с точки зрения вечности

Как только я вышла в коридор, нос сразу же уловил этот знакомый запах травы, дешевого парфюма и пудры для лица. Все вокруг было просто пропитано какой-то натужностью и недосказанностью, что я внезапно переняла такие ранее чуждые самоощущения души. Видно, что это здание строилось ещё в середине пятидесятых, и с того времени никто и не пытался делать ремонт: повсюду были трещины, дубовый паркет местами вздулся и обломался от влаги, на стенах висели выцветшие плакаты в стиле пин-ап… Мысли мои были где-то далеко, на грани потери рассудка и попыток резонно решать проблемы. Я старалась держать себя в руках, чтобы не расплакаться, ведь была приучена к тому, что слезы — признак слабости. А я не слабая. По крайней мере, мне хочется так думать. — Удалась ночка? — спустя пару минут вопросила Бастьен, напряжённо ведущая меня по извилистым коридорам. — Не знаю. Я ничего не помню, если честно… — понуро ответила я, сложив руки на груди. Мне было стыдно говорить об этом Аледайн, потому что она явно знала о вчерашнем дне больше, чем я. — Тебе повезло, что ты оказалась у меня, иначе я даже боюсь представить, что бы с тобой сделали… — она резко отвернулась в сторону, прикрыв рукой рот, — у меня ум за разум заходит уже. Я ничего не ответила. По пути нам встречались уставшие женщины с очень ярким макияжем и кружевным нижним бельём, часто курящие крепкие сигареты. Многие из них начинали шептаться между собой, завидев меня в коридоре, некоторые даже спрашивали, что я, такая молодая и «зелёная», здесь делаю. Мы шли очень долго, и с каждым шагом я чувствовала, как от меня уходят силы и это неутомимое рвение к жизни. Хотелось просто зарыть голову в песок, как страус, и думать, что я стала незаметна для всех окружающих. — Забирай свои вещи, — сухо сказала Бастьен, — дверь там. Я быстро схватила свою сумку из потрескавшейся кожи и пулей вылетела за дверь. Под ноги острыми каплями бросался дождь, небо хмурило брови, раздвигая свинцовые облака, чтобы запульнуть ещё пару молний на продрогшую землю. У меня ужасно тряслись руки, я еле перебирала ногами, спотыкаясь и иногда падая на колени, но потом снова поднималась и продолжала бежать по обочине. Небо трещало по швам, разрезая горизонт огненными нитями, громко рыдая во всеуслышание и содрогаясь под собственным натужным плачем. Я бежала без оглядки, иногда останавливалась у края бесконечной дороги и вытягивала руку, чтобы автостопом доехать до города. Моя одежда промокла настолько, что её можно было выжимать, с волос капала смывшаяся краска, а пряди прилипали к лицу. Вдруг недалеко показался зелёный, с металлическим отблеском, местами покрывшийся ржавчиной пикап, внезапно просигналивший мне. Перетерпев очередную волну дрожи, я прищурилась и вытянула руку снова. Машина остановилась. Водитель опустил зеркало. — Что ты здесь делаешь в такую погоду? — с неподдельным интересом и сочувствием обратилась ко мне женщина в очках, — запрыгивай! Я села в машину, и мы поехали дальше. Пару минут ехали молча, не зная как продолжить диалог и объясниться, кто куда едет. — В-вы же в город едете? — стуча зубами, вопросила я, неловко сминая край ремня безопасности. — Да, — задумчиво ответила незнакомка, поправив очки, — так как же ты оказалась одна, в ужасную грозу на сотом километре шоссе? — П-проснулась в публичном доме после пьянки совершенно в другом месте, — начала я, — как там оказалась совсем не помню. Меня выгнали оттуда по-быстрому, но кто же знал, что это так далеко от города, да ещё и погода… — Беда, — женщина свела брови домиком, — но у меня бывало и похуже. Хотя, понимаю, наверное, для всего твоего жизненного опыта такое событие — крайнее потрясение. Даже и представить себя не могу на твоём месте в столь юном возрасте. В ответ я печально вздохнула, переведя взгляд на мерцающую бляшку «Ford» на руле, фигурку с болтающейся во все стороны головой и пару блокнотов на торпеде, что была оббита старой матовой кожей. На задних сидениях лежал плед и чехол от гитары, внизу метались туда-сюда старые запачканные глиной мартинсы. Я почему-то засмотрелась на чехол от гитары и задумалась о чём-то, позже случайно встретившись глазами с водительницей в зеркале заднего вида. — Там гитара новая, — протянула незнакомка, — сын играет. — О, я в детстве мечтала играть на гитаре, но в местной музыкальной школе не было такой специальности, поэтому пришлось учиться играть на фортепиано, а я его ненавидела. — Тебе куда? — женщина проигнорировала мою душещипательную историю про музыкальную школу, поворачивая в город. — Сейчас нужно пересечь центральную улицу, потом проехать третий переулок и заехать в двор… И ведь иногда жизнь так перевернёт все на свете, что получается, что ты по-настоящему оказался на обочине, весь в пыли и промокший до нитки, сам себе опротивевший и с содрогающим до кончиков пальцев чувством презрения к человечеству, своей огульной нерешительности и страху хоть однажды упереться рогами в землю, чтобы отстоять свою точку зрения и показать окружающим, что ты — не пешка в их шахматном эндшпиле, а все-таки нечто большее. Правда, я так часто чувствую, что все ускользает из моих рук, как песок сквозь пальцы. Я все также закрываюсь на ключ дома, сижу часами за книгами и перед телевизором; мечтая и слушая своего любимого диктора Эрика с того самого радио. Я старательно избегаю контактов со старыми знакомыми, которые своим поведением уже перестали напоминать мне людей: только обезумевших от постоянного осуждения таких же сволочей, всеобщего угнетения слабых и всех тех, кто до сих пор безрезультатно пытается внести нотку осознанности в этот парад сумасшествия. В последнее время я начинаю привыкать к этому, и временами даже наслаждаться одиночеством, но, все-таки, нет во мне этой интроверсии, и долгое время без общения с людьми я не протяну. Но тут мы снова мысленно возвращаемся к недодрузьям, и получается замкнутый круг. Когда мы повернули на мою родную улицу, по ушам ударила полицейская сирена и гул недовольных людей. Как только мы остановились у бордюра, к нам сразу же подлетел молодой запыхавшийся лейтенант с блокнотом в руке. Я опустила окно. — Дюбуа? — взглянул на незнакомку и внезапно воскликнул он. После, замешкавшись, посмотрел на меня и добавил, — вы — Аморет Дюбуа? — Нет-нет, — во мне что-то тревожно ёкнуло, и вдруг все мысли разразились страхом, — я её дочь, а что п-произошло? — Тогда пройдёмте со мной, — лейтенант внимательно осмотрел машину и испуганное лицо незнакомки, — и вы тоже. Мы выскочили из машины и прошли за ним. Тем временем гроза сменилась мелким моросящим дождем, деревья перестали клонить к земле свои головы, но их ветки все ещё держались низко из-за веса капель воды. Мы медленно пробирались сквозь толпу людей, странно косящихся на нас, направляясь к полицейской машине. — Ну и денёк… — удивленно прошептала женщина, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе самой, — а вот такого у меня ещё не было. Я безмолвно согласилась с ней, сев в большую машину. Внутри она оказалась просторнее, чем казалось снаружи. — У нас просто нет времени, я же говорю, если мы поедем на юг, то встрянем в пробку и простоим там до вечера, — кричал в трубку телефона полицейский, сидящий за рулем, — алло, вы меня слышите?! Нас пригласили сесть на задние места буса. Усевшись, мы услышали, как на замок закрылись все двери. К нам повернулся мужчина с рябым лицом в солнцезащитных очках, сползающих на кончик носа, иногда приподнимающий будто изъеденные молью брови. — Так, как вас зовут? — резко произнес он, откинувшись назад, и вопросительно посмотрев на меня. — Вивьен Дюбуа… — у меня снова задрожали ноги, а к горлу подступил ком. — А вас? — он обратился к незнакомке.