Убийца яутжа

Алиса прошла по коридору мимо патруля, и те спокойно пустили ее в жилую зону, как медика. Стараясь не подавать виду, она нервничала, но все же шла туда, хотя, вспоминая сегодняшний день, думала, что это безрассудно. И чертовски опасно. Она скользила глазами по номерам отсеков в поисках нужного. Вот и он: 262-78/14, тут и живет наш чемпион. Хмыкнув, она поразилась своей смелости и приложила универсальную чип-карту, почти сразу система сработала, впуская ее. Помедлив, Алиса сделала шаг вперёд… …и вошла в скромно обставленный небольшой отсек. Она сразу увидела его. На койке, по пояс раздетый, тихо спал на спине хищник, беспокойно разметавшись на спине. Зелёная кровь убитого охотника все ещё была на его руках и одежде, и Алиса невольно вспомнила, как он яростно втаптывал продавленный череп Охотника в песок, рыча и неистовствуя. Она осторожно закрыла за собой дверь и осмотрелась, натыкаясь взглядом на оружие, аккуратно помещенное на стену. Его не так много, как у других. Без исключения, яутжа буквально помешаны на вооружении, однако в случае с Киан’дэ девушка интуитивно чувствовала, что он не делает из своего оружия культ. Скорее, оно было всего лишь продолжением его самого и имело более утилитарное значение. Она осторожно коснулась тяжёлых даже на вид парных серпов, висящих на стене в специальных креплениях. Скользнула рукой по кожаным старым ножнам, брошенным на пустую полку для трофеев. Даже странно. Трофеи особо любимы всеми хищами, без них — какой вообще смысл охотиться? Но затем она перевела взгляд на того, кто здесь живет, и по спине пробежал холодок. Все трофеи — на теле этого хищника, набиты плотно и повсюду. И это бесчисленные имена и звания. Киан’дэ крепко спал, одну руку свесив с койки, а вторую, сжатую в кулак, положив себе на живот. Вдруг Алиса подумала, что он не проснётся, даже если она дотронется до него. Откуда такие мысли? Она прошла в смежную ванную комнату и вздрогнула, когда под каблуками хрустнули осколки стекла. Им было засыпано буквально все вокруг. Да, вот это он тут разошёлся… Устроил настоящий погром. Бить зеркала — это совсем не в привычках такого существа, как он. Она успела изучить повадки замкнутого, закрытого ото всех и спокойного яутжа. То, что он натворил здесь и на арене, говорило лишь о том, что он вот-вот сломается. Неожиданно, она опять подошла к яутжа и присела рядом. Искушение прикоснуться велико. И она протянула руку. Мягко дотрагиваясь пальцами обратной стороны его запястья и двигаясь вверх, по мускулистой руке, она чувствует, как в животе скручивается тугой узел. Чуть склонившись к его маске, согревает металлическую щеку дыханием… и вдруг вздрагивает, потому что хищник резко открыл глаза. Очень нехорошо блеснувшие глаза. Свирепо рыкнув, Киан’дэ вскочил на ноги, хватая ее за горло и поднимая над полом, и ещё не понимая, кто перед ним. Он вперил разъярённый взгляд алых, воспалённых глаз в Алису. — Нет! Нет! Стой!.. Она захрипела и забилась в его руке, отчаянно хватаясь за запястье. Ноги так и дергаются в воздухе, стараясь найти точку опоры. — Эй… отпусти! — гаркнула она, и Киан’дэ моментально разжал пальцы. Хотел бы — просто сжал чуть сильнее, ломая шею. Он презрительно щелкнул, глядя на уманку. Она рухнула ему под ноги, кашляя и держась за горло. «Зачем ты сюда пришла?» — грубо спросил он. — Тебя проведать, — не солгав, просипела Алиса. — Как ты после сегодняшнего. Хищник опустил голову и неожиданно сухо и зло рассмеялся. Уже дважды за несколько минут девушка, все ещё держась за сдавленную шею, ощутила холодные мурашки по коже. С разъярённым от горя убийцей в одной комнате — да она с ума сошла… «Плохо, — сказал хищник. — Уже сожалею о содеянном». — Да… это было очень жестоко. Знаешь, я вообще-то сидела на третьем ряду, и меня ты тоже забрызгал кровью. «Я не об этом идиоте, который сам вышел со мной драться! — оскалился Киан’дэ. — Я про неё». Алиса с удивлением посмотрела на резко вставшего хищника, который снова, как и на арене, начал мерить шагами комнату, подобно зверю в клетке. Глядя на него, она понимала, что все острее чувствует неожиданное… возбуждение. Облизнув губы, Алиса чуть склонила голову набок, наблюдая за хищником. «Не нужно было отпускать ее» — донеслась до неё далекая мысль, возможно, даже не предназначенная ей. Алиса покачала головой. — Ну, ты же сделал все, чтобы она выжила, верно? Хмыкнув, он вдруг присел перед ней на корточки, мрачно глядя в лицо и отзеркаливая ее позу, для чего также склонил набок голову. Алиса смущенно опустила глаза. — Я хотела сказать… что ты все равно не должен чувствовать себя одиноким. — Сказала она неуверенно. Киан’дэ по-прежнему замер напротив, застыл, как статуя, только живые и цепкие глаза очень внимательно разглядывали белокурую девушку. Непохожая на Ренату, совсем. Ни внешне, ни внутренне. Лицо у Ренаты всегда такое… открытое. И в небольших серо-зелёных глазах виден ум и какая-то сердечность. Она очень человечная — и Киан’дэ это нравится. Потому что он не такой. Он отлично изучил уманов, чтобы вдруг, неожиданно даже для себя, сейчас описать Алису одним словом. Скользкая. Будто хвост каиндэ амедха. Брезгливо поморщившись под маской, он понял, что что-то не даёт ему покоя. Он задумался. Доверять себе он привык… Эта уманка сделала много хорошего для него. И для Ренаты. Она подлечила ее, когда ту доставили раненой на платформу. Она вылечила и его, нелегально доставая сильные инъекции, которые и поставили Киан’дэ на ноги для финальных боев. Она предупредила его о планах организаторов этого беспредела — и о том, что Рената в большой опасности. И у Киан’дэ не было повода не верить ей, особенно когда один из действующих чемпионов спустя несколько дней нашёл свою самку из аттури убитой, якобы в потасовке. Да, все сходилось. Она помогала. Но сейчас он чувствовал нутром, какая она скользкая. Она вдруг взяла его за руку, а у него внутри все перевернулось от неожиданного раздражения. — Ты не одинок, — повторила она. Киан’дэ с абсолютным спокойствием опустил взгляд на ее руку поверх своей. «Мне это безразлично» — сказал он чистую правду, и в глазах блеснула сталь. Словно почувствовав его настрой, Алиса убрала ладонь. — Что же ты планируешь делать дальше? — спросила она. — Будешь сражаться на арене? Хищник неопределённо отвернулся, щёлкнув, и встал. Ей ни к чему знать о его плане разнести все к черту. Прежде он думал, что ее нужно предупредить о том, что случится, как одну из немногих более достойных существ на этой платформе. Но что-то подсказывало Киан’дэ повременить с этим. Что-то заставило его промолчать. К тому же, никого достойного здесь он не видел. Хладнокровно предрешив участь всех, кто мог оказаться на платформе, он закрыл для себя эту тему. Он отстегнул кожаный пояс, снял с бёдер потрёпанный чёрный саронг, который превратился уже в лохмотья, и резко посмотрел на Алису. «Оставь меня одного». Это была вовсе не просьба. Ощутив в словах хищника напряжение и угрозу, она медленно поднялась и прошла мимо, невольно скользя по нему глазами. Очень хорош. — Как скажешь, — неожиданно покорно согласилась она. — Но помни… Если тебе что-то будет нужно, я всегда рада помочь. Да и просто так… знай, я рядом. Замешкавшись и словно смутившись, она развернулась и быстро вышла.

***

Ночь Киан’дэ оставил для незаметной установки бомб. А день — для тренировки. Он взялся за второй тренажёр, отделывая его с таким усердием, словно перед ним был реальный противник. Обмотав руки лоскутами, он вовсю дубасил стальные «руки» тренажёра и его «тело», работая в одном и том же темпе и погружаясь в собственные воспоминания. А что было… до Ренаты? Неужели у него не было ни одного дорогого ему существа? Поразительно, но Киан’дэ словно не помнил эту часть своей жизни — до того, как он примкнул ненадолго к изгоям и был схвачен кланом охотников. Он добывал себе оружие, еду и другие необходимые вещи в одиночку. Работал он тоже один: не любил, когда кто-то тормозит его. До Ренаты не было ничего. Только он, его цели и Патрон, и так — долгие годы. Киан’дэ подпрыгнул и с разворота снес тренажёру «голову», с металлическим звоном покатившуюся по полу. Тяжело дыша, он наблюдал за ней, вспоминая. Не каждый его день был наполнен схватками и кровопролитными убийствами. Иногда выдавались дни, когда он лишь тренировался, медитировал и сопровождал Патрона в качестве телохранителя. Порой Патрон передавал его другим почетным яутжа, и телохранителем при них быть — дело неблагодарное. Они и за яутжа его не считали. Так, за предмет мебели пополам с евнухом при гареме наложниц. Часто Киан’дэ сопровождал их не только на деловые встречи и обычные мероприятия, но и в поездки, путешествия к другим кланам, а также в быту. Раз его передали на стандартных две недели одному аттури, умному, как дьявол, но со скверным характером. Аттури был не таким здоровым, как многие яутжа, но все равно, в схватке Киан’дэ высоко бы его оценил за исключительную сообразительность. Единственный минус аттури был в том, лично для Киан’дэ, что он своего телохранителя не считал за живое существо. А потому в брачный период он с завидной регулярностью по несколько раз на день водил в свои апартаменты — или удалялся сам — к самкам, там со вкусом обхаживая каждую. Киан’дэ был спокоен первые три или четыре дня. Он невозмутимо стоял перед шатром, где обосновывался аттури, заложив руки за спину и не реагируя на характерные для встреч с самками звуки. Воображение могло бы легко дорисовать ему все, что происходило «за закрытыми дверьми», но Киан’дэ вопросы что любви, что секса волновали мало. Он равнодушно оценивал обстановку и, если вокруг ничто не угрожало аттури, погружался в свои мысли. Всякий раз, выходя от самки, аттури смотрел на Киан’дэ с ухмылкой — этаким победителем. Убийца понимал, почему, и оставался невозмутим. Своим положением он перестал тяготиться уже давно, а если дискомфорт и был, он научился гасить в себе желания и агрессию в период спаривания. Так что, отвечая ледяным спокойствием на все намёки и злые шутки своего нынешнего хозяина, он последовал за ним дальше. Но вот как-то раз самка сама пришла к аттури. Они явно договорились о встрече заранее, да и вообще были хорошо знакомы, поскольку сразу приступили к делу. Киан’дэ развернулся, вышел за тканевую стенку и, вздохнув, скучающе встал, следя за обстановкой. Прошло не больше тридцати минут, как вдруг он услышал сказанные совершенно не таясь слова самки: — Так пригласи его обратно. — Зачем? — удивился аттури. — Он не лучше каменного истукана, и такой же сообразительный. — Никогда живьём не видела к’хана. Аттури усмехнулся, и на какое-то время пара смолкла. А затем Киан’дэ поднял глаза, потому что услышал: — К’хан! Зайди сюда. По имени к нему аттури не обращался, хотя мог бы. Впрочем, особенной беды Киан’дэ в этом не видел, и даже не знал, что ему неприятнее: слышать своё имя из уст аттури, который его выбешивал, или такое безликое обращение. Он вошёл в шатёр, отогнув полог и отведя его от своего лица, и картина, показавшаяся ему, могла бы смутить кого угодно. Но не Киан’дэ. Полуобнажённая самка, явно не стесняясь своего вида, развалилась на большом ложе, устланном мягкими шкурами, и единственное, что на ней было в изобилии — дорогие украшения, привезённые с различных концов разных галактик. Аттури приподнял верхние жвалы в полуулыбке. Его коричневая кожа, покрытая мелкими пятнами, блестела от масел, которыми самка ее умащивала. — Что ж, — спокойно сказал аттури и простер руку в сторону телохранителя. Тот уже встал в привычную позу, заложил за спину руки и смотрел как бы сквозь яутжа холодным, безразличным взором. Глаза был действительно словно неживые. Абсолютно безразличные. — И что он делает? — вопросила самка, невольно сжимая плечи, хотя голос ее оставался игривым — скорее по инерции. — Все, что я прикажу, — откликнулся аттури. Самка приподняла изящные надбровные дуги, удивленно заурчав, и аттури, чтобы продемонстрировать ей возможности покорного слуги, повелел: — Выйди отсюда. Киан’дэ не показал своего недовольства и вышел из шатра. Но не прошло и десяти секунд, как аттури скомандовал: — А теперь зайди снова. Убийца, играющий роль телохранителя, снова покорно вошёл и уставился в стену. Все лучше, чем на голую самку, например. Та скривила привлекательное лицо, явно не впечатленная. — Он может терпеть любой дискомфорт, — словно хвалясь новой породистой собакой или дорогим скоростным спидером, продолжил аттури. — Любую боль. Смотри. Он сел повыше, прикрыв шкурой бёдра, и снова приказал: — Подойди. Киан’дэ покорно выполнил и это. Когда рука аттури махнула и указала на место перед собой, хищник присел на одно колено, и тогда аттури коснулся его валар. Прикосновение к валарам всегда было делом очень интимным. Валары не походили на человеческие волосы, скорее на ещё одну, очень чувствительную, часть тела яутжа. Валары могли гладить и ласкать любовники, и тогда хищник получал несоизмеримое удовольствие. Валары могли срезать, что порой приводило — если делать это неаккуратно — даже к серьёзной травме или кровотечению. Но когда кто-то без спросу касался валар, он всегда мог лишиться при этом руки. И ни один яут не возмутится. Это было слишком личное прикосновение. Киан’дэ вздрогнул, когда когтистые пальцы аттури небрежно провели по коротким валарам, демонстрируя их самке, и вдруг он выбрал одну прядь и сказал: — Смотри. — А затем обратился к Киан’дэ. — Дай мне нож. При этих словах, у Киан’дэ внутри все сжалось, но вида он не подал и немедленно снял с пояса изогнутый длинный клинок, вкладывая его в руку хозяина. Аттури не дал ему собраться с силами и медленно надрезал валар на середине. Боль была такой, что голову немедленно прострелило. Боль растеклась по затылку, шее и позвоночнику, и часть лица у Киан’дэ тут же онемела. Во время ритуала его тело тщательно подготовили, а валары обрезали достаточно быстро и умело — так, чтобы он не погиб от кровотечение и болевого шока. Но сейчас, когда нож продолжал медленно срезать тугой валар, Киан’дэ силился сдержаться. Хорошо, что на нем была маска. Он лишь сжал руки в кулаки, стараясь не шевелиться. Дыхание участилось, сердцебиение взлетело, и он с облегчением понял, что наконец аттури отрезал валар до конца, подкинув его в воздухе. По плечу Киан’дэ быстро закапала зеленая кровь. Он по-прежнему стоял на колене, хотя всю голову объяло пламенем. В этот момент он захотел убить аттури. — Забери. Аттури сунул нож ему назад, и Киан’дэ тотчас взял его, заметив, что он испачкан в собственной крови. Поборов в себе искушение одним ударом прикончить мерзавца, он молча убрал клинок в ножны, не осмеливаясь смотреть ни на хищника, ни на его самку. Он был уверен, что по взгляду они поймут, что он вне себя от ярости. — Никогда такого не видела, — промолвила впечатленная самка. Киан’дэ ускорился. Пошёл третий час тренировки. Он оттачивал одни и те же приемы, одни и те же навыки до абсолютно механического выполнения — пока каждое движение не будет точным и совершенным. Мышцы заломило, пульс участился, но Киан’дэ уже привык к такой физической работе, так что он продолжил… … но надо признать: далеко не все яутжа относились к Киан’дэ плохо. Большинство не относилось к нему никак. Для многих он был невидимкой и изгоем, тенью при своём хозяине. Для кастового общества хищников это было нормой, как и для Киан’дэ. Он предпочитал, когда его не замечают. Так было меньше проблем. Тем не менее, проблемы были. Проблемы — от самок. Они нередко засматривались на молодого, энергичного, великолепно владеющего своим телом хищника. Зная, что он не может им ответить, дать отпор или ухаживать за ними, они испытывали его терпение и вели себя даже вызывающе. Проблемы — от самцов. Обычные яуты боялись Киан’дэ и ненавидели его, и слухи о нем ходили самые разные. Охотники не раз клялись отомстить ему за павших от его руки братьев, и только покровительство старейшин не давало им этого сделать. Проще всего было с Молодой кровью. Киан’дэ не раз брали на полигоны, тренировать молодняк, и тренировали яутов в основном на нем, зная, что он никому не навредит и сам легко уйдёт даже от неосторожных ударов. Отделывая от души каждого молодого хищника, Киан’дэ думал: что за жизнь его ждёт? Какое будущее есть? Живет он одним днём. Зависит от одного слова Патрона. Если тому будет угодно, что Киан’дэ не стало — он просто разрешит всем недовольным забить его, как взбесившуюся собаку. Осознавать это было тяжело. Киан’дэ в самом начале думал: нужно сбежать. Возможность он найдёт. Перебьёт экипаж небольшого звездолета, подастся куда-нибудь на малонаселённую планету, и будет жить там… Но потом в душу закрадывался ледяной холод. Он будет совсем один. Его не просто так изуродовали во время ритуала. Все это сделано специально — чтобы он был навсегда заклеймен. Как ни скрывайся, но теперь он навеки — в этом помеченном теле. И от этого становилось только хуже. Устав и остановившись, он посмотрел на помятый и покорёженный трёхчасовыми ударами тренажёр. Сняв с себя верхнюю накидку, он вытер ею торс от пота и опустился на пол, прислонившись к стене и откинув голову. Сколько ещё у него есть времени? Два дня. А потом… потом не будет ничего.