Игра

      Плед чужих рук приятно согревает настолько, что даже сквозь сон улыбаться хочется. Софа едва разлепляет глаза, как чувствует всю крепкость объятий. Она губы растягивает в широкой улыбке, пальцы чужие гладит. Ей отчего-то кажется, что она несносно глупая и всё, что она знает — не хочется расставаться с этим теплом никогда.       Счастье становится не таким бесконечным, когда туман вчерашних событий оседает в мыслях. Софа мрачнеет сразу, хмурится, губы поджимает. Тепло улетучивается моментально, и всё тело обдаёт дрожью. Софа в сетях отчаяния путается, за предплечья максовы на собственной талии хватается, каждым движением "помогите" кричит.       Ей снова невыносимо плохо, будто разговоров успокаивающих не было прошлой ночью.       Из вязкой тины удручающих воспоминаний Софу вырывает телефонный звонок прямо под ухом. Холодный пот резко выступает после того, как Авазашвили видит имя звонящего. Она пытается хоть немного пошевелить языком и, когда получается отлепить его от нёба, отвечает на звонок. — Алло? — сиплый голос дрожит. — Алло, Соф, привет! — на другом конце отвечают бодро, — У меня какие-то проблемы с телефоном, только сейчас получилось его включить. Управляющая, наверное, сильно вчера на меня ругалась, — кроме голоса звонкого шумы слышно, будто кто-то что-то готовит и смотрит телевизор, — я ей смску писала, что срочно надо уехать, а она даже не отправилась! Ты как, справилась вчера без меня? От тебя столько пропущенных, кошмар! Первый раз с этим телефоном такое, я даже не ожидала, — речь восторженно-возмущённая прерывается на момент. — Соф? Соф, ты слышишь меня вообще? — Я… — Софа теряется, не может одновременно переварить случившееся и ответ сформулировать. — Слышу, Илон, слышу. Мы просто… — дышать пытается не так сбивчиво, — мы так переволновались. В новостях написали, что сбили молодую девушку на красном велосипеде, я даже не знала, что делать. А тут вот, оказывается, всё с тобой в порядке… — Соф, да ты чего? Конечно всё в порядке! Я у родителей дома, папе было плохо вчера, мама попросила приехать. Но сейчас уже всё хорошо! — Я столько нервов в пустую потратила, ты не представляешь, — успокаивается постепенно. — Больше не трать! Всё в порядке, честное слово. — Верю. Ты когда на работу? — Завтра, скорее всего. — Тогда скоро увидимся. — Конечно! Ладно, мне пора идти. Пока, Соф. И не смей больше переживать! — Хорошо-хорошо. Пока.       Выдох в этот раз полон успокоения. Софа пальцами своими в лицо втирает осознание развязки удачной, скромно улыбается сквозь подступающие слёзы. Она из объятий выбирается почти что нехотя, до кухни доползает. Заваривает кофе, кружку для гостя из глубины шкафчика достаёт.       Когда из кружек на кухонном столе пар от горячего кофе начинает вываливаться, Софа снова в спальне показывается. Максим на краю кровати лежит, калачиком свернувшись, руками сам себя обнимает отчаянно. У Авазашвили от картины такой сердце стукается об рёбра, но она, о плохом стараясь не думать, к спящему подходит, на пол садится рядом с кроватью. — Ма-а-акс, — шепчет осторожно, пальцами плеча его касаясь аккуратно, — может проснёшься?       У Максима на лице реакция вырисовывается, и Софа решает усерднее его будить. — Максим! — уже громче говорит, — Доброе утро! — ближе к уху наклоняется.       Блондин глаза протирает, хмурится недовольно. Стоит ему Софу увидеть, улыбка сама по себе губ касается. Он на лицо её, тёплым светом украшенное, засматривается, подавляет желание прядь волос угольных за ухо спрятать. — Кофе? — предлагает Авазашвили, почти смеясь. — Бесплатно? — Максим смеётся громко, но на слух приятно. — Бесплатно, мы не в кофейне. — Ну давай, — на кровати садится, тянется до хруста косточек.       Софа с пола поднимается, на старающегося проснуться Максима смотрит, пояс халата пальцами перебирая. Солнечный луч внезапно пробивается не только сквозь занавеску, но и ей в сознание — она вспоминает о хорошей новости. — С Илоной всё в порядке! — как-то внезапно говорит, Максим что угодно ожидал услышать, но не такое. — Правда? — облегчение на лице виднеется. — Да, она мне звонила сегодня.       Авазашвили в крепких объятьях оказывается мгновенно. Ей до ужаса стыдно признать, что она в них всю жизнь бы провела. Потому что признать это равно начать копаться в причинах этого чувства, а причины там явно серьёзные и с последствиями.       За завтраком Софа улыбается робко — прежняя лёгкость плещется где-то в районе рёбер, но при этом события вечера вчерашнего чуть ли не из позвоночника вытекают, сладость под костями расщепляют до горькости мерзкой. Вчера в океан её проблем рассказ Макса влился, который каплями большими заполняет мысли.

Когда Максиму Анисимову было двадцать два года, в его жизнь суматошно вклинилась Кристина, которая едва ли отпраздновала совершеннолетие. Эта шустрая девчонка тратилась только на новые холсты и краски, что кончались невероятно быстро, и иногда самостоятельно покупала себе хлопья, молоко и козинаки. Она абсолютно не следила за тем, что есть и чтобы есть в принципе, ей вечно напоминали родители, а позже — Максим. Она с головой была в творчестве и безразмерных толстовках с капюшонами. Знакомство их сумбурно произошло. Макс никак припомнить не мог, случилось ли оно на берегу Японского моря, во дворе его дома или в каком-нибудь музее. Кристина своим ярким настоящим затмевала всякое прошлое. Ей хотелось посвящать всего себя, забывая обо всём, кроме заботы о девчонке. Отношения снегом на голову свалились, который, оттаяв, бегло перетекал в совместное проживание с запахом чёрного чая и одежды из секонд-хенда. Уют на них двоих был своеобразный, но комфортный для обоих.

— Ты же не работаешь сегодня, да? — интересуется Макс, забирая из миски на кухонном столе сушку. — Не работаю, — подтверждает Софа, кофе допивая. — Тогда, — улыбается, губу закусив, — есть предложение. — Какое же? — Пойдём на мою работу. — Так разве можно? — хмурится заинтересованно, — Кем ты работаешь вообще? — Ну вот заодно и узнаешь, — из-за стола встаёт.       Софа сумку собирает быстро, футболку чистую из шкафа достаёт. Кроссовки зашнуровывает, пока Макс ищет ключи от квартиры Назимы и Серёжи. — Ну что, потерял? — спрашивает, волосы перед зеркалом в прихожей поправляя. — Нашёл! — к Софе подбегает, ключи в руке сжимая, улыбаясь по-детски радостно. — Пошли тогда.       Софа с Максом из одной квартиры в другую перебегают. Авазашвили на пороге неловко мнётся, пока Анисимов накидывает вещей в рюкзак. — Ну что ты стоишь? — блондин рюкзак на плечо закидывает, руками в бока упирается. — В смысле? — от счёта плиточных квадратиков отвлекается. — Проходи давай!       Макс Софу за предплечье хватает бережно, тянет вперёд слегка. Она поддаётся. Ноги бесконтрольно плетутся в направлении, которое парень задаёт, и приводят в его комнату.       В этих четырёх стенах кровать не из дорогих помещается так, что позволяет лучам солнца на себя укладываться. Рядом с собой она табуретку расшатанную удерживает, а внутри, как Софа вскоре убеждается, хранит одежду и другие вещи. Макс оттуда гитару в чехле достаёт, чем провоцирует новые вопросы в голове Авазашвили появляться.       Когда взгляд Софы на подоконник падает, её вниманию коллекция из трёх снимков предстаёт. На первом родители и сестра Макса улыбаются радостно, на втором морская волна с берегом смешивается, а на третьем — Кристина. Макс про её доброту, самоотверженность и потребность в заботе рассказывал, но и про внешний вид не забыл упомянуть. С небольшой распечатанной фотографии на Софу угрюмо посматривала спрятанная в огромной кофте хрупкая девчонка с тёмным каре и блестящими глазами. От её вида дрожало всё тело, и Авазашвили, хмуря лоб и сжимая зубы, позволила себе догадаться, в какой период была сделана фотография.

В двадцать три пришлось нелегко. Максим долго подозревал, что мать от него что-то скрывает, а когда тайна вскрылась, стало в край хуёво. Серьёзная болезнь, в подробности которой он для Софы не вдавался, практически завладела женщиной. Надежды на выздоровление почти не было.

Кристинины картины тогда гораздо мрачнее стали, чёрную краску приходилось покупать всё чаще. Гипсовые головы, рисовать которые раньше было для малышки медитацией, стали невыносимой каторгой, кончающейся выкалыванием нарисованных глаз. Без глаз были и Антиной, и Сократ, и Афродита.

И Максим тоже. Он слеп стал к состоянию Кристины. Собственными переживаниями захлёбывался постоянно, от матери старался не отходить. Крис не обижалась, никто бы на её месте не стал бы. Момент психологически тяжёлый для всех был, и тратить ресурсы на другого никто не имел возможности.

      Авазашвили от фотографий отвлекается, комнату быстрым взглядом окидывает вновь. — Тебе даже комнату выделили отдельную? — глазами бегает по потолку. — Мне? — отвлекается от сбора вещей, — Эта комната далеко не мне, Соф. — Но ты в ней живёшь, — глаза не сдерживаются, цепляются за Макса. — Временно. Мне просто повезло, что она пока что пустая. — В каком смысле? — Ну знаешь, — прячет руки в карманах комбинезона, — когда женатые пары планируют детей и переезжают в новую квартиру, они оставляют одну комнату про запас. — Назима и Серёжа планируют детей? — губы кривит в улыбке. — Я тебе ничего не говорил! //       Максим ладонь Софы своей захватывает неосознанно, когда они на улицу выходят. Авазашвили с доверием неимоверным руку его принимает, шагает с ним вместе с нескрываемым интересом. — При тебе гитара, микрофон и колонка. Неужто ты уличный музыкант? — предполагает в шутку совсем. — А ты думаешь, я похож на человека, который стоит посреди улицы и бренчит на гитаре для других? — Ну… что-то есть в тебе такое, — глазами по лицу его скользит, не стесняясь.       Пейзажи Петербурга в расфокусе сменяются один другим. Авазашвили концентрируется на необыкновенном ощущении соприкосновения своей руки с шероховатой ладонью Макса и запахе петербургских улиц, который всегда был особенным.       Ладонь Софы ощущает колкий воздух вместо тёплой руки Макса, когда парень докладывает "пришли" и начинает расставлять аппаратуру. — Подожди, серьёзно? — Да, Соф, — ремень от гитары перекидывает через плечо, — да. Я уличный музыкант. Как тебе такой стиль жизни? — Потрясающий, — в улыбке ослепительной расплывается, на руки максовы, гитару держащие, смотрит с радостью необъяснимой. — Я в детстве хотела быть певицей, отходила в музыкалку, а потом… забылось как-то. — Хотела бы вспомнить? — микрофон на неё направляет. — Ты шутишь? — Нет, я серьёзно. — Я не буду тебе портить выступление, — два показательных шага назад делает. — Ну как хочешь, — прищуривается хитро, — но ты хоть останешься посмотреть? — Конечно останусь!       Максим струн едва касается, чтобы начать, и народ стекаться начинает быстро. Музыка его манит, окутывает, задерживает надолго. Некоторые слушатели уже не в первый раз его видят, видно по ним — они знают, кто это, и это знание для них — нечто сокровенное и дорогое.       Софе достаётся место в первом ряду, и она вскоре понимает, что от этого её радость с её же погибелью сплелась. Она под песней Макса, будто зачарованная, улыбается, как, кажется, никогда прежде не улыбалась, и весь мир чувствует по-новому будто. Мурашки искалывают всё тело, а глаза скользят по расплывающемуся силуэту с гитарой. Авазашвили точно знает, что он замечает. И она замечает тоже. Когда вообще очевидность пугала больше неизвестности? с е й ч а с — И огонь свечей. «Завтра» превратится в день.       После первой песни Максим благодарит коротко, но с искренностью невозможной на лице, и себя называет Максимом Свободой, другим напоминает, кто он такой. Софу такое бьёт по ногам сзади, и она падает, без шанса устоять, схватиться за что-то. У её сердца отняли свободу, чтобы новую даровать. //       В надежде тонущий Максим теперь лишь образ, перенесённый на твёрдо знающего, что не стоит тешить себя надеждами, искренне лживого Свободу. — Рассвет. И мы рождены в его лучах И проживем еще пару лет так. Софа представляет, когда Она знает, о ком И предугадывает конец

От Кошелевой отваливалась вся яркость с неистовой скоростью, ничего пёстрого к ней прилипнуть не могло абсолютно, даже пачка сигарет тускнела, стоило Кристине взять её на кассе магазина на нижнем этаже их дома. Ментального спасения для неё уже просто не существовало, а в физическом она не нуждалась п о к а ч т о Максим уже не стыдился пустых стекляшек, сплавленных в форменные бутылки, заполонивших дом. Он перестал их прятать и убирать, по нему безо всякого антуража всё было видно. Состояние мамы только ухудшалось, никотиновая зависимость Кристины росла вместе с коллекцией бутылок из-под алкоголя Максима. Какого чёрта люди делают ещё хуже, когда кажется, что хуже некуда? Анисимов таким вопросом не задавался, а Кошелева, лишь коротко пожимая плечами, продолжала усугублять ситуацию. Однажды ей показалось, что ей хватит сил всё исправить. Кристина хрупкими ручонками швырнула зажигалку в мусорное ведро, собрала все бутылки, резавшие глаз острыми бликами, чёрное худи сменила на бордовое. Девчонке из зеркала даже захотелось улыбнуться. Оставалось только вытащить Макса сопротивление отказ трещина крах Не вышло ничегошеньки Бордовое полотно было изрезано в одночасье, зажигалка нагло заимствована у Макса, чёрт его дери, пьяные блики возвращены не по воле Кошелевой.

— Стекло. И серебра в доме нет.

В самую ужасную ночь Максим песню переслушивал, чувствуя себя пророком. Цельное стекло хотелось побить, изрезанную сущность уничтожать дальше. О плохом забыть, на хорошее не надеяться. Не жизнь казалась чёрной полосой, чёрная полоса — жизнью. Анисимов и не мечтал отыскать свежести под струёй воды, но хоть мысль верную найти пытался. Нашёл только Кристину в ванной. Он тогда эмоции испытал впервые за долгое время, сильные до оглушения и потери голоса. Ему стоило обратить внимание на бордовую одежду Крис, чтобы не морщиться от красноты на металле лезвия. Стоило убрать стекло из дома, чтобы не заметить его во взгляде Кош. Стоило, наконец, разобраться с искалеченными гипсовыми головами, чтобы не принять за гипс её чудесное лицо, теперь лишённое всякого чувства. Он хотел заглушить страх потери, но в итоге — п о т е р я л

— У всех своё место, у всех…       Соф стыдно чувствовать влагу на горящих щеках, потому что это признак жизни, который у неё есть, в отличии от…

Кристина нуждалась в заботе чьей-то, самостоятельно справиться не могла с самой собой. Когда жизненно необходимый фактор сошёл сперва на нет, а потом и вовсе убежал в минус, ожидать чего-то хорошего было бессмысленно. Всё, что Максим мог ей дать, осталось словами, выписанными неровным почерком. «С освобождением, любимая Кристина» хранится на небольшом клочке бумаги, лежащем у надгробной плиты. Родители Кошелевой выбрали скромное «Сохраним тебя в наших сердцах», что Анисимову показалось чем-то лицемерным. Кошелева у него не в сердце, она в его жизни. В прошлом, настоящем и будущем. А в сердце лишь неостановимое чувство вины.

Мама Макса выздоровела ровно через месяц после смерти Кристины. К тому моменту из стекла в доме остались только стаканы и пара ваз, всё прошлое стекло мелко покрошилось внутрь Макса, изрезая сердце и лёгкие, выдавая себя через его пораненные белки глаз.

//       Люди в поле зрения блестящим калейдоскопом меняются, и лишь один кристаллик неизменно сохраняется впереди толпы. Макс не считает количество песен, забывает, в каком порядке они шли, но точно знает — следующая должна быть особенной. — Прежде чем исполнить следующую песню, я бы хотел вам рассказать об одной девушке, — хитрость высвечивается из каждой клеточки лица Макса, — Она стоит прямо здесь, смотрите! — на Софу показывает ладонью.       На растерянную Авазашвили приклеиваются десятки взглядов, отчего она пугается не на шутку. — Её зовут Софа. Красивое имя, правда? — говорит вроде бы всем, но глаза приковывает к ней одной, — Соф, не бойся, иди сюда.       Авазашвили от толпы отрывается, к Максу подходит с опаской, обусловленной непониманием происходящего. — Сегодня я узнал, что Софа раньше мечтала петь, но потом забросила эту мечту. Так вот, я обращаюсь ко всем вам — мечты не возникают из ниоткуда, и если вы чего-то хотите, это имеет смысл, и это значимо, — отдаляется от микрофона, вопрос задаёт исключительно Софе, — споёшь со мной?       Перепуганный взгляд мельтешит меж двумя голубыми сверчками, а потом мимолётно обращается к публике. Софа сосредоточенно сглатывает всю неуверенность и, глубоко вздохнув, протягивает руку, чтобы забрать микрофон. беззвучный импульс проходит от неё к нему — "спою" — Мы будем импровизировать, надеемся, вам понравится, — проговаривает сквозь улыбку.       Софа перебирает образы в голове, не зная, с чего начать. Один перекрывается другим, и ничто не кажется подходящим. Когда Макс уже задаёт мелодию, поток образов останавливается. Сознание сковывается робким девичьим взглядом, что давит на связки, заставляя выдать первые слова. — На минуту оставили, На секунду не углядели.       Макс к микрофону в руке Софы наклоняется. — Это очень неправильно, Я догадываюсь, в чём дело, — образ через воздух ему передаётся, мелкой дрожью рассыпается по телу и завоёвывает голос.       Струны своего хозяина лишаются, когда тот пальцами обеих рук за чужие ладони на микрофоне цепляется. У них на двоих один рупор, одно чувство, одно понимание. — Котёнок у проруби, — в один голос громко шепчут, — Танцует свой грустный r’n’b       Песня по остальным холод пускает, замораживает по-хорошему жутко. Последние строки в провода сквозь пару губ просачиваются, ставя точку, растягивающуюся в многоточие.       В отражении глаз Софы Макс видит очередной тонущий корабль в его океане. Она дрожит от ресниц до коленок, Анисимов же единственное движение в своём теле чувствует — быстрое биение сердца. Он её к себе прижимает так, что ещё чуть сильнее надавить ладонями на лопатки — они треснут к чёрту. Софа не просто соглашается или поддаётся, она взаимной крепкостью объятий намекает, что просто не успела сделать это первой.       Взгляд стекает по её лицу, делая непозволительно долгую задержку на губах. Сил сдерживаться почти не остаётся, и Максим за плечи Софу вновь притягивает, поцелуй оставляя прямо после щеки, ближе к уголку губ.       Авазашвили отстраняется осторожно, вид шокированный подавляя. У неё теперь каждая заглавная буква предложения и целая половина улыбки — его поцелуй. — Всем спасибо! Спасибо Софе! — улыбается крайне широко, — Ещё увидимся! //       Разговоры по дороге домой разлетаются от ветра. У Софы возникают мысли, что им стоило разойтись ещё прошлым вечером и не контактировать больше никогда. Потому что конкретно вчера запустился непонятный для неё механизм, действие которого остановить невозможно.       Макс не знает, как его корректнее обозначить, а потому всё происходящее решает назвать замыканием, последствия которого до конца не известны.