Игра

      Петербург разжигает вечерние огни, за которыми Софа наблюдает из окна машины Серёжи, согласившегося всех подвезти. Оконное стекло запотевает из-за погоды и душных софиных мыслей, размывая световые пятна в яркие лужи.       Машина заезжает во двор дома-колодца и останавливается у нужного подъезда. Софа оказывается на улице, окутанная вечерним морозом. Она ёжится, дрожит и вспоминает о пушистом пледе и горячем чае у себя дома. — Останетесь на чай? — сквозь озноб проговаривает.       На неё все поворачиваются, бросая одобрительный взгляд. Соглашаются.       Илона, ещё в кафе решившая остаться у Авазашвили с ночёвкой, по лестнице скачет через ступеньку, предвкушая увидеть квартиру подруги. — Не навернись, — кричит ей вдогонку Серёжа. — Не навернусь! — убеждает всех за своей спиной, после чего почти подворачивает ногу. — Так, Илон, давай поспокойней, не хватало тебя в больницу везти посреди ночи, — голос Софы одновременно весёлый и обеспокоенный.       Максим, Назима, Серёжа и Илона с Софой под руку заходят в узкий коридор квартиры Авазашвили. Макс с Назимой чувствуют себя почти как дома, в то время как Серёжа с Илоной осторожно разуваются и идут на кухню, боясь прикоснуться даже к стенам.       Чайный сервиз наконец-то оказывается на столе в полной комплектации, а за столом — вся компания. Софа достаёт сушки и мармелад и заваривает свой любимый чай. Аромат мяты разносится по всей квартире, оседая на стены и задерживаясь здесь надолго.       Максу чай однозначно нравится. Он, сам не замечая, выпивает несколько чашек и заедает всё лакомствами. За очередной сушкой он лезет через весь стол и, неожиданно для самого себя, задевает солонку. Соль высыпается мелкими крупицами на скатерть, захватывает его предплечье и пальцы Софы. Она вздрагивает сначала, а потом рассматривает собственные фаланги, облепленные солёным песочком, не в силах понять своё состояние.       Назима реагирует моментально — она быстро собирает соль обратно в солонку, а остатки выбрасывает. Остальные только успевают за ней наблюдать и удивляться тому, как хорошо она ориентируется в чужой квартире. Трущёва возвращается на своё место, как ни в чём не бывало, и отпивает немного чая из своей чашки, с полной уверенностью, что расправилась с просыпанной солью.       У Софы же странное ощущение появляется, что соль скапливается во всех углах её дома и залезает в каждую чёрточку её лица. И дело не в соли, а в том, кто её просыпал. Потому что, едва глянув на извиняющегося Максима, Софа находит тысячи крупиц соли в его взгляде, в спутанных ресницах, в выбеленных прядях волос, на губах и пальцах.       Соль забивается в каждую щёлочку, остаётся в этом доме навсегда. На Софу же накатывает чувство, что то же самое в её жизни сделал Максим — остался навсегда. И она это одобряет. //       Софа не успевает уследить за тем моментом, когда разговор перетекает в рассказы о её музыкальном прошлом, а Макс с Илоной достают из залежей на её балконе синтезатор. В спальне Авазашвили случайным образом собирается квартирник, в рамках которого она сначала играет что-то по старым нотам, а потом импровизирует песню о своей кошке, выскочившей из-под кровати.       Кошка ластится к Серёже, облепляя своей белой шерстью его чёрную одежду. В нём, честно сказать, даже нет сопротивления — он с удовольствием принимает пушистую на руки и медленно поглаживает. — А вы у нас, я так понимаю, кошатница, Софья? — интересуется Трущёв под мурчание комочка в своих руках. — Вообще-то собачница, — утверждает Софа, разворачиваясь от синтезатора к компании. — Но я нашла её на улице и не смогла пройти мимо. — Как сентиментально, — умиляется Илона, подвигаясь к Серёже, чтобы почесать кошке за ухом. — А как её зовут? — сквозь улыбку спрашивает Назима. — Да никак… кошка, — пожимает плечами Софа, — ей не нужно имя, чтобы её любили и заботились.       Софа задевает взглядом нахмурившегося Максима, который тут же меняет выражение лица на обычное, заметив, что на него смотрят. Ему, видимо, такой расклад не нравится — он бы кошке имя придумал. //       Серёжа и Назима уже ушли домой, а Илона дремлет на кровати Софы, но сама Авазашвили всё ещё сидит на кухне в компании Максима. Болтать обо всём и ни о чём сразу, наслаждаться молчанием так же, как и разговорами — вот и весь смысл их беседы. В двух необыкновенно простых на словах, но сложных в исполнении пунктах.       Софа рассказывает о детстве, родителях, домашних животных, не получившейся карьере маркетолога и музыкальной юности. Макс внимательно слушает, попивая полюбившийся ему чай и, когда Софа заканчивает свой рассказ, он рассказывает о себе, о Назиме и Серёже, о Кристине, о маме с папой и собаке, которая после смерти Кристины и его переезда живёт у них.       Софе Кристину до ужаса жаль. Каждый раз смотря на её фотографии, Авазашвили видела во взгляде и позе девчонки одновременно много боли и любви. Софа уверена, что Кристина любила жизнь и решила прекратить её не от ненависти, а от собственной выросшей слабости.       Макс, рассказывая о Кристине, улыбается сквозь подступающие слёзы. Он винит себя, винит обстоятельства, но не винит её, потому что она — заложница, у которой почти не было выбора. Максим до сих пор любит Кристину и ни за что в жизни не смог бы перестать её любить, потому что его любовь — его память о ней. — Ребят, уже пять утра, может поспите? — возмущается выползшая из спальни Илона, — Соф, на работу завтра.       Илона волосы взъерошенные за ухо убирает, чешет глаза, обсыпанные растёртой тушью и, то ли возмущённо надутыми губами, то ли обиженно нахмуренными бровями, заставляет Макса подняться из-за стола. — Ты права, Илон, я пойду.       Софе хотелось бы возразить, одёрнуть Макса за рукав, прошептать "останься", надеясь, что останется сам Макс, а не соль от него, но она старательно удерживает себя, понимая, насколько странно для Илоны это выглядело бы. — Я провожу, — соглашается Авазашвили, следуя за Максом в коридор.       Ключи в этот раз искать не приходится и время нечем растянуть. — Ну пока.       Илона сонливо машет Максу из глубины коридора, а он, напоследок, осторожно притянув за шею Софу к себе, целует её куда-то в уголок губ, прикладываясь мягко, но размашисто. Её смоляные пряди приминаются в области шеи под его широкой ладонью и ниже колосятся, затрагивая лопатки, соприкасаясь с общей счастливой дрожью тела. Софа шустро проводит большим пальцем Максу по щеке и, скользяще убирая руку, тихо говорит "пока".       Макс выскальзывает за дверь, убирая себя, но не воспоминание о себе. Софа старается как можно быстрее ощупать соль на губах и щеке, пока она не испарилась. Илона же застывает на своём месте и несмело интересуется: — Соф, я что-то упускаю, да? — Да нет, — к подруге оборачивается, уже впитав соль пальцами — ты в самом эпицентре. //       Солнце жарит и слепит сквозь тонкий тюль, отчего Софа недовольно бурчит и прячется под одеяло. — Со-о-оня! — Илона резко стягивает одеяло с подруги, из-за чего получает подушкой в только что накрашенное лицо. — Просыпайся, блин, управляющая нас убьёт, если опоздаем. — Сколько раз ты опаздывала, всё ещё живая! — возмущается Софа, садясь на кровати.       Илона, не находя аргументов, чтобы спорить, убирает выскочившую из хвоста прядь волос, поправляет макияж, к зеркалу повернувшись, после чего уходит из спальни, оставляя за собой "у тебя полчаса на сборы, я пока поесть приготовлю". — Почему ты хозяйничаешь в моей квартире? — кричит ей вслед Софа, и, не получив ответа, начинает собираться.       Авазашвили высовывается на балкон и, поняв, что Петербург возвращается к своей обычной погоде, бредёт надевать тёмные брюки, тёплые носки и футболку с рукавом подлиннее. Волосы на удивление лежат неплохо, а не выспавшееся лицо даже не хочется мучать макияжем.       Кофе сегодня растворимый, а яичница пережаренная, но зато Софа с Илоной сытые. Авазашвили растирает сонные глаза и обречённо смотрит на Соломонову, допивая свой кофе. — Умеешь ты необдуманные поступки совершать, — качает головой Илона, пряча усмешку за кружкой. — Отстань, — хрипит Софа, поднимаясь из-за стола. — Без тебя разберём… русь. — Ну да, — откашливается, — разберётесь.       Софа недовольно поднимает брови, на что Илона подходит ближе и, лукаво улыбаясь, щипает подругу за нос, после чего уходит в коридор. Раздражение и любовь к этой засранке окрашивают лицо Софы и она, наигранно недовольно цокнув, следует за подругой. //       Основываясь на собственном опыте и рассказе коллег, Софа сделала вывод, что нововведения в их кофейне — дело редкое. Однако, застать таковое приходится.       Ещё вешая пальто на крючок, Авазашвили замечает матовую баночку на барной стойке и новую надпись на чёрной доске, на которой раньше только меню умещалось. Илона к рабочему месту подскакивает, губы от интереса поджимая, и начинает изучать изменившуюся обстановку. — Ну и что тут Ронни и Тим без нас натворили? — спрашивает Софа, к Илоне подходя. — В банке печеньки с предсказаниями, — сообщает Соломонова, крышку поднимая, — а объявление, — голову к доске задирает, — объявление о конкурсе талантов. — Конкурс талантов? У нас? — опираясь на барную стойку локтями, недоумевает Авазашвили. — У нас для столиков еле места хватает, где тут таланты показывать?       Управляющая задорно цокает каблуками, входя в кофейню, вежливо улыбается и акцентировано жестикулирует пальцами той руки, на которой повешена сумка, демонстрируя новый маникюр. — Девочки, доброе утро. Заметили изменения? — Попробуй их не заметь, Анастасия Александровна, — отвечает Илона. — Ну вот есть кое-что, что будет заметно ещё нескоро, — подходит к барной стойке, сумку опускает на стул, — соседнее помещение освободилось, мы будем ломать стену и расширять кафе. — Хорошие новости, — поджимает губу Софа, — теперь понятно, где конкурс талантов будет проходить. Для чего он, кстати? — Привлечь внимание к нашей кофейне, для чего ещё? Скоро разместим рекламу в интернете. Приз денежный, я думаю, народ стечётся. Вы, кстати, тоже можете участвовать, — бросает, прежде чем посмотреть на часы. — Так, приступайте к работе. Сегодня отрабатываете как обычно, а потом, считайте, что у вас незапланированный отпуск, — на смущённую Илону поворачивается, — оплачиваемый.       Соломонова пытается потопить в серьёзном выражении лица облегчённый вздох и, поняв, что получилось так себе, не находит занятия лучше, чем протирать барную стойку. Рутина. //       Разгар рабочего дня в кофейне, когда не успеваешь запомнить даже примерную внешность посетителей, а количеством сделанного кофе, кажется, можно залить огромную ванну, всегда Софу подкашивает. Ей приятно осознавать, что она достойно справляется с запарой и оставляет всех посетителей довольными, но устаёт жутко и передышку после этого конвейера ценит ужасно сильно.       Только в этот раз момент спокойствия ломается вместе со скрипом двери и звоном стекляшек над ней — в кофейню забегает Аня. Брюнетка оказывается у барной стойки так быстро, что Софа сперва даже не понимает, что перед ней Ксендзик. — Давно не виделись, — констатирует Софа, прикладывая ладонь к уставшему лицу. — Привет, — отдышаться пытается, — мне воды, пожалуйста.       Илона быстро реагирует на просьбу и наливает воды почти до краёв стакана, после чего отдаёт девушке в руку. — Спасибо, — глотая согласные, Аня благодарит Илону и выпивает всю воду, жадно облизывая губы. — Ты чего какая? — беспокоится Софа. — Соф, новости такие, ты не поверишь, — всё ещё в себя приходит. — А ты позвонить не могла? — Не могла. Такое только лично можно рассказать. — Ну выкладывай. — На работе скандал. Пол офиса увольняться собираются, — глаза округляет непроизвольно. — Из-за чего? — брови тянутся к переносице в непонимании. — Оскорбились, представляешь. Всплыло, что Женька – любовница начальника, всем стало понятно, почему ей премии выдают, да повышают всё время. — Но не повод же это всем увольняться. — Да это понятно. Бунт стихнет, кто-то побоится место потерять, кому-то проблем лишних не захочется. Но Родион прям серьёзно настроен. Мне кажется, он и правда уволится. А за ним и Данька, скорее всего. Ему вообще нечего терять, он молодой совсем, куда хочешь возьмут, — завершая мысль, Аня кладёт щёку на подставленную руку и поджимает губы. — Ну и новости, конечно, — в растерянности Софа достаёт телефон и набирает смс-ку.

Можем обсудить ваше с Даней увольнение?

      Ответ приходит почти сразу. Ну и Аня Можем Давай в каком-нибудь кафе       Аня уже отвлекается на пончики за витриной, а Софа блокирует телефон, прикладывает его боковину к подбородку, и, скользя пальцем по чехлу, пытается осознать всё происходящее. Глаза замораживаются, не видя перед собой ничего сквозь туман мыслей, и фокусируются только после громкого звука пришедшего сообщения. Родион прислал адрес кафе. //       Софа по мутным июньским лужам добирается до места встречи, в кафе с тёмными стенами и тёплым освещением заходит, глазами ищет Родиона и Даню. Бурцев замечает Софу первым. Он по привычке поправляет очки и растерянно машет Авазашвили из-за столика. Та пояс на пальто развязывает, к знакомым подходит, улыбаясь лучезарно и заинтересованно. — Ну привет, — кидая сумку на кресло и вешая пальто, здоровается Софа. — Привет, — отвечает Даня, в отличии от Родиона, обошедшегося кивком. — Рассказывайте, — садясь удобнее, просит Авазашвили. Она руки в замок скрепляет и смотрит на бывших коллег с поиском во взгляде. — Да что там рассказывать, Соф? — отпивая немного кофе, недовольно вопрошает Толочкин. — Как вам в голову пришла такая идея? — Да у нас выбора нет, — Даня взгляд в чашке перед собой прячет. — Есть, Дань, выбор. Всегда есть, — протестуя словам Дани, Родион непроизвольно руками режет воздух. — Женька достала просто. — Да чем вам так Женя не угодила? — блеском глаз плюясь в собеседника, изнывает Софа. — Сонь, ты реально не понимаешь? — Что я должна понять? — От неё проблемы одни. Ей премию больше – другим меньше. Бюджет у фирмы не резиновый. У начальника уже жена неладное начинает подозревать, он дёрганный вечно. Кто-то ей не угодил – начинай прощальный вечер собирать. Она прямой власти не имеет, но по сути управляет всем офисом. — Первый раз вижу, чтобы ты так парился. В крупных офисах всегда есть проблемы, и ты раньше терпел как-то. — Да даже у меня сил нет. Жизнь — игра дурацкая, но те правила, что Женя разводит, терпеть невозможно. Даже ты, Соф, из-за неё ушла, — с явным желанием схватить последние слова обратно, Родион глухо хрипит и обхватывает голову руками. — Что? — Понимаешь, — несмело начинает Даня, — Там всё не так просто. — Ты о чём? — смешком обессиленным давится. — Я не знаю, стоит ли говорить… — Говори, Дань. Говори. — Нет, я не должен. Не моё это дело, — всеми жестами неуверенными нервное состояние своё выдаёт. — Дань, — Софа ладонь его своей накрывает осторожно, надеясь парня к себе расположить.       Союз рук разрывается всё так же нервно. Бурцев поправляет очки, пальцем скользит по керамике кружки и сглатывает. Он рваным голосом просит у официанта счёт, игнорируя пытающуюся докопаться до истины Софу. — Ладно, ребят. Не надо мне было вообще что-то спрашивать. Я уже давно с вами не работаю, мне без разницы должно быть, — нервные импульсы пальцами прячет в волосах за ушами, с места своего поднимается. — Месяц. — Что? — Сегодня ровно месяц, как ты от нас ушла.       Авазашвили таращится на Толочкина взглядом по-оленьи растерянным. Пальцы путаются друг в друге, сминая ручку сумки, пока глаза Софы на них не падают. В этот же момент она пальто с вешалки снимает и прощается тяжёлым "пока". Авазашвили из кафе выбегает скорее, за массивной дверью оставляя сегодняшний смятый разговор. Только две фразы вылетают сквозь дверную щель.

Жизнь — игра дурацкая. Сегодня ровно месяц.