Четверо. Диалоги

      Синга смотрела вслед Лаверу, исчезающему за лесом, и не думала о том, сколько царапин он получил, как сильно пронзала боль его лапы и истерзанные в бою крылья, как долго он будет находиться в воздухе, как скоро воспоминания натолкнут его на возвращение к ней… Пойдет ли он завтра на охоту или прервет голод в придорожном трактире? Где остановится на отдых и утолит жажду из ручья? Что ему приснится этой ночью, станет ли он перебирать свою память с незаконченными стихами, нетронутыми точками и восклицаниями? Вспомнит ли он о Дэке и его длинных пальцах на жилистых руках, заботливо приглаживающих первые листья саженцев? Все стало несущественным еще до его ухода, исчезло жжение в груди, волнение от близких встреч, сдавленное дыхание... Было ли вообще что-нибудь между ними? Продолжительные прогулки под дождем, молчание на закате, робкий шепот и вздрагивание кончика хвоста… Виверна видела, как бордовая чешуя Лавера меркнет в свете надвигающегося вечера, а его взгляд направлен строго вперед, к горизонту мешающихся красок уходящего дня, расплескавшихся из-под чаши с облаками. Он не вернется, думала она, он проиграл в схватке, был унижен тем, кто от природы сильнее. Он проиграл лесной опушке, колючим кустам ежевики, заливающимся птицам и сверчкам, трубному реву оленя в древесной глуши, песне запрятанного в траве ключа… Лавер проиграл даже самому себе, нарушив негласный закон континента, выдуманный цивилизованными драконами, рожденный их беспокойными душами, чешуйчатыми существами, попавшими в паутину гиблых неопределенностей и многозначных толкований, неуверенности в своей природе и навеянных идеалов… Суд состоится, присяжных ждать не придется, ибо приговор будет вынесен осужденным. Возможно, он сразу придет в исполнение. Возможно, потребуется немало времени, чтобы осознать всю боль наказания, взять на плечи тяжкую ношу нелепого предательства и, наконец, вспомнить то самое имя, которое Лавер шептал на заре, не замечая присутствия Синги, ее пристальных глаз, вздернутых ушей и приспущенных к земле крыльев. Лавер не помнил ничего – ни прикосновений виверны, ни ее поцелуев и ласк, ни аромата полевых цветов, не слышал шума грозы и не разбирал гнева ее речей. Лавер появился в жизни Синги также неожиданно, как она впервые коснулась носом его щеки, но продолжал шептать в тишине вересковых зарослей незнакомое ей имя, которое было ближе, чем коготок виверны на его вздымающейся груди.       Синге пришлось сделать выбор. Очевидный выбор, ибо Лавер сделал его первым, не оставив виверне времени на осознание своей ошибки.       Когда Тарэт опустился на землю, воздух наполнился запахом жженой шерсти. Бард пострадал от пламени Лавера меньше, чем она ожидала, но это не могло ее утешить. Синга не посмотрела ему в глаза, не выразила сочувствие, а только беспомощно укрыла лицо крылом, чтобы мир, которому она расцарапала сердце, перестал для нее существовать.       Мама получила царапину, когда она бросилась с утеса, желая поскорее научиться летать.       Брасер получил царапину, когда она подарила ему частичку себя, а он не смог ее сохранить.       Лавер получил царапину, когда она пыталась подменить собой ту, которую он давно любил.       Тарэт получил царапину, когда она признала его победителем.       – Синга, я…       Бард пытался успокоить Сингу, хотя в словах поддержки нуждался он. Бродячий поэт сражался за нее, и победа дорого обошлась его телу. Заднее крыло Тарэта почернело, растеклось от пламени Лавера по бедру, как чернила. Оно обгорело до кости, обуглилось, потеряло форму и цвет. Оно больше не принадлежало небу. Но это не имело значения, когда награда за борьбу несговорчиво сторонилась его присутствия, будто дыхание надвигающихся сумерек было барьером между драконьими душами.       – Синга?       Синга не хотела отвечать. Не могла. Она боялась, что каждое слово оставит на его сердце глубокую царапину.       – Что случилось? – спросил Тарэт.       Неужели он не понимал, что случилось?! Бард едва не потерял жизнь в бессмысленной схватке за виверну, которая причиняла близким и родным боль своим существованием. Ее путь сплетен из страданий тех, кого она предала. Каждый шаг, что она проделывала, опуская лапу на холодный камень, сопровождался криками и воплями прошлого, оставившими темный налет на памяти, сотрясающейся под ударами ярких воспоминаний.       – Я могу уйти, – сказал Тарэт, решив, что это лучший способ ей помочь. Его голос был поломан громкими всплесками ноющего крыла. – Я понимаю, как это звучит, но, возможно…       – Неподалеку есть озеро, – неожиданно прервала Синга, показав из-под крыла влажные глаза. – Мы сможем туда добраться?       Тарэт моргнул. Боль, сдавливающая хвост до онемения, мешала ему собраться с мыслями, и он был готов согласиться на любую просьбу, даже если бы она предложила ему сброситься с утеса.       Время не должно стоять на месте, что-то норовит случаться чаще, чем навязчивое чувство обременения телом.       Шли молча. Синга прокладывала путь через заросли, не пытаясь защитить себя от колючих веток. Они цеплялись за мягкую кожу ее крыльев, оставляя алые мазки крови. Виверна не препятствовала их хлестким ударам. Этим вечером у нее было достаточно причин, чтобы разделить царапины с Тарэтом. Раз за разом она вздрагивала, стискивая зубы и закрывая глаза, но продолжала пробираться к водоему, о существовании которого не знала. Вымышленное озеро, затерявшееся в застенках грез, источало в видении слабое голубоватое сияние, и оно влекло Сингу как ничто другое на этой земле. Это был знак, посланный Матерью? Первые проблески ее чешуи? Следы, оставленные отпечатки ее лап на размокшей почве подсознания несчастной виверны?       Озеро. Как близко оно раскинулось, каким холодом отдает ее поверхность, каким богатством звуков наполнены прибрежные воды… Осталось только увидеть, раствориться в нем, чтобы забыться.       Водоем существовал. Он предстал перед утомленными путниками огромным зеркалом, где в своих отражениях, сгущенных палитрой заката, купались деревья, сбившиеся у кромки воды в плотное кольцо. Где-то в глуши кричала птица, а в камышах неуемно гремела лягушачья какофония.       Тарэта захлестнуло волнение, когда Синга вдумчиво ступила вперед.       – Ты не обязана это делать, – сказал Тарэт. – Ты не виновата.       – В твоей победе? – тихо спросила Синга. – В твоем крыле? В своих чувствах?       – Я не хочу, чтобы ты уходила.       Синга остановилась.       – Тогда уйдем вместе.       Тарэт последовал за ней, зная, что он может ее спасти. Когда они зашли достаточно глубоко, потеряв под лапами дно, бард приблизился к Синге настолько, что виверне оставалось отплыть назад, ближе к берегу. Но она этого не сделала.       – Почему? – прошептала она. – Почему твои куплеты остановились на мне?       Тарэт не сразу ответил. Он поддался вперед так, чтобы его губы оказались на одном уровне с ее ухом. Близость заставила Сингу задрожать от всплеснувшихся чувств. Ожидая услышать то, что обычно говорят реже, чем пьют через прикосновения и переплетение тел, виверна закрыла глаза. Бард томно выдохнул.       – Потому что сегодня я оставил лютню в трактире.       Это была первая улыбка, которую увидел Тарэт на лице Синги. Сквозь застывшие слезы она улыбнулась так искренне и умиротворенно, что бард решил, что с суицидальными мыслями покончено. Поражение Лавера не осталось пустым звуком в ночи.       – Задержи дыхание, – попросила Синга.       Тарэт не успел набрать полную грудь, как виверна оказалась еще ближе, чем он. И ее поцелуй скрылся под водой, парящий как в невесомости, разнесся по самым дальним уголкам тела влюбленного барда. Он достиг дна и затем поднялся ввысь, освобожденный от оков прошлого. Он расчистил полотно будущего, собрал его по кусочкам и вознес ввысь, к облакам, где приходящие сумерки стягивали в однородную массу оттенки багряного вечера.       Картина восстановилась.       Тарэт помог Синге выбраться на берег, но никому не хотелось прерывать полет в глубинах озера. В унисон стряхнув капельки влаги с крыльев и хвостов, они заглянули друг другу в глаза. Тарэт от удивления отшатнулся.       – Синга! Твой символ… Он… изменился! Он не был перечеркнутым!       Виверна улыбнулась.       – Ты тоже изменился.       – Что?       – Взгляни на свое крыло.       Тарэт уселся, как послушный пес, и мгновенно уставился на обожженное крыло. Сначала беззрачковый дракон подумал, что он забыл, с какой стороны располагалось его увечье, черный отросток – напоминание от летного приспособления, но потом… Бард не сдержал накопившиеся звуки. Он вскрикнул от ужаса, нежели от ошеломительного эффекта купания.       Крыло было целым и невредимым. Разве что совсем немного отличалось плотностью оперения от близнеца по правую сторону хвоста.       – Как?! – воскликнул он. – Как это произошло?       – Разве это важно? – вполголоса спросила Синга. – Ты спрашиваешь – «как?», забывая обо всех «почему»?       Тарэт встретился взглядом с виверной. И тут его осенило. В северо-западной части Людских Земель не было ни одного озера или пруда. Озера не способны появляться в гуще леса, как грибы после дождя! Откуда оно взялось? По какой причине здесь нет ни людей, ни драконов? Как до сих пор к нему не проложили ни единой тропинки? Его не должно здесь быть! Просто не должно! Матерь подавала первые знаки? Через отголоски разума маленькой виверны? Почему она выбрала ее? Почему сейчас? Шквал вопросов, с которыми бард никак не мог совладать, а внимать их истокам он хотел еще меньше.       – Я не понимаю…       Синга сблизилась с Тарэтом так же, как и он тогда, на глубине, когда лапы перестали ощущать глинистое дно. Она поднесла губы к его уху, после чего последовал неспешный, размеренный голос, приспущенный до нежного шепота:       – Разве всем вопросам необходимы поспешные ответы?       – Хотя бы тем, на которые я не могу ответить.       – Тем лучше для тебя. Ты будешь первым, кто отправится на их поиски.