Ловушка для пташки

Вальм. Город, где Лира наконец-то успокоится. Город, в который она так стремилась попасть вот уже два или три месяца, чтобы избавить семью от себя и голода. В последнее время она часто думала о родных. Благо, времени для этого у нее было предостаточно – дорога от Шольнира к Вальму занимала чуть больше дня. Лира уже несколько раз успела пожалеть о своей глупости: о том, что она не оставила им никакой записки. Она могла представить, каково было не найти старшую дочь утром, и ей стало больно оттого, что родители даже не знают, почему она ушла. Но видеть, как мама отдает свой обед маленькому Нотту, потому что еды в обрез, и то, как малыш Нотт незаметно скармливает часть своей скудной порции любимой собаке, стало невыносимо до слез. В конце концов, в ее возрасте пора уже обеспечивать себя самой, и уход из дома не заставил бы себя долго ждать. Но оставить записку все-таки стоило… Массивные стены, окаймляющие Вальм, встретили Лиру молчаливыми каменными стражами. Если это просто город, то как же выглядит столица с ее башней-крепостью? Такого Лире, впервые увидевшей город с его защитными стенами, представить было не по силам. Проехав мимо охранников, интересовавшихся целью поездки, девушке открылся сам город. Высокие дома по два-три, а иногда даже и четыре этажа, светлые, под стать летнему дню; широкие чистые улицы; кругом люди, то идущие размеренным шагом, то бегущие куда-то. Все это было непривычно для Лиры, мощь и размеры Вальма впечатляли. Найти работу в Вальме оказалось делом далеко не простым, но очень нужным. По обычаю, торговцы и ремесленники брали молодых учеников себе в подмастерья, выделяя им комнату в своем доме и обеспечивая всем необходимым, взамен на их обучение и труд. Как раз у такого ремесленника Лира и рассчитывала устроиться. Но к кому бы она ни стучала – везде ей отказывали. Почему никто не желал брать ее? Что в ней было такого отталкивающего? Лира критично оглядела себя: драное грязное платье из простой материи, рваная сумка, которую она не раз использовала как подстилку в Черном лесу, да и сама она явно не блистала – ярко-рыжие волосы потемнели от дорожной пыли, от которой никак не избавиться одной только горячей водой, лицо как-то посерело и осунулось с тех пор, как она покинула дом. Ничуть не удивительно, что все от нее шарахались и захлопывали двери перед самым ее носом. Бессчетные попытки раз за разом оборачивались неудачей, и это порядком изматывало. Лира уже просто бесцельно бродила по узеньким улочкам до сих пор такого не доступного ей Вальма. В конец разозлившись на то, что она цепляется ногами за каждый камень на дороге, еле-еле волоча их, и обессилев, Лира нашла укромное местечко у стены невысокого каменного дома. Высокая трава удобно примялась под ней, и складывалось ощущение, что это вовсе не трава, а подстилка, совсем как на кровати. Мягкая трава приятно касалась уставших ног и ладоней, ко всему тела прильнула волна усталости. Из трубы дома, у которого прилегла Лира, валил дым, и слышался вкусный запах свежего хлеба. Наверное, это была пекарня. В животе неприятно перевернулось. Куда ей надо идти? Зачем? Почему нельзя просто лежать и вдыхать аромат свежеиспеченного хлеба? В ее размеренный ход мыслей внезапно ворвался скрип распахивающейся двери. На крыльцо этого дома кто-то вышел. В сумерках уже с трудом различался силуэт невысокого мужчины из пекарни, в руках которого было какое-то ведро. Он недолго постоял, потом вылил содержимое ведра и, избавившись от тяжести, размял спину. Мужчина уже потянул на себя дверь, когда заметил рыжую девушку, привалившуюся к стене его дома. На мгновение их взгляды встретились, и мужчина торопливо поднял ведро и скрылся за дверью. «Отлично», - расстроенно заключила Лира. Ее здесь не хотят видеть или боятся, что ничуть не лучше. Просто восхитительно. Солнце уже село за горизонт, и единственным, что освещало улицу, были огоньки в маленьких окошках. Великое множество вещей осталось нерешенным, но самым главным сейчас стал вопрос о том, где Рейн переночует в этот раз. Девушка с удовольствием согласилась бы остаться лежать здесь, у крыльца пекарни, на этой невероятно удобной траве, потому что все ее тело отказывалось даже шевелиться, не то что передвигаться куда-либо. Но спать на улице такого большого города, как Вальм, казалось дикостью даже для Лиры, уже не раз ночевавшей, как говорится, на свежем воздухе. Лира кое-как поднялась с земли и встала на дорогу, чтобы получше разглядеть, что было впереди, куда она раньше особо не вглядывалась. Возможно, там она найдет место для ночлега… Она прошла немногим более получаса и, казалось, дошла до самого края города. Вот уже и различались высокие пограничные стены. А она так и не нашла, где переночевать. Почему все шло не так, как она рассчитывала?! Лиру охватил ужас, тут же переросший в панику. У нее почти не осталось сил, она очень проголодалась, в любой момент того и гляди подкосились бы натруженные ноги, и она упала бы в беспамятстве от невыносимой усталости. Даже недолгий отдых у пекарского дома никак не помог ей вернуть силы. На глазах проступили слезы отчаяния. На смену панике пришло глубокое разочарование. Разочарование в своих глупых ребяческих надеждах на теплый прием и легкую жизнь в Вальме, двери которого так и не распахнулись для нее так, как она ожидала. Она хотела сделать лучше и для себя, и для своей семьи, но желание это рушилось прямо у нее на глазах, а она, словно беспомощная маленькая девчонка, просто смотрела. Стояла и смотрела на то, как рушится ее будущее, и все ждала чего-то волшебного, которое могло бы все разом вернуть на свои места. Ее тихий плач не был слышен никому. Если бы кто выглянул в окно, то увидел бы, как у девушки в беззвучных рыданиях трясутся плечи, и если бы прислушался, то услышал бы тихие, едва различимые в громкой давящей тишине ночи всхлипывания. Да никто и не выглядывал. Лира подняла голову. Губы слегка подрагивали, глаза блестели от слез, а в ушах звенело. Рейн резко повернулась: ее посетила одна идея. Что если ей вернуться к той пекарне и попроситься переночевать у них? Тот человек уже видел ее, может быть, он поддастся на ее уговоры и найдет ей уголок? Лира пошла обратно. Правда, она плохо запомнила то место, где стоял этот домик. Пять, семь, двенадцать домов на правой стороне улицы, но ни один не был похож на тот, который усердно искала Лира. В черном небе не так уж и сложно различить сероватый дым, густо валящий из печной трубы, так что довольно скоро желанный дом был найден. Дом был каменный, а крыльцо – деревянное, но достаточно новое. Лира собралась с мыслями, наспех вытерла и без того высохшие дорожки слез на щеках, сама того не зная, размазав дорожную пыль по лицу, и постучала в дверь. И не забыла немного прокашляться, чтобы голос звучал не так уж убого. Дверь открыли. Лиру окатило жаром, а в глаза ударил яркий свет. Прищурившись, она увидела на пороге мужчину, наверное, того самого, что опустошал ведро. Его взгляд бегло проскользнул по девушке и остановился на ее лице. Брови его недоброжелательно нахмурились, но лишь на мгновение, пока он не разглядел ее хорошенько. - Добрый вечер, я… - начала было Лира настолько мягким и жалобным голосом, насколько могла, но не успела она объяснить, кто она вообще такая, как ее оборвал тонкий, но необычайно громкий старческий голос, доносившийся из глубины дома. - Джетта, милый, кто это там? Судя по всему, Джетта, вмиг заалевший, ответил женщине через плечо: - Девушка. Наверное, на ночлег просится. Лира закивала головой и тут же скромно потупила взгляд. Чего бы это ни стоило, хоть что-то она сегодня получит. Ответа не было. В воздухе повисло странное молчание. Но тут до слуха Рейн донеслось тяжелое шарканье, отчего ее сердце понеслось вскачь. Из-за спины Джетты появилась невысокая весьма миловидная старушка с зарождающимся горбом, укутанная, по меньшей мере, в сотню шерстяных накидок, и от этого казавшаяся грузной. Ее плохо видящие глаза не смотрели прямо на Лиру, а куда-то далеко сквозь нее. Сморщенные руки, которыми она ухватилась за крепкого Джетту, дрожали. Она как-то очень быстро распорядилась судьбой девушки, лишь отмахнувшись: - Пусть Мален решит. Лицо мужчины приняло испуганное выражение и заметно побелело. - Но Мален же… - воспротивился он, страшно растягивая слова, но осекся. Старушка не желала ничего слышать. Джетта кидал вопросительные взгляды то на старуху, то на Лиру, не переставая мотать головой, но, в конце концов, сдался и задал Лире самый обычный вопрос с некоторой обреченностью в голосе: - Как тебя зовут? Лира ответила, не расставаясь со своей ролью скромной девицы, вызывающей жалость, и надо сказать, что ей это легко удалось, потому что такой она и была. С каждым прожитым в Вальме днем Лира все больше убеждалась в том, что ее глупые надежды на лучшую жизнь в этом городе никогда не сбудутся. Потомственные пекари Гедри любезно согласились приютить Лиру в своем доме в ту ночь. Мален, больная мать Джетты, повела себя как человек с добрым сердцем и открытой душой. Болезнь, подкосившая ее почти полгода назад, произвела на нее, как она сама говорила, величайшее впечатление. Мален старалась помочь всем, кто бы ни просил помощи, тут-то Лиру и посетила эгоистичная мысль, что она оказалась у них как нельзя кстати. Именно благодаря добросердечной Мален Лира теперь училась пекарскому искусству, причем за неплохие деньги. Как говорится, за хороший труд – хорошие деньги, а девушка схватывала все буквально на лету. Она, наконец, смогла приобрести приличную одежду, обувь и еще кое-какие мелочи, и теперь ее просто невозможно было отличить от любого вальмовского жителя, за исключением того, что она с самого начала невзлюбила этот город всей душой, и даже пребывая в комфорте и сытости, безрадостно оглядывала высокие дома и праздно шатающихся людей. Нет, ей не нравилось в Вальме. Она чувствовала, что это не то место, где ей надо быть, не то место, где она должна прожить свою жизнь. Других мест Лира и не знала. Столица слишком далека и слишком громадна. Такие мысли не давали ей покоя ночью, отчего она порой часами не могла уснуть. А с утра не выспавшаяся и озлобленная восемнадцатилетняя Лира пыталась справиться с рядом раздражающих обстоятельств. Во-первых, пекарский сын Джетта. Его воспитали мать и бабушка, поэтому даже в свои двадцать четыре с лишним года он походил на мальчишку. Да, он был крепкий, таскал по два тяжелых мешка муки за раз, но даже черты его лица были какие-то мягкие и чересчур сглаженные. Глаза были полны невинности и испуга, каждый раз, как Лирин и его взгляды встречались, он мгновенно опускал глаза и неизбежно краснел. Оставаться с ней один на один в комнате, что случалось часто, ведь он учил ее пекарскому делу, он просто не выносил. Лире это порядком надоело, и после месяца таких вот выходок она перестала чему-либо удивляться, возмущаться и недовольно поджимать губы. Хотя за это время в ее мысли закралось страшное предположение, что Мален и ее мать желают женить Джетту на ней. Нет уж, такого счастья ей не надо. Во-вторых, в то же время подошло к своему исходу и другое лирино счастье. Король, по предложению своей правой руки Ромира Виземонда, увеличил налог с каждой семьи до шести золотых монет, что для таких семей, как у Лиры, было катастрофически много. Да и для вальмовцев это тоже стало ощутимо. Весть разнеслась в мгновение ока, и тут же из-за всех углов и щелей лились разговоры об этом, сетования на трудную жизнь, но ни разу – на короля. В городе его гнева боялись, похоже, даже больше, чем в каком-нибудь захолустье. Но это предположение как-то раз смело опровергла старуха, мать Мален, чье имя было Константина. Когда Лира в очередной раз пришла к ней с жалобой на то, что плата за ее труд была опять несправедливо понижена, Константина не выдержала и язвительно прошипела, словно ядовитая змея: - Хочешь получать больше – приведи мне нового короля! И ушла без дальнейших рассуждений. Эти слова оказались для Лиры полной неожиданностью. Уж кто-кто, а эта старушка просто не могла такого сказать. Наверное, не могла. Вероятно, эти мысли давно занимали ее, но, как бы тщательно она не старалась их скрыть, когда-нибудь все же высказала бы. Слова Константины не выходили из головы Рейн, и их звуку отдавалось что-то глубоко в памяти. Лира долго ворочалась в кровати перед тем, как вспомнить, что именно. Это были слова Логейна, сказанные когда-то в трактире, казалось, целую вечность назад: «Хорошо бы свергнуть Кариора». Поразительно, с какой точностью она запомнила эти слова. Она помнила все до мельчайших деталей: и порядок слов, и интонацию, и даже его пронзительно-голубые глаза, выражающие всю ненависть к королю, безнаказанно обдирающему свой народ. И Логейн был прав. Нужно свергнуть короля.