Swarm

      Экстренно заработавший мозг всё-таки выдаёт решение проще и изящнее — заталкиваю трофеи под повязку. Если не присматриваться, то не видно, только вот Дылда уже совсем близко подошёл, ругает:       — Если чешется, не чеши. Не трогай. И куда ты опять пошёл?       — А ты ко мне врачом или сторожем назначен? По своим делам. Ника навещал. Ему, кстати, невыразимо хуёво, можешь проверить.       — Ему-то? — Дылда приподнимает бровь. — У него Дар.       — То есть ты подозреваешь, что у меня есть тайный умысел тебе спиздеть? Или я когда-то страдал приступами буйной фантазии?       — Вот этого не помню, — соглашается Северин. — Что у него?       — Не имею понятия. Кровь идёт изо рта, кашляет.       — Так, — Северин хмурится, у него на лбу вновь залегает поперечная морщина. — Я за сумкой вернусь, и ты тоже туда приходи. Тебе нужно больше спать.       — Э, стой, — окликиваю я его.       Резво же бегает, палочник долгоногий! Мне вообще не догнать, но хорошо, обернулся.       — Если что, я тебе вообще ничего не говорил. Ты просто зашёл за каким-то надом. Дверь по браслету открывается, — сообщаю.       — Двойного агента расстреляют первым, — снова странно шутит Северин.       От такого жутко. Надо будет ему об этом сказать. С другой стороны — может, проф. деформация. Потерплю, не очередные издевательства же.       Пока ковыляю в комнату, Дылда уже успевает забрать вещи и резво пробежать мимо, лечить-спасать. Хочу обернуться посмотреть, впустят ли его, но забываюсь и только чуть двигаю шеей, скручивает болью до тошноты, долго стою, глубоко дышу.       Сажусь на кровать с чувством, что пробежал марафон и что больше никогда на ноги не встану. Жалобы жопы на существование игнорирую. Осторожно извлекаю заветные пакетики-чеки, пересчитываю. Девять. Восемнадцать белых таблеточек. Хватит, чтобы меня убить дважды. Заманчиво, но нет.       Рассудив, что догнаться всегда успею, раскрываю один чек. Горькие настолько, что пена изо рта того и гляди пойдёт, как у кота. Обильно запиваю, ложусь. И очень вовремя — «тащить» начинает, как только в желудок провалились. Что самое хуёвое — это явно бэд-трип.       Потому что этот голос, который мерещится — я знаю. И этот образ, и…       Прихожу в себя от того, что Дылда перегнул меня через колено и засунул два пальца в рот. Блюю с оттягом и большим удовольствием, потом ещё раз и ещё, пока не становится нечем.       — Молодец, — похлопывает меня Дылда по здоровому плечу. — А вот жрать всякую дрянь — не молодец. Как и Ник.       — Слушай, — сплюнув, разгибаюсь. — У тебя хоть раз в жизни так же болело, как у нас?       — Это не имеет значения, — лицо Дылды, на котором я с трудом фокусирую взгляд, словно каменеет. — Но вы оба нарушаете условия своего эксперимента.       Утеревшись, сажусь. В рану снова прокрадывается боль, но за избавление от кошмарных криков в голове я Дылде скорее благодарен. Надо было всё-таки сожрать три таблетки, только вот зря озираюсь — они все конфискованы.       — Это ищешь? — в подтверждение Северин показывает мне чек. — Не получишь. И Ник тоже перестанет дурью маяться со своим сродством.       Озадаченно поправляю передатчик. Наверное, опять косячит с каким-то жаргонным словом, но переспрашивать неинтересно. Раз таблеток больше нет, то и соблюдать уже нарушенное обещание незачем.       — Всё-таки поясни, — сухо прошу. — Хоть что-то.       — Хорошо, — неожиданно сдаётся Дылда. — В подробности вдаваться не буду, но тебе нельзя давать обезболивающие. Никакие.       — Очень гуманно, — нехорошо улыбаюсь. — А давно?       — После того, как всё снова по плану.       — Ага, то есть моя порванная жопа в ваши планы не входила, — догадываюсь. — Видимо, я должен быть рад.       — Это просто факт, — равнодушно пожимает плечами Дылда. — Один и последний. Я пойду позову Мать, приберётся. А ты лежи.       Уходя, гасит свет. Я отползаю на другую половину кровати, подальше от луж рвоты, отворачиваюсь, закрываю глаза. Это избавляет меня от жутко неловкого общения с Матерью, которая тихо и безропотно возится, прибираясь, довольствуясь только маленьким светильником, который потом тоже гаснет. Мне стыдно перед ней и отчего-то перед Дылдой.       Он возвращается гораздо позже, но ко мне сон всё равно не идёт. Однако он меня не трогает, возится в темноте. Понимаю — раздевается, стягивает комбинезон. Интересно, зачем, если тут нет ни машин, ни чистилок.       И если я убеждал себя, что никогда в жизни не лягу с голым мужиком под одно одеяло, то это зря — на смену удушающей жаре приходит леденящий холод и рана начинает жутко ныть. Вздохнув, тяну одеяло на себя, но Северин и не думает его отдавать. Решаю, что штаны на моей жопе достаточная защита давно и прочно проёбанного целомудрия и всё-таки придвигаюсь к нему ближе.       Проснувшись, ощущаю, что поперёк моей груди лежит рука. Чужая, мужская. Со сна не сразу понимаю, какого хуя Северин мирно уткнулся мне в плечо. Но теплее в комнате не стало, мы закутаны в одеяло по самые глаза. И тут дилемма –восстановить подобия приличия и своей натуральной ориентации, руку Дылды скинуть, умереть от обморожения. Или лежать и терпеть — интересно, в каком месте я ещё остался натуралом? И как бы то, что я чувствую к Владу, не совсем… Но тут против тот факт, что пора ссать. Очень пора. Срочно.       — А, что, куда?       Дылда вскакивает и садится тут же, стоило мне резко пошевелиться. Взъерошенный, со складками от постельного белья на щеке, но в целом он теперь меньше похож на зомби и труп насекомого.       — Лежи, извращенец. Я в туалет. Что, не помнишь, что вчера было? — хмыкаю, с трудом сажусь на край кровати, скидываю ноги на ледяной пол.       — А что вчера… Алекс!       — Что? Не только тебе шутки шутить.       Зажигаю браслет. Здоровье чуть позеленело, или мне так только кажется. Почти середина дневного цикла по времени Улья, но это ничего не значит — циклы Роя отличаются от земных суток, вроде не намного, но в конце концов полночь с полднем местами меняются. Как измеряют время в Столпах — я не в курсе. Вообще сейчас и сравнивать часы-то не с чем. Не наберёшь в интернет-поисковике запрос, не сделаешь синхронизацию. Что, опять веточку в песок и окружность чертить? Тени нет — полдень…       Ссу чем-то подозрительно мутно-бурым, только по запаху напоминающем мочу. Сказать Дылде? По идее, надо бы, но это не самая главная проблема. Рана под повязкой жутко чешется. Просто нестерпимо.       — Северин, — вернувшись, зову Дылду.       Он уже надел комбинезон и вертит в пальцах шарик с водой. Поднимает голову. Следы от подушки так и не исчезли, зато чёрные круги под глазами теперь синие. И губы порозовели.       — Как себя чувствуешь?       — Тот же вопрос. Знаешь анекдот? «Что вы мне дали, доктор?»       — «Поспать», — усмехается Северин. — Я хотя бы себя чувствую. Уже хорошо.       — Почаще пробуй спать, смотри, как помогает. А мне что-нибудь поможет? У меня плечо так чешется, как будто его комар-слон укусил.       — Такой бывает? — удивляется Дылда.       — Я образно, — вздыхаю, снова как попало перевелось, — Рой комаров. Здоровенный комар. Пиздец, короче.       — Что я тебе насчёт обсценной лексики говорил?       — Что ты уже на всех языках её выучил, пока лечил, — раздражаюсь. — И сейчас есть возможность пополнить словарь.       — Показывай.       Дылда весь подбирается, уже не шутит и опять не выглядит живым. Насекомое, чуждое людям создание, почти как сайл. Но от его пальцев идёт тепло, и их прикосновения скорее приятные, хотя и строго выверенные.       Под бинтами рана выглядит ещё хуже, чем вчера. Уже не чистая дырка с кровью, а какое-то месиво, на вид липкое, примятое и в целом омерзительное. Дылду, однако, совсем не смущает, он трогает края раны, проверяет температуру тыльной стороной кисти, смотрит и мне за спину — вот что творится там, я точно не хочу знать. Без повязки почти не чешется, но зато теперь охренительно болит.       — Северин, ты не знаешь, почему тут так холодно?       — Сев, — поправляет меня Дылда. — Смотреть тошно, как ты моё имя выговорить стараешься. Ты же тоже не Алекс.       — Так ты не знаешь?       — Не больше, чем ты. Спал как мёртвый. Давай я тебе мазью намажу. У тебя комбинезона здесь нет?       — Не захватил.       В первый раз сожалею об вещи, которая казалось мне рабскими лохмотьями и из-за которой мне постоянно доставалось — маленькие сайлы опять порвали, а виноват всегда я. Но в нём было всегда если не тепло, то точно не так леденяще некомфортно. И обувь была. Надо было поверх комбезов ритуальные тряпки натягивать, но кто ж знал, что так всё обернётся?       Может, и нельзя было — кто-то бы обязательно заметил у Пророка или типа Бога подозрительно знакомую обувь или краешек рукава. Но вот браслеты мы не снимали. Но их даже банда Лу не заметила, а они нас конкретно шмонали.       — Давай намажу, забинтую и надевай, что есть. А я пойду на разведку схожу насчёт еды.       — Сев, — обращаться к Дылде так пока непривычно, — а с Принцессой что?       — Секрет и тайна. Жить он будет, но он дурак. Даже Мэлло больше соображает.       — Ты всё-таки больше о этих тварях знаешь, — стараюсь отвлечься от боли в ране. — Почему у него есть имя?       — Есть и есть, — Северину эта тема явно неинтересна. — Я не вникал. Так проще. Остальной Рой его так не зовёт и зря. Знаешь, как трудно объяснять одному сайлу, о каком другом сайле речь?       — Не имею чести с ними беседовать, — огрызаюсь неожиданно зло, от боли даже кончики пальцев немеют. — Мне только приказывают.       — Ты на девяносто процентов состоишь из оправданий.       — А на десять? — хочу разозлиться, но любопытство сильнее.       — Из злости.       Ответ обидно-очевиден. Странно и непривычно размышлять о том, какое впечатление произвожу на других людей. Понятно, что не самое благоприятное и что Дылда был бы рад возиться с кем-то другим. Но он был первым, кто в Улье заговорил со мной, протянул руку. И тем самым сохранил мне унизительное существование. Может, он ещё тогда всё продумал — по нему не разобрать и сразу не понять, но он намного умнее нас всех. По крайней мере тех, с кем я общаюсь. Точнее, тех, кто со мной пытается общаться.       Заметив, что я никак не реагирую, Северин только пожимает плечами и уходит. Я осматриваю свежезабинтованное плечо. Повязка кажется смутно знакомой, похоже, бинт тот же самый, который я «заказывал» у преобразователя. Вот и пригодился…       Впервые меня начинает угнетать тишина и безделье. За четыре года у меня почти не было возможности нормально выспаться и поесть, но теперь я в растерянности. По идее, нужно лечь и отдыхать, притвориться умирающим, чтобы Дылда подольше решал мои проблемы. И никто бы не… размечтался.       Сайлов не слышно — и это всегда страшно. Даже теми вещами, которые должны хрустеть, шелестеть или звенеть, они пользуются бесшумно. И так же точно ходят по скрипящему снегу, например. Тишина. И поэтому каждый раз, когда поворачиваешь голову и встречаешься с ним взглядом, морально седеешь. Хорошо хоть у меня и так белая прядь растёт, «седину зашепчет», как в деревне говорили.       Но до остальных седых волос мне точно не дожить — смотрю в угольные глаза своего сайла. Ну вот и всё, отдохнул и хватит. Сглатываю. Передатчика на нём или нет, или он не считает нужным со мной общаться чем-то кроме световых полос. «Пойдём». Но это обыкновенное «пойдём», за которым не следует никакой коленно-локтевой, поэтому выдыхаю. Но это если сайл не передумает.       За ним я никак не поспеваю, даже по ровному коридору, где можно попробовать пуститься бегом, но плечо мне заявляет, что это плохая идея. Сайл останавливается, пытаюсь его догнать, но всё равно не успеваю, он разворачивается и идёт мне навстречу. И тут замечаю, что зарева позади него, в конце коридора, больше нет. Но мне же не показалось? Я не сумасшедший?       Сайл выпускает из пасти язык и обхватывает меня, но ничего страшного — не совсем удачно и ловко подсаживает себе на холку — ударяюсь задницей и ногами, но чешуи на спине сайла оказываются прижаты. И хорошо. Только держаться не за что — никаких «люверсов» сайл не заимел — можно было и не надеяться. И снова пригибаться, чтобы удержаться сейчас очень неудобно, но я терплю. Только вот Ник не врал ‒ в дверных проёмах приходится не просто пригибаться, ложиться сайлу на холку. Они отличаются по росту между собой, но мой как раз из тех, которые старые и здоровенные. Сайл идёт гораздо медленнее, чем раньше, и перед ним двери Столпа растворяются, как будто волшебные. Хотя логично, это для человечков-хоров нужны всякие приспособления, сайлы здесь хозяева.       Неожиданно охватывает холодом, вот прям совсем холодом. Оказывается, до этого была лёгкая прохлада, потому что мы вышли из Столпа под низкое серое небо, откуда огромными хлопьями валит мокрый снег, тут же налипающий мне на спину, плечи и путающийся в волосах. Сайл меня убить решил или…       Всё становится несущественным, когда оглядываюсь по сторонам. Города нет. Вообще нет. Безжизненная поверхность, местами гладкая, как зеркало, из сплавленного металла или… здесь всё плавилось. Оборачиваюсь. Столп больше не полированно-белый, он покрыт слоем чёрной копоти. И такая же копоть покрывает всё пространство вокруг, и на неё падает снег. Это даже не поверхность Луны или астероида, это просто… поверхность. Кажется, на ней никогда не существовало не то что людей — ни единой травинки ни тянулось к свету.       Высоко в небе потерянно кружится стая птиц, ворон или галок, — им негде строить гнёзда, негде даже укрыться от снега. Сайл не торопясь идёт по безжизненной равнине и почему-то большим облегчением оказывается то, что оставляет на свежем снегу следы. Всё-таки это реальность, всё-таки я не сижу в углу и не пускаю слюни. Но… лучше бы сидел, чем видеть это белое безмолвие — даже птицы молчат.       Кажется, где-то вдалеке залаяла собака… кажется. Снег, с каждой минутой густеющий, прячет любые звуки. И забирает запахи. Один. Гарь, пепел. Сгоревшее... всё. Сайл иногда шевелит чешуйками, сталкивая с них налипшее, но тоже бесшумно. Зато пошёл быстрее, и держаться стало сложнее, пришлось кое-как уцепиться за чешуи, ладонь обрезал, но хоть теперь не упаду. Наверное. Сайл — не самый плохой транспорт, не велосипед, не лошадь и не раздолбанный «жигуль» деда — демпфирование что надо: где бы он ни бежал, спина идеально ровная, укачивает только, как на катере. Поэтому не сразу замечаю, что мертвенное сплавленное воедино поле сменилось обычным. Слева мелькает перелесок, потом ещё один.       Сайл пробегает рядом с ржавым и вросшим в землю остовом комбайна, уже густо покрытого снегом. Похоже, мы удалялись от Столпа. С какой целью сайл везёт полуголого меня в одиночестве куда-то… такой вопрос мне в голову закрался, но тут же выветрился. Повязка на ране промокла, и от холода боль превратилась в бесконечную данность, с которой я пытаюсь смириться, но снег всё не кончался и не кончался…       Я не понимаю, что происходит — вдруг зависаю в воздухе, охваченный поперёк туловища, спутанный и будто плыву сквозь пространство. Мотаю головой, сплёвываю набившийся в рот снег, понимаю — я просто умудрился свалиться со спины сайла, но он это заметил и поймал меня языком. И приходится просто расслабиться и принять реальность, как есть — ни на что другое у меня уже не хватает сил.       Чувствовать, как снег падает на лицо — такое себе, пафосность подобных сцен в фильмах и книгах сильно преувеличена, никакой экзистенциальной тоски, только мокро и холодно, блядь!       И как же я счастлив, когда сайл меня той же манерой затаскивает в домик и очень аккуратно кладёт на пол. Щурясь на яркий, даже после дневной снежной бури, свет, пытаюсь встать или хотя бы сесть, но чувствую, что слишком замёрз. Точнее, кончиков пальцев, спину и плечи я совсем не чувствую, и это очень обидно, потому что…       — Алекс? Ты здесь? Ты живой, Алекс?       Влад об меня чуть не спотыкается, но быстро соображает сесть и ощупать руками, наталкивается мне на нос и подбородок, вцепляется в плечи.       — Такой холодный. Алекс! Алекс! А это что?       Я не сразу понимаю, что Влад — тоже настоящий, и что надо ответить или хотя бы пошевелиться. Перехватываю его руку на повязке — тёплая до покалывания в моих онемевших пальцах.       — Я, ага. Принеси мне… одеяло какое-нибудь, если есть.       Говорю и тут же жалею — его руку приходится отпустить. Момент растворяется в воспоминаниях. Сажусь, растираю руки. Больно. Зато снег растаял, капли впитываются в покрытие домика. Мой сайл никуда не ушёл, смотрит на меня. Действительно, передатчика между пластин у него нет — ни о чём ни спросишь, ничего не скажет. Только смотреть в бездонно-чёрные глаза и остаётся.       Замираю от страха — сайл выпускает из пасти язык как всегда, секундно. Но он всего лишь трогает его кончиком камень-Дар на ошейнике, счищая снег и воду. Скосив взгляд, вижу, как по внутренним граням и слоям камня пробегает лёгкая рябь. Он впервые подаёт «признаки жизни», хотя я его до этого и тёр, и тряс, и скрёб! Но не светится, как у Ника, сразу гаснет, как только сайл перестаёт с ним взаимодействовать. Если это была часть эксперимента — то самая безобидная.       Раньше Влада возвращается моя машинка-Индикатор, ей я рад, как родной, потому что она тут же суетится вокруг и пытается пролезть мне под бок, как собачка, — согреть. С удовольствием ей это позволяю, но почти тут же на мои плечи наконец-то опускается одеяло. Заворачиваюсь.       — Спасибо, — могу выдавить из себя лишь сдержанную благодарность.       Влад кивает куда-то поверх моей головы, так же сдержанно отвечает:       — Не за что. А Дылда и Принцесса где?       — Где-то там, — неопределённо машу головой и тут же жалею — рана отзывается.       — Ты сильно ранен? Дылда говорил…       — Царапина, — перебиваю Влада, почувствовав в его голосе страх. — Скажи лучше, как там Белоснежка.       — Белоснежка отлично, — раздаётся знакомый голос позади меня. — Стоячий, ходячий.       Оборачиваюсь к неудовольствию машинки, придерживая плед. Белоснежка стоит в дверном проёме и вид его едва ли краше, чем у меня. И раны, похоже, посерьёзнее, но не похоже, чтобы его тоже нейротоксином пользовали. Хотя по альбиносу не поймёшь — побледнел или такой и был. А ещё у него царапины от осколков на лице криво и тщательно замазаны чем-то фиолетовым и так же неровно заклеены пластырями. Смешными, детскими — с утятами, котятами, сердечками и прочим. Похоже, Влад где-то распотрошил целую пачку таких, ещё и расклонировал на преобразователе. А остальных ран под комбинезоном не видно, но раз уже может стоять, Дылда мне не врал — нормально всё с Белоснежкой будет.       У него в ногах трётся Айк, оставленный, похоже, на вечное поселение. Может, пушистый этот засранец отдал ему одну из своих девяти жизней… смешно. Но тепло не только потому, что в домике сайлов работает подогрев, а где-то глубже, в груди. Хочется бесконтрольно улыбаться, но у меня получается только всё испортить:       — Ребят, а где Лу?