Убийца яутжа

Он смотрел, как отбывает небольшой серебристый двухместный корабль ман’корта-да, взлетая с платформы и устремляясь вдоль океанских волн — к далёкому материку. Его очертания виднелись в утреннем тумане, то исчезая, то снова показываясь. Она прижала к груди ребенка и, тревожно оглядываясь, выискивала его глазами, будто чувствовала: он смотрит на нее. Лок’На указал на кораблик, и Рената, окинув платформу прощальным взглядом, быстро забралась внутрь. Киан’дэ замер на краю платформы, чувствуя, как холодный ветер треплет полы его рваной накидки, черной, но уже порядочно выцветшей за все время его скитаний, и набросил на голову капюшон, будто пытаясь спрятаться от боли внутри, скрывшись под простой безобидной тряпкой. Он сжал в руке тёмный локон, завёрнутый в кусок ткани, и подумал, что будет с его душой, когда он сгорит в огне своей мести. Не увидеть ее больше — никогда. Каково это? Щёлкнув мандибулами, он медленно отвернулся и пошёл прочь. Вот сейчас и узнаю, — подумал он. Уже сегодня его ждёт бой, и он будет особенным. Хищно застрекотав, Киан’дэ шёл по просыпающимся уровням к собственному отсеку, чувствуя, что часть его навсегда покинула это место. Лучшая часть. А худшая, словно одержимая, жаждала смерти и крови. Киан’дэ приложил к сканеру ладонь и вошёл внутрь. Что я натворил. Хотелось что-нибудь сломать и разорвать в клочья. Он хотел разрушить и уничтожить. Что угодно. Кого угодно. Кипящий в нем гнев требовал подпитки для своего тёмного огня, но хищник устоял от искушения. Не сейчас и не здесь. Сегодня тому, кто с ним встретится, не повезёт — а пока он экипируется. Никакой жалости, никакого милосердия. Пару раз он ощущал непривычное для него сожаление. Он крепко размяк, потому что она умудрилась сделать его добрее. Да, уманка что-то изменила в нем — но теперь, когда он потерял ее, цепь лопнула, и Киан’дэ захотел убивать. Голодный монстр взревел внутри и хотел причинять другим боль, чтобы унять собственную. Совсем как тогда, в самом начале своего пути, когда все вокруг было для него одним общим врагом. Что я наделал. Он снял со стены два серповидных хатигани, скалясь под маской и проворачивая их в руках. Ликуйте, те, кто звал его жнецом и мясником: благие цели сдохли в муках, осталась только месть. С удивительным хладнокровием, он стянул с себя накидку, осторожно опустил ее на койку и глубоко выдохнул, остановившись перед своей черной броней. Он надел броню на торс, застегнул ремни на спине и боках, оправил плотную кожу на плече и застегнул заплечные ножны, в которые вложил оба крюка. На пояс он повесил изогнутый кинжал, и на другое бедро — кнут. Поправляя маску и фиксируя лучше на лице, он неожиданно в ярости сорвал ее и мощно швырнул в дальний угол, издав рокочущий рык. Киан’дэ быстро прошел к круглой чаше, служившей раковиной, и подставил руки под поток воды. Опершись на каменные бортики, он налег на них своим немалым весом, тихо и утробно рыча, и поднял на стеклянную поверхность, которой была выложена стена, глаза. В ней слабо отражалось его лицо. Его настоящее лицо. Узкие миндалевидные глаза, красные и яркие, такие же цветом, как кожа. Узкая челюсть и высокие скулы. Левая верхняя жвала сохранила теперь только одно кольцо. А нижняя правая сломана и срослась очень криво, так, что неестественно уходила внутрь, будто еще один клык. Короткие, неровно обрезанные, черные дреды гладко спадают на шею, топорщась на концах. Высокие надбровные дуги вразлет были покрыты костным наростом, и одну бровь пересекали глубокие шрамы от шакрамов. Скулы также избороздили шрамы и рубцы. Но хуже всего — это выжженное клеймо на лбу. Серп, от которого никуда не спрятаться. Взревев, Киан’дэ развернулся и с такой силой ударил стену ступней, что стекло осыпалось водопадом прямо на него, оставляя на его обнаженных руках и груди мелкие кусочки. Он ненавидел весь мир, но больше всех ненавидел себя. И это лицо. Видеть себя не было сил, и прятался Киан’дэ не от чужих. Но от себя прятаться было еще страшнее и больнее. Метнувшись в комнату, он поднял маску и надел ее, а после покрыл плечи и обнаженные руки накидкой. Пришло ваше время, ублюдки. Он покинул отсек, последней сняв со стены глефу и неся ее в руках.

***

Таким Алиса его еще не видела. Она подозревала, что у каждого есть свой предел — и кажется, этот предел Киан’дэ уже преодолел. Каждое движение — точеное и резкое, в его походке и жестах нет ничего лишнего. Он тихий и молчаливый, но излучает странную, мрачную уверенность, и Алиса, сидя в третьем ряду, видела, как яутжа, независимо от их роста, комплекции, экипировки молча расступаются перед чемпионом. Он снял накидку, аккуратно повесив ее на сетчатую стенку, сквозь которую прошел, как через ворота, и Алиса увидела мускулистые напряженные руки, покрытые татуировками. Поверх бедер из-под широкого кожаного пояса свисали длинные лоскуты черной ткани, оплетавшие ноги. Едва ступив на арену, Киан’дэ тихо оскалился под маской, оглядев своего противника. Высокий коренастый яут-охотник (классический, подумал про себя убийца) решил попробовать свои силы против действующего нового чемпиона. Он провернул в руке телескопическое копье, раскладывая его, и тихим рыком поприветствовал Киан’дэ. Но межгалактический киллер не собирался отвечать на это приветствие. Вместо этого он мрачно провел рукой по горлу, показывая, что собирается сделать с охотником — и только распаляя молодого яутжа. Пока их громогласно представляли, Киан’дэ ходил взад-вперед, будто крупный хищник, посаженный в клетку. Дольше болтают, чем продлится весь бой, — подумал он. Едва он услышал звонкий звук гонга, как сорвался с места и побежал на охотника. Взвесив в руке легчайшее копье, яутжа встал в удобную боевую позицию, готовясь схватиться с бегущим противником лицом к лицу. Признаться, такого напора и ярости он не ожидал, но даже обрадовался, что ему попалась сложная мишень. Будет приятно повесить этот трофей себе на стену. Киан’дэ высоко подпрыгнул, в прыжке разворачивая глефу и обрушиваясь на охотника. Тот отразил удар, но убийца легко скользнул по копью, зацепив его изогнутым клинком глефы, и принялся фехтовать так быстро, что охотник не сразу поспел за темпом. Уклоняясь от второго конца глефы, охотник получил несколько мощных ударов ногами — и рыкнул, когда Киан’дэ отшвырнул его на спину. Быстро поднимаясь, охотник упустил несколько ценных секунд, и Киан’дэ вновь ловко сделал ему подсечку и пронзил его горло глефой. Кровь брызнула фонтаном на доспехи и голые руки Киан’дэ, окропила его маску зелеными каплями, и хищник издал громкий рык, провернув клинок в горле противника, еще живого. Охотник булькнул, взялся рукой за древко глефы и попытался вытянуть ее, но Киан’дэ провернул лезвие ещё раз, наклонившись над молодым яутом. Все, что видел охотник меркнущим взглядом, в агонии, было два алых глаза. Киан’дэ рыкнул, точным ударом ломая руку, которой охотник держался за древко. А после с яростью проламывая его череп ногой. Рыча, он опускао ногу ещё и ещё раз, пока кости не треснули, а Киан’дэ не продавливал мягкий мозг, разлетевшийся по песку вместе с осколками черепа. Алиса вздрогнула. Этот демон не был похож на Киан’дэ. Это был жестокий, хладнокровный, но неожиданно взбесившийся убийца, наслаждающийся тем, что он делал. Мышцы на руках стали каменными, и каждая капля крови на них рисовала новый узор поверх татуировок, кажущихся письмами мертвых. Он чуть расставил ноги и, вдруг зарычав, пинком перевернул тело противника и сильным ударом вогнал руку глубоко в плоть, после чего вырвал позвоночник яутжа, но не в качестве трофея. Презрительно рыча, он швырнул его в сетчатую стену арены, так, что кровь и остатки плоти разлетелись по первым рядам. Обойдя кругом изуродованное тело убитого охотника, Киан’дэ прошелся перед толпой, выискивая в ней глазами кого-то. Но на самом деле, он запоминал их лица, ненавидя каждого. Глубоко рыкнув, он покинул арену, одним движением складывая глефу и убирая ее между крюков на спину. Руки его подрагивали, но виду он не подавал. Убивать было приятно. Но видеть ее лицо было приятнее. От боли все внутри разрывалось, и Киан’дэ хищно покосился на яутжа вокруг себя. Они точно чувствовали рядом опасное чудовище, скрывавшееся под обликом своего сородича, и были начеку. Кто-то боялся его. Кто-то интуитивно ненавидел. Но Киан’дэ понял, что не хочет принадлежать к этому миру — а потому, мир нужно уничтожить. Напряжённый и готовый вот-вот взорваться и наброситься на кого угодно, он шёл нарочно так близко к другим яутжа, что те даже посторонились, не желая конфликтовать просто так. Киан’дэ бы с удовольствием убил кого-нибудь просто так. Вне себя от ярости и боли, он жалел, что не может кричать. Вы отняли у меня все! Даже свободу! Все! Даже ее! Он ушел прочь, тяжело дыша и намереваясь загнать себя в зале до такого состояния, что не сможет стоять на ногах. Пройдет еще немного времени, и все здесь утонет в море огня. А запалит фитиль он.

***

Малышка на моих руках была азиаточкой. Узкие, раскосые глазки, желтый цвет личика и маленький ротик, приоткрытый во сне. Я сжимала ее теплое тело в руках, а сама вспоминала Киан’дэ, словно чувствуя под пальцами твердый, быстро вздымающийся живот и опаляющее дыхание. В иллюминатор я видела, как под нами пролетают сине-серые свинцовые волны. Холодный ветер гулял по обшивке корабля, Лок’На был пилотом, я сидела рядом. Яутжа ничего мне не сказал, и летели мы в полном молчании. Я покидала место, которое ненавидела, но хотела всем сердцем вернуться туда и бросить все и всех — лишь бы оказаться рядом с ним. Прислонившись щекой к холодному пластику, я видела, как медленно стекает прозрачная капля, застывая, как отпотина. Я знаю, что это моя слеза, но сил плакать уже просто не осталось. Он уже вынул у меня из груди сердце, чего еще нужно? Девочка на удивление крепко спала, и Лок’На даже бросил на нее пару раз взгляд, искоса поглядывая и на меня. Спустя некоторое время — порядка двадцати или чуть более минут — мы добрались до суши, и Лок’На, пролетев еще чуть-чуть, приземлился прямо на песке. Между нами повисло тягостное молчание. Я прервала его первой. — Подстилка убийцы снова вернулась к тебе в руки, — глухо пробормотала я, глядя на приборную панель и незнакомые мне рычаги, кнопки и дисплеи. — Великий воин Лок’На. Хищник был без маски, и мне показалось, что он болезненно поморщился и рыкнул, покачав головой. «Он сделал это ради твоего блага» — сказал он и нажал на какую-то кнопку, выпуская меня наружу. А было снаружи весьма прохладно. Лок’На вышел первым, обошел корабль и подал мне руку, помогая выйти вместе с ребенком. Я не понимала, зачем Киан’дэ отдал мне девочку. Зачем именно мне. Но затем вспомнила. Вместо нашего. Положив ладонь на пустой и абсолютно стерильный живот, я вдруг страстно захотела, чтобы за все те разы, пока я занималась с ним сексом, случилось чудо и я забеременела. Взмолившись, я пообещала Создателю воспитать малышку как родную, если взамен получу ребенка от него. И пусть только хоть кто-то попытается отнять его у меня: на этот раз я буду начеку. Лок’На шел по песку, оборачиваясь и проверяя, не пытаюсь ли я убежать, но куда бы я убежала? Я спокойно шла за ним, увязая в песке и морщась от пронизывающего ветра. Широкие океанские волны накатывали на берег, и девочка всхлипнула и поерзала, но я начала ее покачивать, и она быстро успокоилась и снова крепко уснула. Мы вошли в лесополосу, начинающуюся на берегу. Высокие хвойные деревья возвышались над нами, и Лок’На издали до боли напоминал мне Киан’дэ — на какое-то мгновение. В горле встал комок, но я попыталась его проглотить. Нет, не выходит. «Чего ты встала?» — недовольно спросил воин. Я отвернулась, бросая последний, прощальный взгляд на платформу. Он так близко. Он так далеко. Да я убегу и попытаюсь вплавь добраться до этой чертовой платформы. Судя по всему, вид у меня был настолько решительный, что Лок’На подошел ко мне и положил когтистую руку на плечо, разворачивая к себе и глядя серьезными зелеными глазами прямо в мои глаза. «А теперь слушай. Оставь все свои надежды вернуться туда. Там тебя ждет только смерть». — Так я и готова. «К чему?». — К смерти. Рыкнув и дернув плечами от смеха, Лок’На продолжил: «Я дал клятву Киан’дэ, что сберегу тебя, и я сберегу, поверь». — Зачем? Чтобы снова трахать, как свою рабыню? Чтобы ты пытался заменить мне его? Так ты не заменишь. Чтобы я жила? С какой целью? Лок’На сощурился, и мне показалось, что он явно воспринял меня как сильно недалекую уманку. «Ты не понимаешь. Он задумал кое-что… Он убьет их всех». Я похолодела, оступившись и едва не падая. Лок’На придержал меня. Поймав на секунду мой взгляд, он все понял, но я была даже быстрее. Я бросилась назад, чувствуя, что он настигает меня. Сильные руки схватили меня, и я заорала так громко, что с ближайших веток даже слетела пара птиц, а младенец зарыдал, испуганно дёрнувшись в пеленках. Оседая на песке, я захлебнулась слезами и воплями, будто сама была младенцем, и крепко прижала девочку к себе, раскачиваясь на коленях. Он задумал убить их. Он не вернётся назад. И понять это было страшнее, чем просто отпустить его.

***

— Просыпайся. Он пришёл к ней домой ещё вчера — и остался на ночь, потому что снаружи мела метель, и снегу навалило столько, что он бы замёрз насмерть в своём лагере без нужного оборудования. А подключать оборудование — это риск. Никто не должен знать, что он здесь. Рената легла ему на грудь, снова пытаясь поддеть маску пальчиком. Хмыкнув, Киан’дэ легко, будто девушка ничего не весила, поднялся вместе с ней на локтях и присел, прислонившись спиной к кровати. Спал он на полу: кроватей таких размеров у людей не было. — Чем сегодня займёмся? — бодро спросила Рената, улыбаясь. Хищник немного растерялся. Это был риторический вопрос? Или она хотела его о чем-то попросить? «Я уйду в лагерь, пока все ещё спят» — пробормотал он, но девушка так крепко вцепилась в его плечи, что он улыбнулся под маской. — Нет. — Мягко сказала она, массируя широкую шею. — Никуда ты не уйдёшь. Сегодня мы будем вместе целый день. Весь вечер. И всю ночь до утра. «Зачем?» Рената замешкалась, остановившись, а после надувая щеки и дурашливо пожимая плечами. — Даже не знаю, что ответить. У нас так принято — если любим друг друга, проводим много времени вместе. Киан’дэ понятливо качнул головой, ухмыльнувшись. — Ладно. Можешь ничего не планировать и просто лежать здесь, только разденься. Будешь радовать глаз. Они тихо рассмеялись — оба. Киан’дэ приложил ладонь к выросшему холмику на месте плоского живота. Теперь он все чаще носил перчатки, боясь ненароком поранить нежную кожу девушки. Это вошло в привычку. Рыкнув, Киан’дэ с разворота ударил тренажёр в очередной раз с такой силой, что сталь треснула до основания, а сам Киан’дэ ушиб лодыжку, вставая на обе ноги и пробуя наступить на ногу, в которой все отозвалось болью. Он начал вспоминать, рухнув на пол и устало глядя в потолок. Тот день. Когда она сказала ему, что беременна. Она обработала его раны, неуверенно сообщив эту новость и пугливо глядя на него. В груди поднимался недоверчивый вопрос. Как это? Он, у которого не было ничего? Он, готовый к одинокой жизни и быстрой смерти, будучи ещё молодым? Он, презираемый и никому не нужный — вдруг… … обзаведётся семьей? Он оторопел, застыл, борясь со страхом и нежностью — всего пополам. А потом сознание накрыло счастье. Такое чистое и искреннее, какого Киан’дэ не испытывал никогда в жизни. Обычный яутжа не реагирует так на новость о продолжении рода. О потомстве. Обычный яутжа доверяет детей самке — его уделом остаётся охота, защита территорий, добыча технологий. Но Киан’дэ вдруг ощутил самое ужасное, что может случиться: связь. Больше он не был одиночкой, который мог бросить все за спиной и сжечь. Теперь в невысокой уманке теплилась жизнь — его жизнь. Сжавшись, хищник мотнул головой, стараясь сделать так, чтобы прекратить эти воспоминания. Они мешали. У него есть на сегодня дело. Всю ночь он будет устанавливать бомбы. Их так много, что за одну ночь он не управится. Сколько ещё времени ему нужно? Он медленно встал, прислонив ладонь к огромному окну и глядя в сторону земли. Там, на суше, она в безопасности. Щёлкнув, он сжал вторую руку в кулак. Если удастся, он вернётся к ней. Если нет — он войдёт в чертог Никты достойно, и заберёт с собой столько ублюдков, что его имя долго будут произносить исключительно шёпотом.