Десятиклассники

Сказать, что Даню охватил шок — это всё равно что совсем ничего не сказать. Целая буря эмоций бушевала сейчас в нём, как только дошло, чем бесстыжий Асадов занимался — чистейшей воды попрошайничеством! Дикая волна обиды и стыда за друга буквально душила Данилу. Понадобилось немало сил, чтобы сдержать себя, тут же не ринуться к нему и не начать высказываться. Но что бы он сказал? «Тимур, зачем ты это делаешь? Так нельзя! Тебе должно быть стыдно! Пожалуйста, прекрати это, не позорься!» Но, разве Тим не послал бы его после этого? Сто процентов послал бы! Но как же больно подобное видеть… Когда первая волна горечи и стыда отхлынула, а на смену ей пришли другие чувства, задышалось легче. Нужно попытаться помочь, защитить, уберечь, изгнать из него эту дурь! Не в такого Асадова Исупов влюбился. Он знал, что его одноклассник способен и на благородные поступки, как тот выдуманный оруженосец из его сказки. Таким он всегда в сокровенных мечтах представлял Тимура. А что он видел теперь? Рыцарь его сердца нацепил маску немощного инвалида и без совести и стыда клянчил у честного народа на паперти деньги! Даня всегда относился ко всем явлениям толерантно. Таким уж его воспитали. Но сегодня словно что-то внутри оборвалось. Нет, либеральничать с Тимуром он не собирался! Подобные вещи следовало пресекать на корню! Если нет рядом того, кто будет направлять Тимура, подсказывать и поддерживать, то он готов стать его принцем, наставником и учителем. Вернувшись домой, Даня ещё долго не мог оправиться от шока. Со стороны это больше походило на мрачное настроение. Мама попыталась что-то выяснить и даже подключила к расспросам отца. Пришлось солгать, что разболелась голова и ему ни до чего нет дела. Юноша укрылся у себя в комнате. Лежа на кровати, он не мог забыть пустые, безжизненные и такие страшные глаза без зрачков. «Каков актер, а! Герцен по нему сейчас плачет. Да и Голливуд, наверно, взвыл, что нет такого таланта в арсенале!» — продолжал внутренне негодовать Данила. Провалявшись примерно с час, юноша всё же принял решение. Если Тимур хоть немного дорожит их едва завязавшейся дружбой, значит, всё не так уж и безнадёжно. Следующий день в школе не отличался ничем от предыдущего. Диктант по расписанию выпал на предпоследний урок. Поэтому на всех переменах Даня, загнав все свои эмоции в дальний угол подсознания, занимался, как ни в чем не бывало, с Тимуром. Он же обещал, что доведет дело до конца. Значит, так тому и быть. — Ты только не волнуйся, — внушал он, — С запятыми, я уверен, ты справишься. Ты стал намного лучше их чувствовать. Если сомневаешься, лучше совсем не ставь. Но, когда дадут время на проверку, перечитай текст спокойно. И при этом ровно дыши. Ты почувствуешь все знаки препинания. Заодно и ошибки проверишь, они сами будут резать глаз. И не забывай про проверочные слова. Ну всё, пожалуй, а вот и звонок. Удачи. Почему-то Даня не слишком волновался за Тимура. Он знал, нет, был уверен, что тот справится. Главное, нельзя показывать, насколько сам Исупов раздосадован его вчерашним поступком. И, казалось, ему удалось. Да, судя по всему, по ним обоим рыдает Голливуд. А вот после школы… После школы он ему устроит! Тимур с широчайшей сногсшибательной улыбкой поджидал Даню на улице, у него был вид победителя. Хоть оценки они узнают только завтра, но он уже был уверен в своем успехе. — Что же, — спускаясь со школьного крыльца и подходя к Тимуру непринуждённой походкой, перекидывая рюкзак через спину, произнес Данила. — Судя по твоей физиономии, ты вполне доволен проделанной работой? Конечно, тот был доволен и, не сдерживая эмоций, поделился ими. И тем, что это событие нужно обязательно отметить. Солнце сегодня светило ярко, почти как летом. Ни ветерка, ни одного облачка на небе, и только желтые листья, что мирно лежали на асфальте, напоминали о том, что уже середина осени. — В кафе, говоришь? Хм… — и вот тут Даня не сдержался. От школы они уже отошли на приличное расстояние. Оглядевшись вокруг и убедившись, что нет посторонних глаз и ушей, Исупов заговорил. Так резко, что сам от себя не ожидал! Холодно, расчётливо, хлестая каждым словом по самолюбию Тимура. — А деньги-то у тебя есть? Вдруг не хватит. Так может сначала в переход забежишь? На работу. За пять минут — пять тысяч рублей! Шикарно! А ведь ты их вероломно и нагло выманиваешь у простого народа! И заметил, как Тимур резко остановился с приоткрытым ртом и, ловя им воздух, замер, бледнея на глазах. Но Даню это не остановило. — Конечно, ты же бедный слепой мальчик, тебе не откажут! — сбивчиво продолжал Исупов, задыхаясь от праведного негодования. — Ах да, ты вчера так пафосно в кафе расплатился за нас… Говоря о том, что можешь ЗАРАБОТАТЬ, а я, дурак, даже устыдился перед тобой! Настолько почувствовал себя ущербным. Но то, что ты, Тимур, называешь «заработком», в моем понимании — это чистой воды преступное вымогательство! Слабо сейчас так же закатить глаза? А, впрочем, не надо. Просто протяни руку! Тимур, молча, так и стоял, расширив глаза от ужаса и словно остолбенел и онемел за один миг. На приказ «протяни руку» даже не пошевелился. Тогда Даня сам взял его за ладонь и сунул в неё вчерашнюю тысячу, выданную мамой. Говорить он больше не мог, горло сдавило спазмом и непрошеные слезы заволокли глаза. Оставалось только развернуться и уйти. Да, уйти. А ещё, несмотря на боль в груди, всё равно хотелось остаться рядом и услышать хоть что-то адекватное в оправдание. — Вот, Тимур, считай, ты на сегодня успел «заработать», — добил он его последней фразой. А теперь веди в кафе, мой оруженосец. Ещё с самого утра, по дороге в школу, Тимура терзали самые нехорошие предчувствия. И он знал почему. Отнюдь не по поводу диктанта, как раз за него он был относительно спокоен. Покоя не давала мысль, что напрасно он вчера попрошайничал возле метро в своем районе, и теперь его неотступно преследовало ощущение, что его заметил кто-то из знакомых. Он гнал эти мысли, но чувство дискомфорта всё равно не проходило. Самым ужасным было бы спалиться перед одноклассниками, тогда житья бы ему точно не дали, да ещё, может, решили шантажировать. Поэтому, ступив в класс, он настороженно огляделся по сторонам, ловя на себе взгляд каждого, но, вроде, ничего особенного не заметил. Потом Тимур разыскал взглядом Данилу и они улыбнулись друг другу. Выглядел парень неважно, несколько бледноватым, но это не удивительно. Ведь редко, кто из старшеклассников в понедельник с утра, придя в школу на первый урок, чувствует себя бодреньким и абсолютно счастливым. Поэтому у них у всех чаще всего были изможденные от недосыпа и недовольства одинаково хмурые рожи. К середине учебного дня он обрел относительное спокойствие и сосредоточился на предстоящем диктанте, тем более, что Даня не давал ему никакого покоя и заставлял заниматься даже в перемены, вливая в уши различные премудрости. К последнему уроку Тим реально всей душой возненавидел этот диктант, и ему уже было глубоко наплевать на все оценки. На его взгляд, написал он вполне прилично. Таким образом, его каторга на время закончилась и можно было опять немного пожить спокойно в прежнем режиме, не взрывая себе мозг. Ему очень понравилось в той вчерашней кафешке, и после уроков он поджидал Данилу на крыльце, перекуривая и намереваясь предложить посидеть там вновь. Поразмыслив, он решил больше не делать тайну перед всем классом, что они подружились и Данька помогал ему с учебой. У них в классе многие ребята, которые прилично учились, оказывали поддержку более слабым за денежку или на дружеском интересе. Поэтому Тимур решил, так сказать, легализовать их отношения. Придя к этому решению, его настроение ещё более улучшилось. А потом случился самый настоящий кошмар. Данька налетел на него, словно шквал, обрушив целый поток упреков и обвинений. Это случилось настолько неожиданно, что Тимур от стресса и ужаса, что спалился не перед кем-то, а самим Даней, чуть в обморок не хлопнулся! Стыдно было просто дико, невыносимо. Щёки его пылали самым настоящим огнем и в какой-то момент он даже закрыл лицо руками. А Даня ещё стал зачем-то пихать ему тысячу, которую Тим принял и машинально сунул в нагрудный карман своей куртки. Он видел на глазах друга слезы, да и сам был готов разрыдаться от стыда и досады. Когда, наконец, словесный поток Дани поутих, Тим нашел в себе силы пробормотать: — Дань… Ну… Ты всё немного неверно понимаешь! Ты слишком впечатлительный! Всё не так, как ты думаешь. Я могу всё объяснить! Пойдем, посидим где-нибудь, не в кафе, разумеется, там слишком много ушей. Пошли вон на ту лавку у подъезда. И дай мне слово больше не кричать на всю улицу о моих смертных грехах. И он, ухватив парня за рукав, уволок его в сторону примеченной скамьи, где они оба одновременно, не глядя друг на друга, достали из карманов каждый свои сигареты и закурили. Тим было сунул Дане огня, но тот оттолкнул его руку. Итак, прикуривать от его зажигалки благородному интеллигенту теперь стало в падлу. Постепенно Асадов пришел в себя и вернул душевное равновесие. Когда прошел первый стресс, у него у самого возник очень интересный вопрос. — Ну, обо мне тебе теперь почти всё известно, какой я бесчестный человек, шарлатан, играющий на доверии сердобольных и честных трудящихся, жертвующих последние, заработанные непосильным трудом, копейки. Вот только ни черта ты, Даня, обо мне не знаешь. А лучше ответь мне, мой праведный друг с удивительно возвышенной душой, для начала, на простой вопрос. А какого черта ты сам делал в том переходе? Шпионил за мной? И, как ты полагаешь, это благородно, красиво? Идти за ничего не подозревающим человеком, чтобы подсмотреть за ним? Узнать какие-то его тайны личной жизни? Давай, отвечай, Данечка. Зачем тебе это надо? Только не ври, что ты там оказался случайно! И Тимур, недобро прищурившись, уже не красный от стыда, а резко побледневший, встал перед другом так, чтобы Даня не мог уйти. — Я пошел не за тобой. Нам просто оказалось в одну сторону. А потом я заметил, что ты почему-то свернул на выход к метро, что мне показалось весьма странным, — выпалил в ответ Исупов. — Кстати, это весьма важный психологический момент, — перебив его, живо пояснил Тимур. — На входе в метро гораздо хуже подают, чем на выходе, потому что люди, покидая подземку, чаще не обременены делами. Они идут домой и мысленно мечтают сделать что-то хорошее. Спасти мир, или, к примеру, подать слепому мальчику. А если ты про того мужика, который с такой легкостью презентовал мне пять тысяч, так неужели ты думаешь, что он их заработал непосильным трудом, надрываясь и таская на горбу кирпичи? Наверняка это финансовый воротила, черный риэлтор или что-то вроде того, поэтому так легко и расстался с теми деньгами. Надо полагать, что в кошельке он нес домой в десять раз больше. Но, так или иначе, вместо того, чтобы наезжать, лучше задумайся об этичности своего поступка. Какое ты имел право за мной следить??? Они стояли друг против друга. Щёки Исупова полыхали пятнами на бледной коже, а Тимур, наоборот, стал сумрачным дочерна. — Я следил, потому что к тебе неравнодушен, — произнес Исупов, и сам не заметил, как вместо того, чтобы нападать, начал оправдываться и признаваться в чувствах. — Мне показалось странным, что ты так скоропостижно вдруг сбежал. — Неравнодушен? — отчеканил Тимур в ответ. — Да, мне не наплевать на тебя. После твоего ухода мне стало резко плохо, и я почему-то заволновался. Захотел ещё побыть с тобой. Разве это преступление? Просто немного проводить… Я же не знал… Подумалось, вдруг ты знаешь кого-то из тех побитых тобой парней из парка и они назначили тебе стрелку. И решил проконтролировать, чтобы поддержать… Асадов жадно вслушивался в каждое слово. Зрачки глаз его при этом возбуждённо расширились, но он не перебивал, позволяя парню выговориться. Наконец, когда Данила замолчал, он криво и с сарказмом усмехнулся и черты его красивого лица горестно исказились. — За то спасибо, конечно. Отвечаю тебе по порядку, о, мой учитель. Ты думаешь, что открыл мне сейчас разницу между добром и злом? Или то, что я не понимаю, что попрошайничество, да ещё под прикрытием обманного увечья — позорное дело? Или я не знаю, какими неприятностями мне грозит вся эта комедия, поймай меня менты или же крышующая данный бизнес мафия? Даня, так я всё это уже прошел, давно, ещё в гораздо раннем возрасте, у себя в Казани! И полицейские участки, и избиения, и угрозы. Поэтому мой отец и увёз меня из родных мест, чтобы спасти мою жизнь, и дело тут не только в любовных историях. Но у каждой правды имеется несколько сторон. Ты не задумывался, что твоя — далеко не единственная? Ты просто мыслишь, глядя из своей тарелки. Но за признание в симпатии — огромное спасибо. Знаешь… Я, с некоторых пор, тоже к тебе неравнодушен. И он, сделав недолгую паузу, судорожно сглотнул, и кадык его при этом нервно дрогнул. Как всегда, разволновавшись, Тим сильно захотел пить — во рту пересохло. Но сейчас было не до этого. — Далее, — хрипловато продолжил он, упрямо пряча глаза. — Теперь, пожалуй, о самом главном. Ты вот упомянул вскользь, что я тебе, типа, нравлюсь, но только как друг, что ты за меня беспокоишься, поэтому и пошел тогда за мной, чтобы оградить от беды. Но почему же тебе не хватает смелости признать и прямо сказать, что ты в меня влюбился? Даня, ты ведь хочешь меня. А ещё, пошел ты за мной потому, что тебе не терпелось узнать какую-то мою личную тайну. К примеру, что же такое срочное отвлекло меня от нашего с тобой приятного общения? Ведь так? Ну и переживал, конечно, я не спорю. Ведь я покинул тебя достаточно бесцеремонно. Тим, произнося всё это, снизил тон до свистящего, с хрипотцой, шепота, а его возбуждённые зрачки расширились ещё больше, став огромными. — Или ты по-прежнему внушаешь сам себе, что между нами происходили всего лишь уроки «французского»? А что же тогда означали наши взгляды, полные смятения, наши сплетённые и ласкающиеся пальцы рук, и то, как ты, краснея и не смея посмотреть в лицо, оценивал мой выпирающий стояк? Извини, но я должен знать, с кем имею дело. Ты уж определись. Если ты мой репетитор, то тогда давай я буду платить тебе деньги. Если ты мой друг, то какое право имеешь преследовать меня, вмешиваясь в то личное пространство, которое я тщательно ото всех скрываю? А вот если ты мой особенный, близкий друг, то тогда ты на меня имеешь абсолютно все права! Тим тяжело задышал и вновь облизнул губы, заметно волнуясь. — И потом… Эта твоя сказка. Ты не представляешь, как её смысл резанул мне по сердцу! Сволочь ты! Как удачно распределил все роли! Ты, значит, у нас — принц, а я — слуга твой, оруженосец! Ну, блядь, спасибо тебе большое! А самое печальное, вся суть всей той трагедии, что не срослось, верно? Жестокая реальность не захотела соответствовать идеально продуманному сюжету. Твой отважный оруженосец оказался обманщиком и попрошайкой. Какое потрясение, не так ли? Но на ходу ведь, как известно, лошадей не меняют. Нового оруженосца найти проблематично, не лучше ли попробовать перевоспитать того, который уже есть? Но ни в коем случае нельзя принять человека таким, каким он уже является, верно? Обязательно надо сделать из него свой идеал и подмять его под себя? Тимур сделал паузу, во время которой они дружно закурили ещё по одной сигарете. Мимо них, хлопая подъездной дверью, постоянно ходили люди — какие-то бабушки, дети с собачками… Но они сейчас не видели и не слышали ничего вокруг, целиком поглощённые друг другом. — В общем, — глубокомысленно изрек Тимур, запрокидывая голову и выпуская весьма живописные по форме и размеру кольца дыма, — я должен знать, как с тобой говорить, а ты — четко сформулировать, кем ты мне хочешь быть. От этого напрямую и зависит то, как мы с тобой теперь будем общаться далее. И Тим, будто обессилев, присел на лавку рядом с Даней, тесно прижавшись к нему плечом и положив парню руку на колено. Даня тоже слушал Тимура внимательно, его сильно удивлял тот факт, что парень всё понимал, но продолжал с упорством гнуть свою линию, не думая о последствиях. А когда Тимур намекнул, что догадался о его влюблённости, Исупов вспыхнул жаром, но взял себя в руки. Даня вдруг чётко осознал, что он разговаривал со стенкой. И слова тут бессмысленны, тут нужен клин клином. — Мы с тобой и правда, на разных языках говорим. Но можем попытаться поговорить на одном. И вот, кстати! — тут Даниле пришла интересная мысль. — Что ты там говорил о сказке? Я возомнил себя принцем, а тебя унизил статусом оруженосца? Ну, ладно. Хотя оруженосцем всегда, и во все века и времена считалось быть почетным. Они больше сделали для истории, чем те же принцы или короли. Пусть будет так, хоть я об этом вслух не говорил и суть сказки я смотрю, ты не уловил. Думаешь, мне самому слабо стать твоим оруженосцем? Да ради бога, можем поменяться ролями. Не вопрос, Тимур. А теперь… Я тоже наряжусь нищим, и тоже пойду в переход попрошайничать. Посмотришь на меня со стороны! И, скинув руку одноклассника с коленки, который к тому времени сжимал её до боли, Даня резко поднялся и с серьёзным видом, целенаправленно двинулся в сторону дома, чтобы найти там какие-нибудь подходящие вещи. Выловив самую суть из очередного выступления Данилы, Тимур понял, что парень действительно к нему неравнодушен и на лице его расплылась счастливая улыбка. Однако задумка Исупова пойти в переход, чтобы попрошайничать, не на шутку его встревожила, и он понял, что должен попытаться остановить это безумие. Данька же, закинув на спину рюкзак, стремительно от него удалялся, но Тимур догнал его в два счета и зашагал рядом. — Ваше Высочество, вы куда? И про верного оруженосца своего позабыли? Нет, милый, я пойду с тобой, и ты меня не прогонишь. А если в хату не пустишь, то буду в подъезде сидеть, хоть всю ночь. И в переход я тебе пойти не дам! С ума сошел? Зачем тебе это надо? Чтобы я сполна прочувствовал тот стыд за тебя, который ты испытал за меня? Да не буду я больше, честное слово! И вообще, я уже почти остепенился, как приехал в Питер, веду себя тише мыши. Ты просто меня раньше не знал. И что такие страсти устраивать из-за одного ничтожного инцидента, будто я ограбил детский дом? Ну погоди, давай ещё поговорим. Или, вон, сходим в кино, мороженого в кафе поедим! Знаешь, мне тут случайно тысяча подвернулась… Тим похлопал себя по карману, в который спрятал полученную от Даньки купюру, что тот ему запихал в порыве праведного гнева. — Один добрый человек подал, так предлагаю её промотать. Ну, Дань, перестань дуться! Мне просто вчера деньги были очень нужны, я промотал то, что мне отец дал на хозяйственные нужды, вот я и пошел в переход. А так я давно уже стараюсь избегать подобных ситуаций. Я знаю, что такое труд, поверь мне. Каждый год в каникулы работаю «на лопате» — асфальт кладу или колодцы копаю, с четырнадцати лет, в том числе даже зимой! Я не дармоед, и сам давно хочу завязать со всеми авантюрами. Да и не тяну я уже на несчастного подростка. Борода вовсю растет, поэтому понимаю, что можно основательно как-нибудь на неприятности нарваться. Ну, идем в кино? Тим говорил правду. За последний год он достаточно вымахал и раздался в плечах, да и брился уже почти каждый день, поэтому на несчастного подростка совсем не был похож, гораздо более — на молодого, цветущего здоровьем мужчину, поэтому имидж слепого попрошайки порой уже не срабатывал. — У меня есть предложение получше. Данила резко развернулся и Тим буквально налетел на него. Даня заговорил вполне спокойно. — Из-за моей сестры мы не можем пойти в кино. Надо, как обычно, её из садика забрать. Поэтому есть предложение — забираем Настюху и её подругу Алину, а после отведем девочек к маме Алины. Я сейчас ей позвоню, договорюсь. А сами спокойно посидим у меня, родителей до ночи не будет. Вскоре по телефону Данила уладил все проблемы, связанные с детьми, и определил сестренку в гости. — Ты черничное варенье любишь или персиковое?.. Какой вкус тебе больше нравится? — ступив в квартиру, поинтересовался Даня, скидывая на ходу обувь, бросая рюкзак в сторону и направляясь на кухню. От того, что его, вроде, простили, на лице Тима застыла счастливая дебильная улыбка и он, окончательно растаяв, ничего не видя перед собой, словно зомби, поплелся за Даней. Внезапно, после пережитого стресса и их примирения, он почувствовал невероятный упадок сил, и ему, по сути, было всё равно, куда идти и что делать, лишь бы оставаться рядом с другом. Он заскочил в ванную и там умылся ледяной водой, облив и волосы, и заодно вдоволь напился прямо из-под крана. Стало несколько легче, но есть совершенно не хотелось, даже стало несколько подташнивать. Жутко, конечно, что он предстал перед другом в том неприглядном виде — урода и попрошайки. С момента прибытия в Питер он надеялся надежно хранить эту свою тайну, да и попрошайничеством заниматься как можно реже. Он ведь действительно хотел начать новую жизнь и завязать со всеми своими былыми проказами. Но, увы, пока не получалось. Он скромно присел в комнате Исупова на диванчик, в ожидании, когда тот принесет им чай. — Варенье? — рассеянно переспросил он. — Дань, мне всё равно, неси то, которое у вас хуже едят, я не привередливый. А ещё он подумал, что надо бы поговорить с отцом, сообщить тому, что у него появился друг и спросить разрешения иногда приводить Даньку к себе домой. А то не годилось, что уже несколько дней он бесстыже объедал эту семью. Тимур приметил, что в квартире друга было не очень-то и богато. Конечно, достаточно прилично, но роскошью и не пахло. Уж он-то знал, как жили по-настоящему состоятельные люди. Очевидно, родители Дани слыли честными врачами и не брали толком ни взятки, ни подношения. И Исупов, видимо, был воспитан так же. Вскоре появился Данила, включил какой-то фильм и они расположились с чаем, вареньем и булочками. Тимур нерешительно поглядывал на него и не знал, о чём говорить. Продолжать прежние разборки совершенно не хотелось, так как они и так едва только что помирились. Тим пока просто наслаждался их близостью. — Я очень сильно расстроен, — наконец вымолвил он. — Мне ужасно досадно, что я так позорно перед тобой спалился. Никто тут не должен был никогда узнать, что я так иногда делаю, я слово себе давал. Но теперь отношения с тобой станут стимулом для того, чтобы стать лучше. Вот только действительно, где деньги брать? Я могу подзаработать в зимние каникулы, но до них ещё далеко, а жить надо. У отца я стараюсь ничего не брать. Он мне оставляет иногда сдачу от магазина, но мне и те деньги принимать противно. — В любом случае заниматься далее тем, что я видел, недопустимо, — холодно отрезал Данила. — Уж кто из нас слепой на самом деле, так это я. Уже две операции перенес, и ещё одну будут делать после восемнадцати лет. Вот я на самом деле знаю, что такое ни черта не видеть! — А знаешь, как я научился закатывать глаза? — Тимур печально сник и решил рассказать о себе с целью разжалобить друга. — Это отец мой, когда мне было четыре года, во время ссоры с мамой набросился её бить, отшвырнул меня, и я ударился головой о стену. У меня случился судорожный припадок и глаза закатились. Потом родители возили к целительнице, от эпилепсии она вылечила, но сама способность сохранилась. Я всей душой его ненавижу, Даня. Просто… ненавижу. За те побои, разрушенную нашу семью, за жадность его, за все измены маме. И для меня лучше землю копать или стоять на паперти с протянутой рукой, чем хоть копейку у него попросить. Как же я завидую тебе, что у вас нормальная семья, а у тебя добрые родители… Ох, Дань. Мы опять ни черта фильм не смотрим. Даня прекрасно понимал, что Тимуру нужно выговориться. Узнав, какой у того отец и на какие жестокости способен, искренне посочувствовал однокласснику. Только вслух, разумеется, говорить об этом не стал. Тим сейчас, увы, вовсе не из тех подростков, которые примут жалость, тем более от него. Даня слушал исповедь и невольно ставил себя на его место. Теперь картина, почему Тимур доходил до таких крайних мер, была вполне объяснима. Но всё равно, это не отменяло того факта, что так продолжать не годилось. — Теперь я знаю причину твоего поступка, — с задумчивым видом признался он другу. — И чтобы я делал сам, окажись на твоем месте? Конечно, мне со своей колокольни проще тебя обвинить. Но, поверь, ярлыков я на тебя вешать не собираюсь. Но и ты пообещай, что больше не будешь. Поняв, что фильм они снова смотреть не будут, Даня предложил пойти на балкон и покурить. Там он сел так, чтобы лучше видеть лицо Асадова. И вновь, свободно рассматривая его, удостоверился, до чего же тот красив! Вид был у друга подавленный, так это и не удивительно. И вдруг захотелось его хоть как-то развеселить. — Ой, а сегодня у нас другой сластена… И тоже, гляньте, мимо рта пронес, — с этими словами он повторил недавний жест Тимура и принялся вытирать абсолютно чистую щеку, проводя по ней пальцем. Вот только ладонь ему отдёрнуть не дали…