Игра

      Вся жизнь сегодня с утра чем-то чудным кажется. Кофе получается нужной температуры и ничуть не обжигает язык, кошка довольно тянется после своей порции завтрака, а по телу какая-то бодрость особенная разливается, к новым свершениям призывает. Софа из дома выходит, когда до работы ещё много времени остаётся. Ленивое солнце лета зарождающегося кожу опаляет сквозь окно в подъезде, и Авазашвили уже не терпится на улицу выскочить.       Её Назима останавливает. Соседка из своей квартиры вылезает с пакетом мусорным и встречей воодушевляется так, словно только ради Софы этим утром вообще просыпалась. — Доброе утро! — Доброе! — и правда, наконец-то доброе. — Как дела? — Ты знаешь, отлично. Ты как? — Пойдёт, — с улыбкой сообщает. — Я так удачно тебя встретила, как раз хотела поговорить. — Ну давай. — Ты вроде с Максом хорошо общаешься, да? — Он часто заходит к нам в кофейню, в отличии от тебя, — укоризненно уголком губы дёргает, — так что да. — Он там работает рядом, в отличии от меня, — не стесняется оправдания подбирать, — но когда-нибудь я зайду. Так вот, у него скоро день рождения и мы хотим собраться где-нибудь, только для него это будет сюрприз. И мне кажется, он был бы рад тебя видеть.       У Софы соль в носу колется от признания такого, осознание д р у ж б ы начавшейся накатывает. — А я была бы рада прийти, — ступор преодолевая, головой качает утвердительно. — Отлично! Мы тогда как всё согласуем, я тебе напишу. — Хорошо.       Четыре лестничных пролёта в этот раз остаются за спиной непозволительно быстро, а после них пыль уличная Софу покрывает и новой волной бодрости пропитывает. Прежде чем из арки выбежать, Соня взгляд в сторону мусорных контейнеров бросает и приятно удивляется, когда видит, что те теперь отдельно для каждого вида мусора.       Сортировка отходов параллелью с налаживающейся жизнью проходит, и от того губы в улыбке тянутся усерднее. //       До открытия кофейни ещё целый час, а Софа уже на месте. Бар вполне логично пустует, Илона должна прийти позже. Авазашвили спокойно надевает униформу, тряпкой проходится по невесомо осевшей на барную стойку пыли — размеренно готовится к рабочему дню.       Управляющая между столиков проходится, не забывая элегантно шагать от бедра. Анастасия Александровна — женщина с твёрдым взглядом и коллекцией комбинезонов, которая за всем происходящим в кофейне следит с самого её открытия. И если в этом заведении и есть что-то идеальнее её короткой стрижки, так это занавески, которые она чёрт знает где ухватила. — Илоны что-то не видно. Не знаешь, где она может быть? — первые гости уже успели допить свой кофе, а блондинки всё ещё не было на рабочем месте. Соломонова – дама не из пунктуальных, но так сильно она ещё не опаздывала. — Нет, не знаю. Может, ей позвонить? — Она не берёт трубку, — Рубцова недовольно вертит телефоном в своей руке, — позвони ты ей. Может быть она тебе ответит.       Софа щурится, поглядывая в сторону входной двери и, не видя приближающихся клиентов, достаёт из кармана джинсов телефон. Авазашвили тыкает на "Илонку" в контактах и уже готовится считать гудки, как противный голос автоответчика сообщает, что абонент недоступен. — Абонент недоступен, — цитирует голос из трубки Софа, прежде чем сбросить звонок. — Странно, — Анастасия Александровна губы неудовлетворённо поджимает, — если не придёт через полчаса, вызову Тимофея или Веронику, тебе ведь тяжеловато одной будет? — Если что, я справлюсь. Но помощь лишней не будет. — Ладно, работай.       Управляющая занимает отдалённый столик в углу кофейни и сосредоточенно начинает заниматься рабочими делами. Софе сейчас не до такого делового настроения — с Илоной случилось что-то не то, и это пугает. //       Тим кофе заваривает умело, он из всей четвёрки барист дольше всех работает. Заигрывает с парой посетительниц, да и посетителей тоже, отвлекая от зачерствелого бока пончика и разлитого Софой кофе. С ним работать комфортно, но в силу обстоятельств — неспокойно очень. Илона так и не ответила ни на один из многочисленных звонков. — Да всё нормально будет, я тебе отвечаю, — еле шевеля губами старается Соню подбодрить. — Нет, не будет, — Авазашвили раздражительно вытирает руки, прячет их в карманах фартука. — Я чувствую, что фигня какая-то случилась. — Не думал, что ты такая пессимистка, — ворчит, параллельно пробивая чек, — Моккачино для Марины готов!       Софа цокает так, чтобы только Гринберг расслышал, и продолжает заказ готовить. Она на звон колокольчиков внимания не обращает, но спустя пару секунд слышатся резвые шаги и жизнерадостное "Софка, привет!", на которое она не может не повернуться.       Аня сегодня с привычным хвостом, из которого две крупные пряди выпущены, в джинсовке с тысячей нашивок и яркой футболке. Что она ниже пояса надела за барной стойкой не видно. — Привет. Ты чего здесь? — радуется искренне. — А мне отпуск дали на неделю, — практически хвастается, — решила к тебе забежать наконец-то. — Здорово! Что будешь брать?       Ксендзик целый час в кофейне проводит, ненавязчиво с Софой болтая, пару раз даже втягивая в разговор Тимофея. — В конце месяца, кстати, выдавали премию, а Женька её всю спустила на новую линейку помад бренда там какого-то, — смеётся осторожно, кофе бы не подавиться, — я её каждый день в офисе фоткала, у меня теперь на телефоне коллекция фотографий "свотчи помад на губах Евгении Миковой".       Тимофей от имени услышанного хмурится, просит фотографии показать. — Где-то видел я её… — Женю? Да ну? — Да. Не помню только, где. На сайте каком-то. — Думаю, тебе кажется, в инстаграме разве что, — ухмылку прятать даже не собирается.       Телефон Анин гудит от смски, она её читает бегло, губу покусывая и, быстро попрощавшись, убегает. — Не могло мне просто показаться. //       Когда поток гостей уменьшается и большинство столиков пустуют, у Софы с Тимом появляется возможность немного отдохнуть. Тимофей новости читает, какие в интернете появились, Соня за барной стойкой сидит, голову в плечи вжав, ногой дёргает нервно.       Гринберг вдруг в лице меняется, бледнеет значительно. С тревогой во взгляде перечитывает что-то на телефоне. — Твою мать, — откашливается, словно в горле пересохло, — Соф… — Что?       Тим молча телефон Соне протягивает. Та написанное читает и, слёзы сдерживая, шепчет что-то ругательное.       "Сегодня в 7:35 на пятой линии чёрная тойота совершила наезд на девушку на красном велосипеде, предположительно 20 лет, короткие белые волосы, средний рост, умеренное телосложение. Доставлена в больницу в тяжёлом состоянии".       Софа заметку новостную перечитывает ещё раз, со стула слезает медленно, взгляд пытается сфокусировать. — Сонь?       Воздух выпускает сквозь обсохшие губы. — Сонь, да полно тебе. Всё хорошо будет, — Тим свой голос пытается контролировать, выходит плохо.       У Софы всё тело дрожит, пол устойчивым не кажется. Она на качающихся ногах из здания выходит, рот трясущейся ладонью зажимает. Тимофей по сторонам оглядывается — парочка за дальним столиком внимания на них не обращает, управляющая не в зале находится. Гринберг себе разрешает за Соней пойти, лишь бы она истерику не развела.       Авазашвили по стене бетонной сползает на землю, сотрясается от рыданий. Тимофей не знает, как подступиться к ней, у него задатков психолога никаких абсолютно. — Соня, — поднять её пытается, она отмахивается всячески — Соня, блять, не дело делаешь. — Отстань! — брыкается, как может. — Да тише ты, — кое-как встать её заставляет. — Нам работать надо. Я тоже, блять, за Илону переживаю, только что от моей истерики изменится? — повышенным голосом старается вынудить Соню поднять глаза на него. — Слезами горю не поможешь, слышала такое? Иди умойся и не смей реветь, иначе хуже будет. Хочешь, чтобы тебе выговор влепили? — Софа сквозь не успокаивающийся плач головой качает отрицательно.       Тимофей её обнимает всё-таки, скрипя зубами просит успокоится, уже менее агрессивно. Авазашвили слёзы через силу вытирает, возвращается в кафе. Умывается быстро, на пару с Тимом поправляет униформу, успокоительное принимает, которое он ей вручил.       Оставшийся рабочий день Софа на автомате отрабатывает, старается меньше с людьми контактировать — не портить же другим настроение. Не говорит ни слова, после закрытия стойку протирает тщательно, пока Тим ровняет столики.       Они из кофейни в вечернюю прохладу шагают друг за другом, Гринберг сказать что-то собирается. Софа только рюкзак свой на спину закидывает и прощается обидчивым "мудак".       Тим сжимает кулаки, гнев из пальцев выпускает в ладонь. Софу одну оставлять в таком состоянии запрещено, но от него самого толку никакого не будет. //       Софа до дома добегает за рекордное количество времени — хорошо, что на метро ехать не надо, как с прошлой работой было.       По началу ревёт только, в тепло одеяла окунаясь, кошку поглаживает переодически. Её ситуация сложившаяся д у ш и т . Невыносимо ни страдания Илоны представить, ни себя без неё. К ней, как ко всему хорошему, привыкаешь быстро. Соломонова солнцем по венам раскатывается, огнём под рёбрами зудит — такое тепло ж и в о е терять противопоказано.       Горячего в теле не хватает значительно, потому Софа спиртное в себя заливает, глотку намеренно обжигая. В ней три жидкости сейчас — слёзы, алкоголь и кровь, жара лишённая.       Быть сейчас хочется или одной, или с Илоной рядом, но не впустить кого-то настойчивого, в дверь звонящего, представляется чем-то невозможным. Терпение лопается быстрее, чем батарейка в звонке садится.       Вроде человек уже не так противен, скорее наоборот, но видеть его сейчас тяжело до трясучки — он своим каре выбеленным девчонку раненую напоминает. — Какого чёрта тебе нужно? — Какого чёрта ты с собой делаешь?       Максим ногу за порог заносит, на что Софа ему в грудь тут же упирается ладонью. — Отвечай. — Нет, ты отвечай.       Они глазами сталкиваются. В её шоколадных отчаяние плещется, в его океанских — желание помочь. как в с е г д а . — Что, дело совсем хуйня? — Какая тебе разн… — Есть мне разница, есть.       Софа решает напору его не противостоять. Максим в квартиру заходит, осматривает кухню с подозрением. Авазашвили из коридора в спальню обратно тащится, одеяло на себя накинутое по полу волоча. — Зачем ты пришёл? — Что случилось? — за ней проходит. — Да ты достал, — разворачивается резко, Макса в дверном проёме меж комнатами останавливая, — хватит вопросом на вопрос отвечать. С чего вдруг ты решил прийти?       Максим вздыхает, губу закусывая, и у Софы плохо получается отрицать, что она на это не пялилась, стараясь в голове образ сохранить. Её многовольтными разрядами прошибает и бросает из одного состояния в другое, пока блондин пытается пояснить, почему сюда припёрся. — Это так важно? — Что? — Почему я пришёл. Так важно знать причину? — Представляешь, — пытается не смотреть ни на одну часть его тела, чтобы адекватней слова складывать, — да. Важно. — Ну, — мнётся сильно, — меня… мне написали. — Давай уже конкретней, пожалуйста. — Тим написал без уточнений. Просто попросил за тобой приглядеть. Что случилось вообще? — Вот засранец.       Софа плюхается на кровать, ноги кутает в объёмном одеяле, с пола бутылку поднимает и делает глоток. — Блять, — морщится как-то страдальчески, — объясни уже. — Да что там объяснять, — отпивает ещё. — Илона в аварию попала. До неё не дозвонится, и номера больницы я не знаю. — Тогда откуда ты знаешь, что с ней такое случилось? — В новостях написали, — носом шмыгает.       Макс рядом садится, нервно перебирает складки простыни. — И ты решила, что таким образом ей поможешь? — Да почему вы все прицепились ко мне? Как я ей вообще помогу? Я бессильна, — к Максу приближается, брови изгибая вымотано.       Вытекший из глаз Софы шоколад по щекам размазывается, смешивается с родинками. Максим следы тёмные большим пальцем вытирает жалостливо, чувствуя, как девушка напротив дышать начинает сбивчиво как-то. — Не можешь помочь ей, не вреди хотя бы себе, — руку к бутылке тянет. — Максим, отцепись, пожалуйста, — шепчет уверенно, руку его своей убирая.       Парень пальцы их переплетает, старается доверие и заботу выразить. — Прошу тебя. — Я сама разберусь, — голос повышает, отстраняясь. — Прекрати. — Нет! — шоколадная плитка терпения разбивается на неодинаковые куски, — Уходи! — которые таят прямо на щеках.       Софа с кровати подрывается, старается не запнуться в одеяле. Она от Максима на кухню сбегает, надеется, что он уйдёт. Но тот лишь за ней следует и успокоить пытается. — Как же ты бесишь! — до скрипа горлышко бутылки сжимает. — Тебе было хоть когда-нибудь так же херово?       У Макса дыхание рвётся мгновенно, океан в глазах сереет. Софа видит, как его ресницы дрожат вместе с колотящимся сердцем, и понимает, что своим вопросом под самую кожу пробралась. — Прости… — немеющими губами еле двигает. — Было. Поэтому я знаю, о чём говорю.       Максим отдаляется и медленно покидает кухню. Вскоре хлопает входная дверь, отчего капли шоколада у Софы с подбородка стекают.       На широком подоконнике парадной, усыпанном дохлыми мухами, такой же убитый человек помещается, который своими проблемами делится с сигаретой через обветренные губы. Софа подкрадывается к нему осторожно. — Ты, оказывается, куришь. — Ага. Мне, в отличии от тебя, терять уже нечего, а сигареты не изменяют сознание, как алкоголь, так что навредить я могу только себе и никому больше.       Софа место напротив на подоконнике занимает, всё внимание Максима к себе привлекает. У него сигарета бессмысленно тлеет, пока он контакт зрительный поддерживает с особой опустошённой. — Я, кстати, даже не знаю, как тебя зовут, — ухмыляется горько. — Это как? — Ну так. Ты в первый день не представилась. — Разве? — Ага, — кивает утвердительно. — Ладно, — взгляд на улицу уводит, — я Софа. — Приятно познакомиться, Софа, — улыбается предовольно.       Улыбка впервые за вечер озаряет лицо Авазашвили, а смешок ворует немного дыхания. — На самом деле, я так отвратительно себя чувствую. — Я понимаю, — с подоконника слезает, — но не повторяй моих ошибок. Жизнь – не грёбаная игра с сохранениями. Прошлого не вернуть, поэтому, — вздыхает тяжело, зрачки к потолку поднимает, удушающие слёзы воспоминаний промаргивает, — надо стараться думать о том, что ещё в твоих силах.       От Софы человек, только что внутри всё перевернувший, уйти хочет. Она его с высоты подоконника тормозит, за плечо отчаянно хватаясь. — Не уходи, пожалуйста. Я сама не справлюсь.