In your eyes

All that I have left inside – Is a soul that's filled with pride. Всё, что осталось у меня – Это душа, исполненная гордости. Disturbed – Never again

      – Никогда бы не подумал, что ты умеешь готовить. Я всегда считал, что скорей Иокогаму затопит, чем ты будешь нормально делать что-то подобное.       – Перед тобой мои гости всегда умирали после второго куска, а в этот раз что-то идет не так... Но буду считать твои слова за комплимент, – Дазай фыркнул.       Он уже давно поел, но продолжал сидеть за столом, лениво наблюдая за тем, как рыжеволосый медленно, но в целом довольно успешно орудует палочками. Словно чувствуя чужой взгляд, Чуя был максимально напряжен и сосредоточен. Вчера за ужином он толком не поел, потому как принимать помощь даже в таком банальном действии как прием пищи казалось ему унизительным. Гордость не пострадала, но пришлось остаться голодным. По этой причине завтрака он ждал с нетерпением, а ел уже вполне уверено, правда изредка все равно попадал себе то в уголок губ, то в щеку.       – Говорят, что у слепых активируются другие органы чувств. Ты не чувствуешь каких-то изменений в себе?       Накахаре вопрос явно не понравился. Или же заставил задуматься. По крайней мере тот молча отодвинул от себя тарелку и потянулся за чашкой, чудом не уронив ту со стола ребром ладони. Цепко вцепившись в ее теплые бока обеими руками, эспер сделал глоток кофе и с наслаждением закрыл глаза.       – Я не знаю. Прошло чуть меньше суток, но я все равно никак не привыкну к этому ощущению. Вокруг меня все тот же мир, что был раньше, но теперь появилось чувство, что он мне совершенно незнаком, – Чуя повернул голову в сторону окна, которое все еще осталось открытым. – Ветер в своих волосах я ощущаю как-то иначе. Сигареты стали крепче, а еда преснее. Хотя второе наверняка уже твой косяк, кулинар.       Дазай фыркнул, улыбаясь. Его радовало, что Накахара в какой-то степени начинает привыкать, анализировать собственное состояние, а не злиться и крушить все подряд. С такой стороны бывший напарник был ему совершенно незнаком.       Детективу не верилось, что Чуя наконец-то вырос. Дело даже не в росте, который так и был низким (ему все также нравилось шутить над рыжеволосым на эту тему). Перед ним сидел уже совершенно другой человек – повзрослевший Чуя Накахара. И он был гораздо приятнее того импульсивного подростка, с которым раньше Осаму отправлялся в дуэте на миссии.       – Мне не хочется оставаться таким навсегда, Дазай, – улыбка у Чуи была крайне вымученная. Он открыл глаза и перевел взгляд в ту сторону, где по его мнению должно было быть чужое лицо. Было странно, что глаза Накахары так и оставались чистого голубого цвета. Ничто не выдавало в нем слепого. Снова став серьезным, он продолжил говорить:       – Если раньше я никогда не понимал окружающих потому, что не хотел их понимать, то теперь я просто не могу это сделать, потому как не вижу их лица. Ориентироваться только на голос странно и глупо. Я никогда не обладал должной проницательностью, да и вряд ли буду.       Опустив чашку на стол, Накахара меньше всего ожидал, что детектив вдруг возьмет его за руки, чтобы притянуть их к собственному лицу. Чисто интуитивно он понял, что означал этот жест, потому и воспользовался негласным предложением и медленно провел кончиками пальцев по чужим щекам. После продолжил свой путь, скользнул пальцами по подбородку, ощущая наверняка незаметную взгляду легкую щетину. Большой палец осторожно провел по чужой нижней губе, чувствуя ее приятную мягкость. Наверное, такие губы было приятно целовать. Собственное умозаключение смущало даже больше, чем свершаемые действия.       – Зачем тебе это нужно? – Накахара наклонил голову к плечу, продолжая медленно и внимательно изучать чужое лицо.       Он впервые задумался о том, что никогда не прикасался так ни к кому на свете. В таких прикосновениях было что-то странное и до ужаса интимное.       Можно поцеловать губы – жадно и жарко. Сжать ладонями мягкую девичью грудь и упругие бедра. Но вот так вот касаться кончиками пальцев чьего-то лица, чувствуя, как губы улыбаются, как теплое дыхание греет пальцы, как под закрытыми веками движутся глаза... Которые потом снова откроются и увидят такую странную и совершенно несвойственную Накахаре растерянность.       – Мне просто было скучно, – Дазай все еще улыбается, но интонации его голоса проникнуты грустью.       Сколько Чуя себя помнил, он всегда стремился понять, что же движет этим человеком. Работая несколько лет с ним плечом к плечу и защищая от пуль и ударов, он допустил промах, отталкивая напарника от себя. Ведь оба они совершенно не интересовались жизнью друг друга. Накахара всегда боялся заводить друзей, а Осаму довольствовался теми, которые у него и так уже были.       Исключительно деловой подход и работа. Удобный им обоим.       Но, когда Дазай покинул ряды Портовой мафии и даже не попрощался с ним, эспер пытался понять, что двигало его напарником. Поначалу он сильно злился, что теперь вряд ли сможет использовать собственную Темную форму без риска умереть. Потом появилась обида – Дазай совершенно сошел с ума, раз устроился в БДА, променяв высокое положение в рядах мафии на низкооплачиваемую работу с кучкой каких-то неудачников.       В ящике чужого стола Чуя нашел несколько книг, которые почему-то не выбросил в приступе ярости, а забрал к себе домой и прочитал от корки до корки. Конечно, свой любимый справочник по самоубийствам (Накахара до сих пор не помнил, как действительно называлась эта гадкая книжонка) тот забрал с собой. Но ее бы он вряд ли стал читать. А вот один американский писатель эсперу даже очень понравился. Философия жизни Осаму чем-то напоминала мировоззрение героини этого произведения – Марлы*, которая могла умереть в любой момент. Трагедия в том, говорила она, что этого не происходит.       – О чем ты думаешь, Чуя?       Чужое дыхание приятно грело пальцы. Накахара словно и не замечал, как продолжает неторопливо поглаживать щеки детектива. Перед глазами было не привычно черно, а появилась странная серость. Отдернув руки, эспер почему-то тяжело дышал. Словно злясь на себя за то, что думал о какой-то ерунде, Накахара нахмурился.       – Мы не должны сидеть на месте. Нужно достать списки погибших на тех переговорах, а еще желательно с фотографиями, чтобы поискать среди них того ублюдка, который меня ослепил.       Дазай поднялся и отошел к окну, где деликатно кашлянул в кулак.       – Фотографии? Я был там и видел лишь кровавое месиво. Многих людей ты просто искорежил до неузнаваемости или разорвал на части. Я уж молчу про то, что ты все равно не сможешь разглядывать эти искореженные трупы из-за своего... недуга.       – Как смешно! – Чуя и сам вскочил из-за стола, принявшись мерить шагами кухню. Вчера он успел подробно ее изучить, потому сегодня уже знал, как стоит ходить, чтобы не врезаться во что-нибудь по дороге. Пусть замечание детектива было вполне резонным, такие мелочи не должны были бы стоять на пути их маленького расследования.       – Между прочим, ты должен быть также заинтересован в том, чтобы найти этого человека. Если он все-таки жив, кто-то другой может стать его следующей жертвой, – Чуя снова полез в карман за сигаретами, в какой-то момент даже радуясь тому, что не увидит в чужих глазах осуждение за то, что курит, стоя посереди кухни. – Раз теперь я не могу видеть, то теперь моими глазами придется стать тебе. К тому же у меня появился план.       Осаму скрестил руки на груди, недовольно рассматривая бывшего-и-уже-нынешнего напарника – с растрепанными волосами и в его одежде, но с привычной сигаретой в зубах и яростным огнем в таких лучисто-голубых глазах.       – Я тебя внимательно слушаю.       Чуя самодовольно вздернул подбородок:       – А другого я и не ожидал.