Игра

      Кристина задыхалась от собственного дыхания. Первые секунды после пробуждения она не дышала — лежала с нерабочими лёгкими на тёмной простыне, что сменить давно пора, считала зрачками количество светильников на потолке, ощущая тяжесть век и давление в черепной коробке.

Вдох.

      Светильников по-прежнему три, в одном лампочка перегорела около месяца назад. Пахнет потом, алкоголем и бананами. Последний из связки она съела в начале недели, кожуру бросила разлагаться с остальным мусором в ведро у кровати.

      Кристина спит без одеяла и не снимает на ночь толстовку. Привычка искать Максима на соседней стороне кровати или в любом другом месте квартиры сошла на нет. Кошелева долго пытается найти на потолке что-то новое, лежит до тех пор, пока в горле не станет сушить так, что глотать невозможно, или пока собака не запрыгнет на кровать, жалобно просясь на улицу.

      Тогда она натягивает капюшон толстовки на голову, встаёт с кровати и тоскливо пробегается глазами по засохшим маленьким розам, стоящим на подоконнике в винных бутылках. Они здесь появились до этого затмения, примерно в одно время с Кристиной. И срок увядания у них, похоже, тоже совпадает.

//       Лето в этом году холодное. Софа во сне к Максу прижимается сильнее, в одеяло кутается с головой. Она раньше наслаждалась тем, что спит одна на своей большой кровати, но теперь не может скрыть удовольствия от того, что на двуспальной кровати действительно двое спящих человек.       Каждое утро непредсказуемее другого, и поэтому Софа не составляет план на день и не ждёт чего-то. Всё происходит, как происходит, и она не протестует нисколечко. Неизменными остаются утренние поцелуи со стойким ароматом соли и бесконечное ощущение теплоты по всему телу, особенно в сердце и внизу живота.       Сегодняшний день нужно посвятить работе. Софа собирается лениво и из квартиры исчезает, перед уходом насладившись крепким кофе и не менее крепким поцелуем. //

Макс был заботливым. Он кутал Кристину в свои свитера, целовал в макушку протяжно и готовил какао на двоих. Она чувствовала себя защищённой. И так было не только с Максимом, но и всю жизнь. С самого рождения родители берегли Кристину, как это положено делать родителям, и даже сильнее. И только, казалось, она съехала из семейного дома, как попала в новую, свою маленькую семью, в которой о ней стали заботиться ещё больше.

Теоретически, Кристина могла быть самостоятельной, но по факту, никто ей такой невозможности не давал. И когда события обернулись и против защищённых, и против беззащитных, Кошелевой эта возможность представилась. Представилась её собственным отражением в пыльном зеркале. Самостоятельность Кристина запомнила эмоциональной, с расплаканным лицом и взъерошенными, заправленными дрожащими руками за уши волосами, с которых едва сходила розовая краска.

Раньше Кристина забывала о себе в порывах творчества, теперь намеренно игнорировала собственные потребности, будто от этого стало бы легче. Сначала Макс, с постоянными слезами под веками и видом бессменно угрюмым, кормил Кристину кашей с ложки, притягивал за голову к себе, лицо её пряча в плече собственном, на ухо шептал, что всё хорошо будет, хотя сам не верил.

Кошелева тихо-тихо соглашалась, руками у Макса на шее повисая, и хоть на секунду пыталась поверить, что всё действительно будет хорошо.

Ронни Уже жду вас всех на работе Илона В смысле? Тим Блять Ронни Ты опять проспал? Тим Да Илона Что происходит?       Софа за ручку входной двери кофейни хватается как раз тогда, когда телефон от уведомлений начинает разрываться. Она перед дверью останавливается, телефон вытаскивает из кармана, хмурит брови на сообщения из беседы, которую, как она думала, все забросят после того, как украшения сделают. Рядом с ухом пролетает быстрый стук, и Авазашвили дёргается нервно, а потом видит внутри кофейни Ронни, довольно улыбающуюся Софе через стеклянную дверь. — Доброе утро, — дверь на себя потянув, здоровается Софа. — Доброе, — отвечает Ронни, укладывая ладони на талии, — Есть новости. — Да я уже поняла, — Авазашвили проходит за рабочее место и одним видом показывает, что готова слушать.       Во время ремонта барную стойку поставили новую, более длинную. В ней теперь запросто помещался весь рабочий персонал, и управляющая решила, что это отличный повод поставить всех в одну смену, особенно учитывая приближение конкурса талантов и отлично сработавшую рекламу в интернете и по городу. — То есть мы теперь каждый день работаем? — опираясь о деревянную стену, полу-вопросом, полу-возмущением обращается к Веронике Софа. — На этой неделе да, но к следующей должны найти новых сменщиков и будем снова через день, только уже все вчетвером, — несмело улыбается Ронни.       Воздух резко разрывается открывшейся дверью, теперь без привычных всем колокольчиков сверху. В кофейню грузным и быстрым шагом заходит Илона, громко топая начищенными ботинками и требуя объяснений взглядом. — Что тут происходит?       Не осознавая, насколько забавно выглядит лицо Илоны, когда она злится, Соломонова изо всех сил хмурит брови и выпускает искры из глаз. Софа и Вероника переглядываются и, издав коллективный смешок, решают Илоне всё объяснить. //       Апельсины у Илоны дома горчат, заставляют язык поджимать к нёбу. Но Софа ест, морщась переодически, вслушивается в рассказы подруги, головой качая, то и дело заправляет волосы за ухо, чтобы на те апельсин не перебрался. Соломонова сама жуёт мармелад, чаем его запивая, рассказывает смешные истории из детства и те, что случились недавно, активно размахивая руками. С Софой Илона кажется живее. Она свободнее жестикулирует, не боится сидеть на стуле, поджимая ноги к груди и сутулясь, громче смеётся и разговаривает.       Илона открыта всем, но Софе — особенно. — Магазин «Подружка» – спонсор самых ебанутых преображений вашей внешности! — смеётся Илона, на кухню возвращаясь из своей комнаты с баллончиком для волос. — Розовый? — Софа забирает баллончик из рук подруги, — Серьёзно? — Ну а что? — Соломонова зеркало на ножке с кухонного стола берёт, себя со всех сторон осматривает. — Думаю, мне розовый пойдёт, — баллончик отнимает обратно, — и тебе тоже. — Давай проверим, — лукаво улыбаясь, предлагает Авазашвили.       Илона соглашается с не менее лукавой улыбкой на губах.       Соломонова утягивает подругу на диван, с волосами её колдует, со смехом не справляясь. Угольные пряди, вперемешку с розовыми, руками Илоны укладываются то так, то так, и Софе уже не терпится результат увидеть. — Что-то в этом есть, — довольно поджимает нижнюю губу Софа, смотря на себя в зеркало. — Однозначно, — Илона утвердительно качает головой с видом до невозможности гордым, — Максу тоже понравится.       Авазашвили клонит голову вбок и улыбается слегка, из-за чего волосы падают на лицо. Соломонова осторожно заправляет пряди Софы ей за ухо, и, оставляя пальцы за тем же ухом, спрашивает: — Как вы, кстати? — Мы с Максом? — Да. — Всё отлично, Илон. — Я очень рада за вас, — Илона спускает пальцы к софиной скуле и гладит большим пальцем её щёку, — Рада, что всё так спокойно и хорошо. — Я тоже, — Софа вкладывает ладонь Илоны в свою и подносит их себе к подбородку, — я тоже очень рада. // — Я дома! — выкрикивает из темноты коридора Софа, захлопнув за собой входную дверь.       В спальне слышится шорох, постепенно подбирающийся к ней. Максим укладывает ладони в карманах спортивных штанов и прислоняется к дверному косяку, разглядывая медленно подходящую к нему Софу, с лицом которой через дверь спальни вяло играет свет люстры. Авазашвили улыбается, здороваясь, и ненавязчиво поправляет покрашенные в розовый пряди волос.       Внутри Максима что-то булькает, переворачиваясь, и обдаёт мурашками всё тело. Взгляд становится стеклянным и пустым, и Анисимов нервно сглатывает, моргает много раз, зрачками отражая серый пол.       Софа в растерянности заходит в спальню, стараясь идти тихо и медленно, ожидая услышать, что Максим идёт за ней. Свобода неуверенно появляется за её спиной, потерянно бегая глазами, пытаясь не встречаться с тем, как Софа сейчас выглядит. Он садится на край кровати, пальцы судорожно перебирая. — Классная причёска, — головой качает, сам себе будто поддакивая, на Софу не смотря до сих пор. — Спасибо, — Авазашвили скользит по нему взглядом вверх-вниз несколько раз подряд, — Что-то не так? — Почему ты спрашиваешь? — глаза к ней поднимает и опускает в пол тут же.       Софа брови тянет к переносице, на Макса смотрит изучающе, потом окидывает быстрым взглядом комнату и, решая ничего не отвечать, садится рядом со Свободой.

      Солнце широкими полосками укладывается на незаконченной картине, закреплённой на мольберте, над которой Кристина трудится не первый день. Кошелева качает головой и двигает плечами в такт музыке, пробирающейся из наушников, так что немного вздрагивает, когда Максим осторожно подходит сбоку, пропитанный уличной свежестью, и садится рядом на корточки. — Я купил козинаки и краску для волос, как ты просила. — Спасибо!

      Кристина целует медленно и тепло, шею обжигает холодными изящными ладонями. Макс чувствует, как сердце начинает биться быстрее, дыхание пропадает, а жёлтые листья за окном, отрывающиеся от веток, падают не так быстро. Понедельник. Ровно через неделю Макс узнает, что его мама серьёзно больна.

      Мысли и кислород будто погружены в вакуум, Максим комнату перед собой видит размытой. Первый надлом случается в сердце, когда оно пропускает один удар. За эту секунду с небольшим Макс набирает воздуха, содрогаясь всем телом. За следующую секунду, когда сердце начинает биться в новом ритме, вцепляется в Софу, обнимает крепко, шумно дышит в её плечо. — Макс… — Софа испуганно и осторожно кладёт одну руку ему на спину, другой гладит по волосам. — Давай поспим, Соф, — губами полу-шепчет, полу-целует шею Софы, обнимая ещё сильнее. — Хорошо. Понедельник. Ровно через неделю Софа поймёт, что сегодня их "спокойно и хорошо" начало процесс растворения. //       Макс целовал жадно. В Софу вжимался всем телом, ни на секунду не убавляя хватку. Где-то на задворках его рассудка блуждала пугающая мысль, что от его ладоней шею Софы испачкают синяки, а её губы истекут кровью от случайного укуса, но Макса не останавливало это. Всё его тело охватывало странное холодное чувство потери. И здесь, в их маленькой спальне, он пытался зацепиться за настоящее, одновременно впиваясь Софе в губы.       Она отвечала взаимностью — крепкой, безостановочной, уносящей. Софе было страшно. Она не понимала, что происходит, но вместе с тем действовала так, будто это происходит по её инициативе. Авазашвили пальцами цеплялась за выбеленные пряди чуть ли не до скрипа и потом переживала, что сделала Свободе больно. Весь огонь своего тела она собирала в одном языке и глаза закрывала, почти жмурясь.       Максим чувствовал, что что-то теряет, и больше всего боялся, что этим чем-то будет Софа. Поэтому, то ли пытаясь насладиться ею сполна, прежде чем попрощаться, то ли пытаясь это прощание предотвратить, Макс продолжал целовать жадно и обнимать крепко. //

      Про квартиры типа той, в которой жили Макс с Кристиной, неласково говорили, что они находятся на отшибе. Окраина города, окраина событий, окраина жизни практически. Но Кошелева любила сюда возвращаться до горячей дрожи по всему телу. Она любила два раза проворачивать ключом в замке, вешать свою огромную кофту на крючок и осторожно пробираться в спальню, смотреть на лениво летающие пылинки, которых ничуть не смущает подсвечивающее их солнце.

      В первый день переезда Кристины Макс неловко оправдывался из-за не застеклённого балкона. Кошелева только дёрнула дверь на себя, обойдя Максима, и, ёжась от холода, изучающим взглядом окинула город, со всеми виднеющимися вблизи и вдалеке, еле скрытыми туманом, домами. Не застеклённый балкон стал её любимым местом. На нём она пила кофе по утрам, писала пейзажи ночного города, кормила смелых голубей и поливала немногочисленные цветы.

      Кристина затаскивала туда и Максима. Он набирал пледов и подушек, сколько поместится в руках, стелил их на разваливающемся диване и был готов сколько угодно там сидеть, пока Кошелева не сосчитает все звёзды на ультрамариновом небе.

      В один из вечеров Кристина заявила, что звёзды на небе появляются постепенно, и самая маленькая и хрупкая храбро выскальзывает из тьмы самой первой. Макса такое заявление заставило шумно усмехнуться. Он Кошу притянул к себе, ладонями крепче сжимая её плечи, оставил поцелуй на её розовой макушке и туда же прошептал, что эта звезда — отражение Кристины. Она согласилась.

//

      Страх хаотично рассредотачивается по всему телу, до жути неприятное чувство пустоты и холода оставляя под кожей. Кристина. Её тело виднеется под алой водой, а голову обдаёт прохладный воздух. На губах мешаются синий и фиолетовый, закрытые веки отдают устрашающей краснотой.

      Макс ни за что в жизни не смог бы вспомнить, что он делал в тот момент. Он сказал несколько раз подряд её имя, ощупал всё тело и лицо, тысячи раз схватил себя за голову, опускаясь коленями на кафельный пол. Он позвонил в скорую, пытаясь хранить подобие надежды в сердце, и вышел из ванной, не в силах смотреть на неё — особенно беззащитную и несчастную. Он схватил с кухонного стола пачку сигарет и нервно закурил на балконе. Макс никогда не вспомнит ничего из этого.

      Но то, что его память сохранила навсегда — небо той ночью. Россыпь идеально красивых светлых звёзд, украшающая безоблачное тёмное небо. Максим одарил взглядом звёзды, которые раньше одаривал каждую ночь по пути к той самой. На этот раз он пришёл в пустоту. Звезда по имени Кристина погасла, не сумев одолеть темноту.

      Максим моргнул один раз, прежде чем уши заполнил резкий звук сирены. Сегодня темнота накрыла всю окраину города.

//       Внутри Максима Свободы стеклянный дельфин с хрустом разбился о скалы, синей кровью заволок его глаза, солёной болью сковал брови в грустных изгибах. Софе становилось холодно. Сначала мёртвые брызги касались её розоватых волос, краска с которых смылась с первого раза, затем шумный звук недовольных волн опалил уши, когда она с удовольствием уплетала козинаки. "Козинаки — это грузинское блюдо, противное ты море! Я ем их, потому что это моя культура", хотелось выкрикнуть ей, когда очередная волна накатила на неё сквозь понурый взгляд Макса.       Их (её?) квартиру затопило окончательно, когда Максим погрузился в размышления, уставившись на кошку. Такая ласковая и преданная, она уносила его на ту окраину города вновь и вновь, напоминая не только Кристину, но и ту, что была рядом с ней. У них с Кристиной была собака.

      Любимая. Так её назвала Кристина. Она мечтала заботится о собаке всю жизнь, и родители решили подарить ей эту возможность перед переездом. Небольшой щенок, то ли белый с каштановыми пятнами, то ли каштановый с белыми, был до жути резвым и любвеобильным.

      Любимая может и не понимала, что на балкон её уносят каждый вечер, чтобы смотреть на звёзды, розы в бутылках на подоконник ставят, потому что так красиво, а оба хозяина большую часть времени проводят дома, потому что их работа, создание искусства, не требует выходить на улицу. Зато Любимая чувствовала, что Макс и Кристина любят друг друга, и что они любят её. Собачка не всегда знала причину, но всегда ощущала последствия.

      Поэтому когда искусство начало приобретать тёмные тона, розы засыхать, а звёзды тускнеть — Любимая погрустнела. Она постоянно дрожала, прижимая к себе уши и лапы, большущими глазами бегала туда-сюда и к хозяинам пыталась ближе пристроиться, узнать, из-за чего их прежняя счастливая жизнь с хрустом ломается в руины. Причину собачка так и не поняла, но прогулки с Кристиной стали короче и тоскливее, а игры с Максом сократились до редких поглаживаний по шерсти.

      Через пару месяцев Кристина из жизни Любимой исчезла, а ещё через какое-то время собачка попала в семью семьи — к родителям Макса. Любимая вернулась к наблюдению звёзд, цветов, тёплых поцелуев и искусства. Она не знала, почему прошлый дом пришлось сменить, но точно ощущала, что необратимо исчез кто-то важный. И пусть памятью к её важной хозяйке был пропитан каждый взгляд, ей встречавшийся, Любимая понимала — саму хозяйку, а не воспоминание о ней, она уже не увидит.

//       Голова забита мыслями об изменившемся поведении Максима до боли в черепе. Софа хмуро варит кофе, поджав губы и нервно дёргая ногой. Сегодня она в его просторной толстовке чёрного цвета и с неаккуратным хвостом на голове. Абсолютно все в кофейне заметили погружённость Авазашвили в свои явно нерадостные мысли, но никто не осмелился напрямую спросить, что случилось. Даже Илона позволяла себе только поглядывать на подругу часто, но быстро, будто пытаясь оценить переменчивость её настроения. Но настроение Софы было стабильно угрюмым.       Изменение случается на лице Авазашвили только в момент, когда дверь кофейни неслышно открывается, и в неё заходит высокая шатенка со стойким парфюмом. Софа узнаёт этот запах — ровно такой же, как пару месяцев назад в пасмурный весенний день. Запах чужой красоты и собственной неудачи. Правая бровь дёргается непроизвольно, уголки губ ползут слегка вниз. — Здравствуй, Женя, — Софа поднимает глаза от барной стойки на девушку перед собой. — Привет, милая, — слащаво здоровается Микова, улыбаясь широко и радостно. — Мне карамельный латте, пожалуйста.       Софа пробивает заказ на кассе и тихим и усталым голосом просит Тима приготовить кофе, который попросила Женя. Авазашвили старается не смотреть на Микову, настроение и так сегодня отвратительное, так тут ещё она — как всегда блистательная и с тяжким шлейфом воспоминаний за собой. Женя из того времени, когда всё в жизни Софы было нейтрально и стабильно: стабильные отказы в работе после испытательного срока, стабильные унылые вечера с бутылкой вина, стабильно серое лицо в зеркале. Софа жила, как большинство людей, которые волочат себя до конца жизни, изображая попытку чего-то достичь, но на деле выполняя автоматические действия, позволяющие им не свернуться тоскливым калачиком на немытом полу своей квартиры на окраине и не быть найденными там же через пару недель, бездыханными, но с таким же серым и унылым лицом.       И всё это звучит до жути грустно и не желанно, но Софе сейчас искренне казалось, что та безысходная стабильность была намного лучше хотя бы потому, что можно было предугадать, что тебя ждёт завтра, и морально к этому подготовиться.       Нынешняя жизнь Софы была совсем иной. Пару месяцев она будто была на вершине самой высокой волны: пальцы её ног блаженно омывались морской пеной, а она, едва одетая, принимала на себя приятный ветер с запахом соли и свободы. Но с начала недели волна заметно опустилась, а в Софу полетела мерзкая галька. И теперь, вся в синяках, мелких, но болезненных, она угрюмо смотрела на свежий и яркий маникюр Жени, боясь столкнуться с её радостным взглядом, и ждала, пока Тим сделает заказ, чтобы шатенка поскорее ушла и унесла с собой все поводы для размышлений и самокопаний Софы.       Только Гринберг делает всё наоборот. Он бросает короткий взгляд на Микову, а потом задерживается на ней дольше, и восторженно вздыхает. — Я вспомнил!       Софа и Женя резко оборачиваются на Тима, у которого на лице отражается весь мыслительный процесс. — Простите? — вежливо недоумевает Женя. — Вспомнил, где вас видел! — улыбка его кажется довольно глупой. — Где вы работаете?       Женя неуверенно называет фирму, в которой когда-то работала и Софа, и Тим, не церемонясь, лезет за своим телефоном в задний карман джинсов. Он быстро находит сайт той фирмы, к слову, отлично оформленный, и на вкладке с общей информацией о компании пролистывает до фотографии Жени. Микова там в дорогом наглаженном костюме, с прекрасно уложенными волосами и аккуратным макияжем. Гринберг показывает экран телефона так, что изображение видно и Жене, и Софе. — Мне как-то попалась реклама, я посмотрел из любопытства. У вас запоминающееся лицо... и фамилия, — с примесью лёгкого флирта, с которой, в общем-то, Тимофей разговаривает всегда, он улыбается Жене. — Да, это я, — с похожей улыбкой подтверждает Микова.       Софа смазывает фотографию взглядом и цепляется за презентацию, на фоне которой стоит такая красивая Женя. На экране жутко знакомые схемы, да и всё оформление в целом. — Дай-ка телефон, — просит Софа у Тима.       Подозрения подтверждаются. Это, блять, её презентация. Та, на которую Софа убила так много времени, и та, которая так странно пропала с компьютера Жени, когда компьютер Авазашвили неожиданно сломался. Софа поджимает губы, брови ползут друг к другу сами по себе. — Это моя презентация, — с нервной усмешкой утверждает Софа. — В смысле? — будто забыв о том, где украла, спрашивает Женя, — Какая презентация? — Та, из-за несдачи которой я не прошла испытательный срок! — непроизвольно повышает голос и поворачивает экран телефона снова к Жене.       Женя слегка дёргает бровями, абсолютно не зная, что ответить, но ей и не приходится — Софа почти бросает телефон на барную стойку и, быстро снимая с себя фартук, убегает в туалет.       Из зеркала на Софу смотрят блестящие от слёз глаза. Она сжимает друг с другом губы, глубоко и прерывисто дышит. Авазашвили неотрывно анализирует своё отражение: угрюмый замученный мешок, упавший с верхней полки так больно, что изорвался. Неужели это правда ты, Соф?       На грудь давит её нынешнее положение, такое непонятное и мерзкое. Изменившийся Макс, разочаровавшая Женя, побитая Софа. Отстой.       Авазашвили делает несколько дрожащих глубоких вдохов, умывается ледяной водой и, соревнуясь в спокойствии выражения лица с собственным отражением, собирается выходить. В тот же момент в дверь уборной кто-то настойчиво стучит, и Софа открывает. Тимофей обеспокоено пробегается взглядом по её лицу, подмечает, что оно явно опухло от слёз и, выражая максимум сожаления на лице, притягивает Софу в объятья. — Мне так жаль, Соф, — он говорит так тихо и так искренне, — Я не знаю всего, что происходит, но мне так жаль.       Софа не может не вспомнить того случая с «пропажей» Илоны, когда попытку успокоить Тим перепутал с криком и вызовом чувства стыда. Сейчас он был совсем другим. Софа понятия не имеет, изменился он из-за её явной обиды в тот раз, из-за её чересчур жалостливого лица сейчас или по собственным причинам, но она даже не попробует соврать, что такая поддержка ей была не нужна. Авазашвили приникает к Тиму сильнее, на ухо шумно шепчет: — Спасибо.       За барной стойкой сейчас недоумевающие Илона и Ронни, которых Гринберг вытащил с перекура, где-то по улице в смешанных чувствах идёт Евгения Микова с картонным стаканчиком карамельного латте в руках. А Софа находит успокоение в объятьях самого грубого и неэмпатичного человека в её жизни, благодарность к которому насыщает её раненное сердце. Понедельник — самый трудный день? Попробуйте пятницу. //       В субботу проходили последние подготовки к воскресному конкурсу талантов — завозили музыкальную аппаратуру. Тим, Илона и Ронни согласились помочь, Софа же, оценив своё состояние как крайне подавленное, решила отлежаться дома. Она спала до полудня, проснувшись, сморщилась от серости за окном и того, как мерзко та пробралась в квартиру.       Авазашвили выпутывается из омута простыни и одеяла и, едва коснувшись холодного пола пальцами ног, впадает в омут своего опущенного состояния. Она подходит к окну, улицу за ним пробует разглядеть сквозь туман — не природный, но психологический. Ладонями ведёт от щёк до затылка, путаясь в собственных волосах и мыслях, после чего зашторивает окна движениями плавными, но отчего-то агрессивными.       Софа выбирается на кухню, чтобы позавтракать, и вместе с тем обнаруживает за столом Максима, со скучным лицом пьющего кофе. Они обмениваются приветственными «доброе утро», что звучат максимально искусственно и лживо — оно ни разу не доброе. Авазашвили насыпает в миску хлопьев и заливает молоком из холодильника. На большее она сегодня не способна.       За стол Софа садится прямо напротив Максима, смотрит на него исподлобья взглядом, полным грусти и сожаления одновременно. В своём отчаянном морском путешествии он уже не раз запутался в водорослях собственных мыслей и воспоминаний, напоролся на камни и скалы и сейчас, уже почти полностью обессиленный, уходил на дно. Софа захлёбывалась вместе с ним.       Максим смотрит на завтрак Софы стеклянным взглядом. Так угрюмо — то ли жалеет, то ли осуждает. Софа терпит, шумно вдыхая воздух носом и пряча свой взгляд в молочных разводах внутри тарелки. Пытается не обращать внимания, но Макс делает это за неё. — Молоко совсем холодное, Соф. Ты простудишь горло. — Всё нормально, — сжимая челюсти, не соглашается Авазашвили. — Нет, не нормально. Давай я приготовлю что-нибудь другое?       Терпение обрывает молниеносно, словно понятия терпеливости и не существовало в этом мире никогда. Софа бросает ложку на бортик миски с характерным звуком, вновь втягивает носом воздух. Она не нуждается в такой гиперопеке, ей тошно от этих тяжёлых взглядов, от очевидного и иррационального сравнения её и всей её блядской жизни с чем-то совершенно параллельным и иным. — Макс, — смотрит прямо в глаза, — я не Кристина, — голос срывается на последнем слове. — Что? — от её имени глаза застилает пелена. — Я не Кристина, — говорит уже твёрже. — Я сама знаю, что мне и когда есть, знаю, когда мне тепло, а когда холодно, я умею быть самостоятельной, — постепенно переходит на дрожащий крик. — Я жила одна много лет и могу постоять за себя до сих пор.       На глаза непроизвольно вылезают слёзы, в разуме ощущается значительное помутнение. Контроль над собой током выходит из тела Софы, из заложницы ситуации она быстро становится заложницей своих самых негативных мыслей. — Я не запрусь в ванной и не вскрою себе вены из-за того, что ты не обратишь внимания на температуру молока в моих хлопьях, блять! — голос снова срывается с крика в слезливый шёпот.       Софа нервно поджимает губы, лицо прячет за ладонями. Жалеет ли она о том, что сказала? Однозначно да. Сказала бы это, если бы не достигла точки кипения? Однозначно нет. Максу очень больно от этих слов, и Софа это знает. И ей мерзко осознавать, что эту боль причинила ему она. Но себя и свои чувства она жалеет тоже. Авазашвили разрешает себе взглянуть на Анисимова. Его опущенные плечи дрожат, на лице ничего, кроме глубочайшего страдания. Максима психологически избили. — Соф… — Максим смотрит на неё в непонимании, — я, по-твоему, должен забыть о ней? — Я разве ебанутая, Максим? — не видя путей отступления, Софа продолжает нападать. — Уйди, пожалуйста, — Авазашвили опускает глаза в тарелку. — Что? — неуверенно спрашивает Максим. — Уйди, — глаза не осмеливается поднять. — Я не готова сейчас с тобой разговаривать. — Соф, я хотел как лучше. — Я тоже хочу как лучше, — глазами мокрыми всё же смотрит на него умоляюще. — Прошу, уйди, с нас хватит.       Софа не хочет жалеть ещё о чём-то, не хочет делать Максу больнее. И ей отчего-то кажется, что если она прогонит его сейчас, это принесёт меньше негативных последствий. Максим так точно не считает, но всё равно встаёт из-за стола и уходит из квартиры, даже не забрав свой экземпляр ключей с полки в прихожей.       У Софы больше нет сил даже на выражение эмоций. Она откидывается на спинку стула и пялится в одну точку — минуту назад в этой точке вместо пустоты было бы лицо Максима. Слёзы медленно стекают по щекам безэмоционального уставшего лица. Уши улавливают тоскливую тишину, из носа постепенно уходит запах соли. Последствий будет однозначно много, непонятно только, сколько из них негативных. //       Весь день прошёл под покровом необъяснимой пугающей пелены. У Софы все чувства и потребности отключились, давая дорогу одному единственному — зову сердца. Понятие разума как такового потеряло всякое значение, одно лишь сердцебиение, разгоняя кровь по всему организму и стуча пульсом в глотке, указало путь к главному событию дня.       Софа на какой-то помятой бумажке — может, то даже был лист с нотами, который она вырвала из книжки, стоявшей на синтезаторе — дрожащей рукой с карандашом в пальцах написала всё то, что, кажется, вообще могла чувствовать. Весь спектр ощущений облекла в рифмы и метафоры, перечитала один раз, дёрнула зрачками, положила на соседнюю сторону кровати и мгновенно погрузилась в глубокий, даже тяжёлый сон.       Вряд ли ей что-то снилось, но даже если так, истощённое сознание было не в силах запомнить и малейшую часть любых сновидений. Софа проснулась всё в такой же серой комнате, но оглядела её взглядом намного более ясным. План действий на это долгожданное воскресенье выстроился сам по себе — сумбурный, неожиданный, с множеством пробелов, но её собственный. Софа приняла душ, накрасилась и нарядилась — неярко, но чутко и комфортно для самой себя. Аккуратные стрелки взгляд, а вместе с ним и её позицию, сделали более выразительными, а облегающая кофта в полоску давала надежду на ту же стройность мышления, что присуща её фигуре. //       В кофейне людно. Заинтересованные мероприятием зрители сочли нужным прийти заранее, а случайные посетители не смогли себе позволить уйти, не взглянув на причину столпотворения. — Сука, ещё нихуя не началось, а у нас уже ряды стульев скоро вход загородят, — с присущей ему эмоциональностью возмущался Тим, — Где все остальные сидеть будут? У друг друга на головах? Я в ахуе.       Прервав, но очевидно не закончив совсем свой поток охуевания, Тим, с набором стульев чуть ли не под мышками, утопал из подсобки в зал. Прислонившаяся к стене Софа и весь день пытающаяся понять её настроение Илона лишь проводили его взглядом. — Соф, — начинает неуверенно, — ты как сегодня вообще? Готова к нашему выступлению? — заусеницы на ногтях пальцами ковыряет, волнуясь. — Блин, Илон, тут такое дело, — будь эта фраза просто написана, отдавала бы каким-то сомнением, но Софа говорит уверенно, — Я тебя подвожу, наверное, но я написала свой стих и хотела бы только его зачитать сегодня. — Ладно, — в глазах грусть блестит, — а что делать с тем, который мы вместе написали? — Сегодня твой звёздный час, — ладонь на плечо кладёт, улыбается. — Прочитай за нас двоих.       Илона рот приоткрывает, кажется, собираясь возразить, но её прерывает забегающая в подсобку Ронни: — Девочки, блять, я одна за стойкой, гостей выше крыши чуть ли не буквально, Тима в грузчики уже по-моему переквалифицировали, вы чё тут делаете? Помочь не хотите? — Конечно хотим, — соглашается Софа, — пойдём, — кивает Илоне в сторону выхода. //       Из-за стойки Софа наблюдала за тем, как гости, среди которых оказались Назима с Серёжей, Даня, Родион и Аня, занимают оставшиеся места и с внимательными улыбками встречают на сцене ведущего в лица Тима, а потом и выступающих: начинает Анастасия Александровна с чтением отрывка из зарубежной прозы наизусть, потом небольшую композицию на флейте исполняет девочка лет пятнадцати, за ней выходит парень со стэнд-апом, от которого заметно начинает фанатеть Гринберг, а после него начинается своеобразный поэтический блок, в котором перемешиваются стихи поэтов золотого и серебряного веков. Тогда Илона не выдерживает и тычет Софу локтем в бок, уверяя, что настал и их черёд. Они выходят из-за стойки, протискиваются ближе к сцене, параллельно шёпотом споря о том, кто будет выступать первой. — Илон, ты должна быть первой. — Отстань, я волнуюсь. Давай сначала ты.       Софа смотрит в сторону зала, делая глубокий вздох, и соглашается. Она выходит на сцену под громкое объявление своей персоны Тимом, поправляет кофту, опустив голову вниз, пока он отпускает пару шуток, прежде чем уступить ей место перед микрофоном. Когда это всё-таки происходит, Софа встаёт в самом центре сцены, вновь обращает взгляд к залу и видит, как стеклянная дверь открывается и из-за неё появляется белобрысая макушка. Пришёл.       Максим, абсолютно помятый и понурый, встаёт в самом конце кофейни, прислоняясь к стене, но его пристальный взгляд видно даже на таком расстоянии и сквозь яркий свет прожектора, направленного прямо на фигуру Софы. Она бы не хотела этого, но уголки губ растягиваются в мягкой улыбке, а ресницы слегка подрагивают на слезящихся глазах. Блять.       Софа делает ещё один глубокий вздох, разносящийся по всей кофейне через колонки и, не в силах разорвать зрительный контакт, начинает читать, чересчур явно посвящая стихотворение конкретно ему.

Мы встретились утром туманным, Прорвались сквозь плотность мглы; Связало нас чувством странным В ужасно тугие узлы.

Не хотели терять рассудок, Но оба теряли сполна. Ты растрёпан, я пьяна. Ты потерян, я в поисках себя.

В море сомнений нашлись за буйками И вместе почти доплыли до берега. Но тебя унесло чайками, А я тонуть осталась, растерянная.

Вина не твоя, а птичья Вновь потерялась не я одна. Ты оказался в гнезде безразличия, Ведь мои чувства дошли до дна.

Весь этот стих — благодарность. Весь этот стих — памяти тень. Весь этот стих — усталость, Из-за которой не знаю, как войти в новый день.

Этим стихом оставляю записку Неровным почерком и с поцелуем в конце листа: «Прошу, не бойся пойти на риски, Лишь бы рассеялась снова мгла».

      Поджимает губы, отходя от микрофона и теряясь вне света прожектора. Уходит со сцены под очередные подводки Гринберга и моментально падает в объятья Илоны. — Ты крутая, Соф. Я тебя люблю. — И я тебя люблю, — отстраняется, — твоя очередь.       Софа с той же позиции внизу сцены наблюдает за выступлением Илоны, не отвлекаясь от её обтекаемого тёплым светом профиля, и только дослушав до конца и присоединившись к общим аплодисментам, позволяет себе выйти на свежий воздух. — Соф… — Максим ожидаемо следует за ней.       Софа молчаливо смотрит, готовая выслушать. — Прости меня. Я потерялся совсем последнее время, всё как-то перемешалось, свалилось… Короче, ты такого не заслуживаешь. Я исправлюсь, честное слово, — он себе даже подойти к ней слишком близко не разрешает, — Я люблю тебя, Соф. Можно я вернусь? Ты нужна мне. — Макс, — полу-выдох, полу-смешок какой-то огорчённый через губы выпускает, подходит вплотную, лицо нежно обхватывает ладонями, по щетинистым скулам гладит большими пальцами, — я тоже люблю тебя.       В его обречённом мутном взгляде уточняющее «правда?», в её угрюмом, но ясном — убеждающее «правда». — Но тебе не я нужна, — ладони к плечам спускает, — тебе нужен ты сам. То, что с тобой случилось, не проходит бесследно, и мы оба это знаем. Ты не можешь найти одного человека в другом и себя самого, свой смысл жизни — тоже. Это всё у тебя внутри только. — Соф, — её ладони своими сжимает, она даже мелкие солёные крупицы на мгновение ощущает, — я тебя терять не хочу. — Да куда я денусь, Макс? — смеётся, хоть и угрюмо опять, — Ты главное себя не потеряй, пожалуйста. — По-моему уже, — голова непроизвольно падает ей на плечо, — поискать придётся. — Удачи, — одними губами на ухо.       Стоят так, летним ветром обдуваемые, а потом расходятся: Софа — в кофейню, Максим — домой. //       Следующим утром Софу какое-то внутренне предчувствие поднимает пораньше. Она заваривает кофе и смотрит на улицу через окно кухни. Красная кепочка. Максим обнимает Назиму и Серёжу, а потом хватает рядом стоящий чемодан и кладёт его в багажник такси. Уже собираясь садиться в машину сам, Макс неосознанно поднимает голову наверх, широко улыбается, замечая в окне Софу, и машет ей рукой на прощание. Авазашвили отвечает тем же.       Макс садится в такси и уезжает. Софа знает наверняка, что надолго. Понедельник.