью, Тор слышит, как вздыхает Альферд и как звучит:       — Нет. Нет, мы планировали, но… — на самом деле «но» это просто союз. На самом деле значением слова союз является «объединение» или «тесная связь». Тор же просто оказывается посреди стола и теперь уже перекидывает собственный взгляд туда-сюда, будто шарик для пинг-понга. Вправо-влево. Вправо-влево. Вправо — Альфред смотрит на Тони. Потому что тот взрослый, потому что тот альфа, потому что, потому что, потому что… Где-то среди мыслей Тора возникает и двоится голосами отца и папы единое, уже пытающееся обратить всю ментальную тошноту физической.       «Мы не хотели рассказывать тебе, потому что…»       Тони Альферду не отвечает и, вероятно, делает какое-то движение, но Тор не видит, Тор смотрит лишь на своего отца и на то, как тот обращает собственный взгляд к его папе — Фригг опускает глаза в собственную тарелку без единого проблеска смущения или трусости. На самом деле ничего не происходит. Он спокоен. Он величествен. И он накалывает на зубчики вилки новый кусочек стейка так, будто бы убежден — ещё пара секунд и диалог себя изживет, диалог будет убит, родится иная тема для разговора и… Никто не посмеет проявить неуважения в этом доме приличий, правил и этикета.       Светское, ебать, общество.       Если они знали Фарбаути, знали ли о том, что Локи — Атакующий?       Если они знали Фарбаути, знали ли о том, что феромон Локи может убивать?!       На самом деле все в порядке. Тор есть Защитник и с ним ничего бы не случилось. Поэтому его родители, если знали, не волновались. Но — по какой, нахуй, причине ему самому не стоило знать? Опустив ладонь на подлокотник, Тор вдыхает нарочито медленно и говорит нарочито сдержано:       — Я все еще здесь, отец. Откуда вы знаете папу Локи? — на то, что Фригг собственными приличиями подавится, он не надеется, потому что это слишком уж жестоко. И свой новый приезд сюда — планировать не станет. Хватит с него. Это повторяется снова, и снова, и опять… Ох, ну точно! Фригг ведь знал, что они с Локи связаны брачным контрактом, с самого начала, а? Просто театральная постановка. Тор должен сидеть в партере, на первом ряду. Маленький, маленький, маленький Тор не должен мешать представлению, должен быть вежлив и хлопать после каждого нового акта, который для него играется. Это — правила приличия.       Выбранная за него профессия, выбранные за него обязательства брака и зачатия детей, выбранные за него правила, правила, правила — послушания. Родители ведь любят его и никогда не посмеют навредить? И когда он сам будет вредить, они закроют глаза по великой, безусловной любви. И когда в двери дома придет зло, они задвинут его себе за спину в восемнадцать, в двадцать четыре, в тридцать и даже в пятьдесят. Его удел сидеть в первом ряду партера. Его удел не шуметь и не мешать представлению.       Альферд вздыхает вновь. Качнув головой, откладывает тканевую салфетку на стол и, наконец, смотрит Тору в глаза, а, впрочем — и так все это время смотрел в упор. Ждал ли? Дождался в любом случае, и Тор не собирался отступать больше. Хватит с него уже. Он уже просто охренительно обожрался этими паскудными потрохами чужих тайн.       — Мы дружили… Компанией. Я, твой папа, родители Огуна, Тони и… И Фарбаути, — отодвинув свою тарелку прочь, Альферд задевает ее боком рокс с виски и звучный, мелодичный перезвон отчего-то оказывается слишком знакомым. Тор ведь не слышал его раньше, не так ли? В ту ночь, в середине февраля, когда приехал к поместью Лафейсонов, все окна уже были выбиты. Оскаленные, уродливые и желающие драть, что своих, что чужих — вот какими они были тогда, когда он приехал. Альферд же был спокоен сейчас. Привычный. Стойкий и твердый. С ровной, ровной, ровной интонацией обыденного голоса. Он говорит: — Ещё в школе познакомились. И, когда Лаувей нашел его, были знакомы тоже.       И Тора все же выкручивает. Где-то внутри дергается, выворачивая внутренности на изнанку, засасывая их в мелкую точку разрастающейся черной дыры гнева, чтобы после… Они знали его. Они дружили с ним. Большая-большая компания друзей, которые не разбредись по свету даже после выпуска из школы — вот кем все они были друг другу. И Фарбаути был одним из них, а после все четыре всадника апокалипсиса приперлись за ним, соединившись в едином лице Лаувейя.       Тони рассказывает Локи об этом? Либо тот поистине святой, раз не срывается на Тора мимоходом почти три недели назад, либо все это лишь чушня да херь по душу отвлечения внимания. Но, впрочем, чем бы оно ни было — и этого хватает сполна. Весь его мир, его родители… Нежный, ласковый, но крепкий глубоко внутри Фригг. Стойкий, уверенный и всё же добродушный Альферд. Заподозрить их в трусости? Тор чувствует, как его пальцы впиваются в деревянный подлокотник, а ещё прищуривается, желая говорить — у него получается разве что выдавить сквозь зубы:       — Правильно ли я понимаю, — быть вежливым. Соблюдать правила приличия. Грезить о детях. Уважать старших, даже когда те собственными кулаками пихают ему дерьмо прямо в глотку. Но Шмидт ведь работал на OdinsonGroup столь долго! И нихуя не заслужил уважения. Не заслужил ни чести, ни достоинства. Шмидт был в общем и целом просто мешком дерьма. Но мог ли Тор ещё хотя бы единожды в своем будущем достичь того момента, в котором его мир не будет раз за разом рушиться? На Локи стоило, быть может, злиться тоже, но — у Локи была причина молчания о мутационной триаде и той причиной была его безопасность. Вся дороговизна его крови. Вся жестокость Лаувейя. Какие причины были у этих двоих, у тех, кого Тор именовал собственными родителями все это время, чтобы просто бросить Фарбаути умирать, а? Или чтобы молчать из года в год… Или чтобы прятать, прятать, прятать все это дерьмо так, будто бы оно не всплывет никогда… Тор желает говорить, но получается лишь медленно, напряженно выдавливать сквозь зубы: — Что вы не сделали ничего…       На самом деле он не желает кричать. Он вежлив. Он знаком с правилами приличия. И ладно с ней, с историей родительских отношений. И ладно, хуй с ней уже, с мутационной триадой. Плевать уже, ему просто охренительно уже плевать, что они знали про фальш его брака! Но это — точка накала с именем Фарбаути, потому что Альферд уже отвечает ему и важное подразумевается как само собой разумеющееся — Лаувей приходит за папой Локи.       Альферд знает, что это случается.       Альферд знает почему.       И пока Фригг притворяется, будто бы все ещё и правда верит в смену темы и господство приличий, Альферд говорит:       — Тор. Тебе нужно успокоиться, — среди его интонации звучит вряд ли затаенный, но мягкий приказ, который не предполагает отказа. А Тору вообще-то двадцать восемь. И в середине лета, среди львиного месяца, будет двадцать девять. И с десяток лет назад он убивает Билли голыми руками. А полгода назад оплачивает Огуну голову Лаувейя наличкой. И полтора месяца назад разрушает OdinsonGroup до самого фундамента, чтобы отстроить заново. По крайней мере отдел противодействия коррупции, наконец, отъебывается от них нахуй, разве что завещая — они будут следить пристально, они будут ждать новой ошибки. Вот он, мир альф, созданный для альф, вы только гляньте, а?! И Альферд приказывает ему сейчас — не шуметь, потому что идет театральное представление.       И Тор ему в ответ дергается грудью вперёд, опуская раскрытую ладонь на стол с глухим хлопком и требуя звенящим от стали голосом:       — Боишься, что я ударю по тебе своим феромоном Защитника, отец?! — необходимость в ответе на вопрос, зачем же все-таки он приезжает сюда сегодня, отпадает сама собой, потому что хватает лишь секунды взгляда Альферду прямо в глаза — они ждали его. И они позвали Тони. И после Фригг задал вопрос… Про Локи, не так ли? Лишь спектакль. Такой же, как был с брачным контрактом, только ни тем, ни этим Тор на самом деле никогда вовсе не руководил. А собственный все равно начал — чтобы они наконец прекратили. Говорить о времени, которое у него осталось, говорить о его возрасте, об омегах, о детям, говорить, говорить, говорить — чтобы они уже просто, блять, прекратили! Но они ничего подобного делать не собирались. Ни тогда. Ни теперь. Весь это спектакль — ему не стоит жаловать, потому что первый ряд в партере стоит дорого, потому что у него отличное образование, крутая работа и в общем и целом — ему нельзя шуметь и мешать актерам на сцене. Он должен быть послушным. Он должен молчать, но — он говорит: — Поверить не могу… Сколько ещё вещей вы… Ох, нет… Нет-нет. Сколько еще вы собирались ждать, чтобы рассказать мне, а? Сколько еще, я вас спрашиваю, вы собирались ждать?!       И его лицо искажается в процессе само собой. Презрением и злобой. Той самой тошнотой, что обращается все же физической. Видит ли ее Альферд? Тор желает, чтобы он видел, даже много больше, чем желает, наконец, разыскать слова, с которыми он мог бы прийти к Локи. Что сказать ему, что предложить, а все же спросить… Он уже знает? То, что рассказал ему Тони, является тем же, что Тор видит прямо сейчас перед собственными глазами? Пока Фригг притворяется, будто ничего не происходит, методичными движениями ножа отрезая себе ещё кусочек стейка. И пока Альферд смотрит на него в упор сейчас, уже произнося ответной сталью, сталью, сталью:       — Это было сделано ради твоей безопасности. Лаувей нашел меня незадолго до твоего рождения. Он собирался забрать тебя так же, как забрал Фарбаути, и нами с твоим папой было принято решение сохранить это в тайне, — жесткий, прямой взгляд глаза в глаза при полном отсутствии дрожи его феромона. Вновь показывает пример, только в этот раз поведения за столом, а?! Тору стоит услышать, Тору стоит понять, Тору стоит проявить свои лучшие качества — сидеть, и молчать, и смотреть то представление, что для него играют с такими непомерными усилиями!       Ради безопасности, а? Об этом говорит ещё Локи и говорит простое — не прятать все всплывающее дерьмо в дальний ящик стола. Не изымать у него свободу защищать себя и принимать решения. Не сковывать его этой не заботой, но опекой, будто он бесправный ребенок, что не имеет ни мнения, ни разума. Обсуждать с ним. Быть на его стороне. Вместе с ним планировать то, в чем он участвует непосредственно — выживание. Вот как это называется. Но Тору явно стоит понять сейчас, Тору явно стоит прекратить подобное неуважительное поведение сейчас, вот что читается у Альферда в глазах, жаль только возраст уже не тот.       Если Альферд кинется на него собственным феромоном прямо сейчас, он проиграет.       — И вами было так же принято решение бросить папу Локи там, не так ли? — та самая жестокость, что творится среди чужого молчания из года в год, расплескивается прямо сейчас в пространстве столовой его громким, требовательным голосом, потому что — он имеет право требовать. Он имеет право спрашивать с них, с тех, кто всегда был для него оплотом и примером. Верность? Забота? Честность, а?! Все из этого обращается золой, что марает ему кончики пальцев и раскручивает внутри него смерч из пыли и металлических осколков прямо сейчас единой мыслью — середина февраля и он не успевает. Или его там просто нет. Он не приезжает, он занят, он где-то в другом месте, а Локи дохнет в поместье Лафейсонов под клыками Видара или под правящей дланью Лаувейя. И пространство схлопывается. Но — Фригг и Альферд все же продолжают спать спокойно, а? Они молчат, когда за Фарбаути приходят. Они молчат, когда Тор приводит Локи в их дом. Они молчат, и они не смотрят, и они — отворачиваются. Тор же рявкает, привлекая к себе внимание, на которое имеет право: — Скажи-ка мне, а как дешево вообще продаётся твоя верность, отец?       Потому что знает, как звучит забившееся в угол темной комнаты рыдание. Потому что знает, как-то рыдание отзывается истерикой на любое нежное, безопасное прикосновение. Такое — непозволительно тоже, потому что ему нет веры. Все позволительное разрушается слишком давно, все хорошее сжигается дотла, а Фарбаути… Что Тони рассказывает о нем Локи? Фригг вздрагивает кратко от того окрика Тора, что, ох, ну как же так, разламывает об колено все правила приличия. Фригг поднимает голову и следом кратким, еле заметным движением поднимает ладонь над столом.       Кого пытается остановить? Тони говорит неожиданно с другого, левого, конца стола:       — Они не могли бы сделать ничего, — и Тор оборачивается к нему тут же, и Тор видит того Хеймдалля, что стоит в дверях столовой далеко-далеко у Тони за спиной. Послушный, верный бессмертно пес… Он приходит на крик, но не ради того, чтобы урегулировать конфликт — он приходит позаботиться о безопасности. Так выглядит его суровое лицо. Так выглядит та рука, которую Фригг поднимает ему в ответ. Потому что ещё рано? Потому что они Тора все же безусловно любят? Трусость — вот что является их правдой. И закрытые глаза. И заткнутые собственными руками рты. А Тору стоит понять, Тору стоит услышать и поэтому Тони говорит: — Мы все… Мы не могли сделать ничего. А если бы сделали что-нибудь, он убил бы нас всех, но более ценных из нас оставил бы в живых и отправил бы к югу от четвертого сектора, за окружную.       Мог ли Локи? Сделать то самое, что не являлось бы ничем, мог ли он? Наличие статуса жертвы, будто бы данность. Будто бы обязательный винтик уродливой, жестокой системы и обыденность. Это же омега, а? Они вечно, вечно, вечно сами провоцируют неприятности, а?! Лаувей лжет Фарбаути о любви на протяжении нескольких лет и до момента, в котором не забирает его себе, проглатывая пастью брака, будто живущее под водой жестокое зло — но они ничего не могут сделать с этим. Лаувей держит Фарбаути взаперти из года в год, превращая его в живой инкубатор — но они ничего не могут сделать с этим. И Локи… Он просто остается там. А после выходит оттуда сам, и как только это случается Огун тут же приходит к нему.       С предложением.       Вернуться назад, просто в другое место. И служить миру — быть взаперти. И служить миру — быть оружием. И служить, служить, служить — быть под контролем, под присмотром и слушаться приказов.       После Огуна в стене гостиной Тора остаются три пулевых, которые Тор не станет убирать никогда, но сейчас, правда, чувствует легкую жалость — что так и не приходится по его мразотную, истекающую кровью и мертвую тушу вызывать клининг.       — Вы даже не попытались… — видя, как Хеймдалл отступает на шаг назад и скрывается в дверном проеме, видя все, что есть, и все, что было, слишком отчетливо, Тор переводит собственный взгляд к Тони. Тот больше не морщится от тяжелого переживания — нет-нет, теперь он будет защищать собственную трусость, что является очевидным фактом, потому что — Локи. Может ли кто-то быть милосерднее его? Может ли кто-то быть мягче него? Или сильнее него? Он раздает шансы на спасение и это приоритет, Тор же, глядя Тони прямо в глаза и случайно опускаясь в звоне собственной интонации, мыслит — некоторые явно не заслуживают этих шансов. Может и он сам не заслуживал.       Но ему по крайней мере хватило чего-то, чтобы не оказаться паршивым трусом.       Тони хватает лишь на то, чтобы произнести:       — Пытались и не раз. Андреас, отец Огуна, принял у Фарбаути заказ на имя Лаувейя в день рождения Локи и… И на имя Фарбаути тоже, — ещё один пункт, ещё одна правда, ещё одна… Не случайность. Преднамеренность. У них был отец Огуна и вопрос о том, кем он работал, теперь уже является пустым, но — он был там. Из года в год заточения Фарбаути он был прямо тут. Ох, но нет, ведь они же пытались!       Недостаточно.       Потому что Фарбаути был мертв — вот каким был тот побег от Лаувейя, который он смог себе позволить. И Тор не желает знать, Тор ни за что не спросит, а все равно мыслит уже: в каком состоянии он должен был находиться, чтобы бросить своих четверых детей и сбежать в смерть? Насколько это было невыносимо для него, насколько любая дальнейшая жизнь была несовместима с самим фактом живости?!       А ещё потому что Локи был все ещё жив. В этом не было радости. Тору в общем-то удалось с ним познакомиться. Тор его теперь отлично знает. И точно знает, как он отшатывается, если его неожиданно тронуть, даже находясь перед его глазами. И точно знает, какие кошмары ему сняться. А ещё знает — как звучит его больной, напуганный и рыдающий вой.       Но они ведь пытались, и ему нужно просто услышать, ему нужно их просто понять! Его ментальная тошнота обращается физической, в то время как в ответ Тони не разыскивается ни крика, ни мата. Лишь губы Тора кривятся в омерзении — Тони отводит глаза тут же. Вместо него говорит, говорит, говорит Фригг:       — У Лаувейя всегда было много больше власти, чем у кого-либо из нас. Мы могли защищаться, охранять свои семьи, но прямое столкновение с ним было невозможным, — ровная, холодная интонация того самого гнева, с которым Тору ни раз не приходилось сталкиваться. В подобном сплетении с мольбой — тем более. Понять их? Услышать их? Услышать их так же, как они слышали его каждый раз, когда он говорил, как важна для него его работа сейчас?! Тор поворачивает к папе голову медленно, будто на хрупких, но на самом деле выбеленных от бешенства шарнирах — теперь уже Фригг смотрит ему прямо в глаза. Больше не притворяется, что ничего не происходит. И говорит, говорит, говорит… Как много власти у Локи было в середине февраля? Как много, блять, у него было той власти для прямого столкновения, а?! Ничего. И десятки открытых, слабых мест. В то время как у семьи Одинсонов всегда был этот шлейф — знакомства с определенными людьми, определенного количества денег на счетах, определенного статуса и — власти. Фригг сказал: — Мы потеряли десятки людей за те пять лет, что пытались вытащить Фарбаути из поместья Лафейсонов. И Лаувей тоже потерял многих, но… Мы были согласны продолжать и дальше, но Фарбаути принял решение. Он назвал Андреасу имя Лаувейя, назвал ему свое имя и…       Лишь чепуха да фальшь. Обыденная ложь. Вот ведь, посмотрите — Фарбаути принял решение. Точно так же, как до того самолично выбрал себе в супруги насильника, ублюдка и убийцу? Подобные эпитеты, применительно к Лаувейю, явно были оскорблением для всех насильников, ублюдков и убийц, но все же ничто из этого не имело веса теперь. И у Тора не было слов, чтобы хоть частью передать все то омерзение, что уже скручивало, скручивало, скручивало ему кишки от вида — как Фригг прячется за спиной мертвого Фарбаути.       Тот принял решение умереть.       И здесь ведь не стоит уточнять, сколько лет прошло с момента его брака с Лаувейем и до момента смерти от руки Андреаса? Они пытались. У Тора — было место в партере, прямо в первом ряду. И не ему было не то что жаловаться, просто выебываться, но была мелкая, совершенно незначительная, пожалуй, загвоздка… Он знал Локи. И теперь он смотрел. И теперь он вглядывался. Медленно потянувшись назад, Тор откидывается на спинку кресла и швыряет собственный вопрос Фриггу прямо в лицо, отказываясь дослушивать ту ересь, которой тот пытается отмыться прямо сейчас:       — Что случилось с родителями Огуна? — вот оно. То, что не является первопричиной. То, что является фактически херней. И Тору на самом деле вовсе не интересно, Тору здесь делать уже больше нечего — Фригг замирает с приоткрытым ртом, так и не договаривая, а после опускает глаза в стол. Еле заметным движением стягивает к него белую, тканевую салфетку и сжимает ее в пальцах. Чему он ещё желает Тора научить, а? Он ещё хочет устроить ремонт для своих будущих внуков, а?! Тор больше не приедет. Ни завтра, ни через неделю, ни в ближайшие месяцы. Быть может, однажды эта злоба поутихнет, но сейчас — обстоятельства таковы.       Фарбаути, к примеру, мертв. Фарбаути, к примеру, сбегает в смерть, бросая трех чуток подросших детей и маленького, новорожденного Локи. Он правда верит, что Андреасу удастся убить Лаувейя? Если да, то он бросает их сиротами. Если же нет, он бросает их жить среди смерти и выживания. Но даже это, все это вместе, все это по отдельности — не вызывает вопросов.       Альферд, да Фригг, да все они и Тони в придачу, они ведь пытаются спасти его, не так ли? Этого недостаточно и теперь уже достаточно никогда не будет. Медленно подняв руку, Альферд тянется к тем ладоням Фригга, что лежат на его коленях, но от Тора взгляда так и не отводит — вот для чего Тор здесь. Вот чего ради здесь Тони. Великий день показа всех давних, подгнивших с боков тайн, а? Трусость. Омерзительная, убогая и бессмертная трусость — Тор сжимает зубы ещё за секунды до того, как Альферд приоткрывает рот, говоря:       — Мы нашли их изуродованные тела на пороге особняка ночью, через сутки после смерти Фарбаути. Андреас не смог убить Лаувейя, — ровная, ровная, ровная интонация гробовщика. Спокойная, спокойная, спокойная интонация патологоанатома. Фригг прикрывает глаза, вдыхает во имя успокоения, но Тор видит, как напрягаются его руки, не скрывая тех пальцев, что сжимаются где-то под столом… Ему грустно? Он чувствует себя виноватым? Тор смотрит на него, Тор смотрит на Альферда, но не узнает ни одного из них больше. Сострадание, или прощение, или любые вещи из тех, о которых мыслить не получается — они пытаются и их попыток оказывается недостаточно при том даже, насколько легко человеческая жизнь может быть умерщвлена. Просто отстрелить Лаувейя, просто убить, убить, убить его… Бедняжки, им, вероятно, теперь так грустно, а? Как же он спят-то теперь? Спокойно и сладко. Альферд говорит: — Днем до этого я забрал Огуна из школы, быть может, ты помнишь, он гостил у нас тогда ещё несколько месяцев до момента, пока я не нашел ему подходящую военную академию во Франкфурте… Но, впрочем, тебе было четыре тогда, — он не отводит глаз и не движется, становясь то ли каменной глыбой, то ли гранитной плитой чужого надгробия. Язык фактов? Они с папой опаздывают с ним на десяток лет, если не больше. Они все, большая, дружная компания, опаздывают изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день — теперь же Фригг говорит, что Фарбаути сделал выбор сам. Фарбаути принял решение. А Локи, нет, вот честно, Локи в общем и целом не стоило тогда среди дня гулять по Бухаресту и тогда никакой ублюдский Патрик его бы не украл, и Локи, нет-нет, это ведь правда, это же Локи принял решение — выйти из дома в тот день. Альферд говорит: — Это было не моим желанием. Огун знал, что происходит. Ему было уже девять и Андреас никогда не скрывал от него профиля своей работы. Когда я приехал за ним в школу в тот день, Лаувей приехал тоже… Он сказал, что все равно заберёт его. Что заберёт и тебя… То оружие, ради которого он работал десятилетиями, он получил его, вот как он сказал тогда, — это походит на медленный, неумолимый спуск батискафа на глубину Марианской впадины. От возрастающего вокруг давления чужих слов у Тора закладывает уши. Кровяные тельца в протоках сплющиваются до неузнаваемости. И воздуха на случайный миг перестает хватать, пускай даже это все — лишь июньский, погожий денек. Семейный обед. Но его тарелка похожа на место убийства, а Альферд не называет вещи своими именами, признаваясь все равно: в тот день прошлой осени, когда Локи заходит в этот особняк, они с Фриггом знают, кто он, они знают, кто следует за ним, они знают его мощь… И они молчат, не рассказывая Тору ни о чем. Про обещание Лаувейя забрать его себе, или же про всю мутационную триаду, или же про все вообще? У Локи дорогая кровь. Локи есть оружие. Локи может сжигать города и толпы собственным феромоном. Тор все равно — оказывается подле него в большей безопасности, чем даже в родительском доме. Потому что здесь есть безусловная любовь и она уродлива, потому что здесь живет трусость, и ложь, и бесконечные тайны, но нет-нет, ему стоит понять, ему стоит услышать, а ещё не стоит возникать — билеты в первый ряд партера всегда стоят дорого. И Альферд уже договаривает: — После Огун сказал, что хочет пойти по стопам Андреаса. И я нашел ему военную академию.       Он лишь рассказывает историю, не уделяя лишнего внимания иной, важной сути — они делают с самим Тором то, что он на первых порах бездумно делает с Локи, не рассказывая ему о приходе Тюра и Бюлейста. Это кажется ему правильным, но фактически существует лишь ради того, чтобы выгладить его альфье эго. Вот ведь он и он силён! Вот ведь он и он обеспечивает безопасность! В этой лжи и жестокости вся его самоценность! Альферд сжимает ладонь Фригга в своей где-то там, под столом, но взгляд его, устремленный к Тору, так и не меняется.       Ему не нужно прощение. А даже если бы было нужно, он не станет извиняться. Ему просто не за что — вот как он смотрит.       Тор говорит:       — Десятки лет жестокости прямо у вас под носом… — на самом деле ему не хватает слов и батискаф чужой трусости уже опускает его на самое дно. На самом деле ему не стоило сюда приезжать. На самом деле — он не приедет больше. И сейчас медленно тянется туловищем вперёд. Опирается ладонями на край стола, поднимаясь на ноги. Он будет вежлив, он будет сдержан, он… Живет среди лжи? Растет среди лжи? Растет подле чужой трусости?! Фарбаути умирает у них на глазах и его кровь покрывает их руки. Локи остается у них на глазах жить, а, впрочем — Тор оплачивает голову Лаувейя, не называя имени, и разве же ему мыслить, мыслить, мыслить подобным образом, но. У Локи есть мечта. Иллюзорная, несбыточная и глупая настолько же, насколько устремленная мечта о том, чтобы воцарился мир, а ещё о том, чтобы у него была семья — вот оно, его распределение приоритетов, что определяет его больше, чем что-либо. Вот как выглядят они, все те шансы, что он дает… Убить Лаувейя за него — не то же самое, что предложить ему посмотреть на мир без иллюзий, потому что он смотрит на него и так. Тор не убивает, обеспечивая остальное и посильное в максимальной форме. Фригг, Альферд и все они, и даже Тони — чем руководствуются, оставляя Фарбаути умирать среди жестокости, а? Только трусостью перед лицом открытого столкновения — будто не в их доме Тор убивает Билли или применяет на Видаре феромон, будто не в их доме случается та драка, будто бы, блять, не к порогу их чертового дома Лаувей скидывает два изуродованных трупа родителей Огуна! Нет-нет, они ведь пытались. Тору стоит понять. Тору стоит услышать их! Тор поднимается с собственного места медленно, но отодвигающийся сам собой стул скрежещет ножками по плитам пола, этим дурацким звуком сдергивая интонацию его голоса и обращая ее полным злобы криком: — И вы не сделали ничего!       Это является правдой. Тони отворачивается к панорамным окнам и сплетает руки на груди, притворяясь, будто не у него слезятся глаза. Альферд не отворачивает вовсе, но зубы сжимает, все так же требуя, требуя, требуя… Вместо его голоса звучит:       — Тор, я прошу тебя… — и Фригг поднимает голову, обращая к нему тот собственный взгляд, что теперь уже не притворяется вовсе. Все те друзья, которых он теряет. Все те люди, все те отношения с ними, вся та к ним любовь и единое выжженное пятно имени Фарбаути где-то среди его сердца — Тор смотрит ему в глаза, не находя в себе сострадания. Тор смотрит, и смотрит, и чувствует, как внутренности выкручивает и связывает тугими, жестокими узлами…       Если бы он не успел тогда, в середине февраля, доехать до поместья Лафейсонов, он убил бы Лаувейя собственноручно. Он сложил бы во имя этого собственную жизнь. Потому что подобная жестокость — была недопустима.       Но все же она была.       И оставалась собственными следами в пространстве до сих пор.       — Просишь меня, а? Теперь ты просишь меня, пап?! — чувствуя, как все его лицо искажается от оскала, Тор распрямляется подле стола резко, а после вскидывает руку и указывает — на них обоих, сидящих рядом на правом конце стола. Оплот верности. Оплот заботы. Оплот безопасности и честности, четности, честности, но — чести. Вот кем они с Альфредом были для него всегда, сейчас же узнать их не получается, но, впрочем, это начинается не полчаса назад, это начинается не неделю назад и даже не тогда, когда Фригг признается ему, что знает о брачном контракте… Ох, нет. Нет-нет-нет, что он говорит тогда? «Омега, который так сильно боялся тебя, никогда не стал бы свататься с тобой по-настоящему, Тор», вот эти слова принадлежат ему в тот день, вот эти слова бьют Тора наотмашь, появляясь где-то внутри сейчас, потому что — по Локи было видно, что он боится. И поэтому никто не стал волноваться, что он действительно может обратиться тем, чем его создал Лаувей — оружием. Пришла ли им в голову хотя бы единая мысль неравнодушия к этому его страху? Тор не станет спрашивать. Тору не интересно ничто больше, Тору не интересно находиться здесь и дальше или сюда вновь приезжать. И с какой бы слезящейся, умоляющей болью Фригг ни смотрел на него прямо сейчас, и с каким бы напряжением Альферд ни пытался приказать ему прекратить все это собственным взглядом… Хватит с него. Он ужрался до сыта. И он рявкает без оглядки на любые приличия и любую вежливость: — Я вырос ещё десяток лет назад, но вы продолжаете обращаться со мной, как с мелким сопляком, играя в свои тайны и постоянно пытаясь научить меня чему-то… Чему-то, в чем я давно уже не нуждаюсь, ясно?!       Ответа он не дожидается. Вместо того, чтобы и дальше смотреть, вместо того, чтобы и дальше всматриваться, отшатывается, выходит из-за стола и направляется к распахнутым стеклянным дверям, ведущим на террасу. К черту холл, входную дверь и любое возможное столкновение с верным бессмертно псом по имени Хеймдалл. К черту их всех, весь их дом, всю их ложь, все их тайны и всю эту опеку, но… Слова? Фандрал предлагает брак — и это звучит логично настолько же, насколько глупо, потому что фактически является лишь социальным конструктом. Пара подписанных бумажек, возможность делить имущество при разводе, возможность попасть друг к другу в больницу и какие-то там обязательства на законодательном уровне.       Все то, что Локи не нужно. Все то, на что Тору в общем-то в случае Локи плевать.       Но — семья. То настоящее, что с ними случается. То хорошее, что они вместе выстраивают без расчетов и такого уж великого усердия. Они становятся командой — они становятся семьей. У них появляется партнерство. Между ними разрастается доверие. И ничего, ничего, ничего легкого не существует вовсе, но все эти сложности… Локи приносит ему безопасность вместе с собой. Локи приносит ему десятки и сотни, приносит ему тысячи вещей — Тор может прожить без них, но ему хочется все же жить под руку с ними до самой собственной смерти.       Локи просто хочется иметь семью.       — Он сказал, что переедет во Францию, — голос Тони настигает Тора без спроса, на самом деле кидаясь со спины диким, жестоким зверем или же гонцом, что приносит всегда лишь плохие новости, а Тор ведь не собирается тормозить, Тору здесь делать уже совершенно нечего… Он замирает на пороге, между столовой и террасой. Сжимает ладонь в кулак. Случайно роняет взгляд на ту сочную, зеленую траву газона, где среди начала февраля они с Локи то ли играли в снежинки, то ли валялись в снегу, целуясь. Но теперь — Локи переезжает. Вот она, новая реальность. Его больше не будет в этом городе. Он больше не вернётся. Он уже все решил? Где-то в прошлом остается тот их разговор, в котором Локи говорит — он не будет бежать. Это его город. Это его центры. Лаувей — пусть подавится. Теперь же Лаувейя больше нет. Локи уже все решил? Почему он вообще задумался об этом?! Тор замирает на пороге словно бы междумирья, выглядывая в ту единую точку на газоне и помня: на нем пуховик, под который уже успел забиться снег, а на его груди развалился Локи в собственной зимней куртке. Шуршит ткань. Холод кусает за нос. Но все же — Локи целуется с ним; и Тор не может вспомнить какого-либо счастья, большего чем это. Без него точно можно жить, но — жить без него не обязательно соглашаться. А Тони говорит: — У него конференция в Париже сейчас. Сказал, что уже нашел себе риелтора, на днях отсмотрит квартиры и… И уедет насовсем.       Стоит ему договорить, как Тор выходит из особняка родителей, не оглядываясь. На сердце не возникает боли. Нутро не отзывается ужасом. Локи хочет уехать отсюда нахуй и никогда сюда не возвращаться? Да пожалуйста, блять!       Но прежде Тор придет к нему. Но прежде Тор принесёт ему те свои важные, наконец родившиеся слова и то свое важное предложение: стать семьей вновь.       Стать вновь той семьей, которой они стали уже однажды — теперь навсегда. ~~~