In your eyes

If I take each moment, Like I'm a poet, And make us feel something we missed. Если я возьму каждое мгновение, Словно поэт, То сделаю так, чтобы мы осознали, что упустили. Zayde wolf – golden age

      Пот скапливался между лопаток, струился по вискам и лицу. Накахара снова закрыл глаза, хотя это было не критично перед вечной темнотой – пол перед собой он все равно не видел. Эспер мысленно уговаривал себя ещё десять раз отжаться и закончить последний подход.       После хорошей тренировки прохладный душ бодрил лучше всего. Пока Дазай целыми днями пропадал в агентстве, жизнь Чуи превратилась в рутину. В первой половине дня он занимался, потом читал, а вернее слушал аудиокниги. Вечером каждый раз болтал с Осаму, последний раз курил у окна, выпивал снотворное под чутким чужим руководством и отправлялся спать.       Почти неделю длилось их так называемое расследование. К величающему сожалению обоих, плодотворным оно не было.       Чуя все еще жалел, что в тесной квартире Дазая не было удачного места, чтобы повесить грушу. Агрессия и отчаянье – единственные эмоции, сопровождавшие его все то время, пока он оставался совсем один. Физическая нагрузка отчасти помогала их выплеснуть, но легче все равно не становилось.       Зато эсперу больше ничего не снилось. Первые две ночи Накахара спал как убитый. Просыпаясь на том же боку, на котором засыпал, он чувствовал, как неприятно затекает за ночь тело. Поначалу Дазай даже смеялся над отпечатком подушки на его щеке, за что несколько раз получил этим же мягким снарядом прямо по лицу.       Вновь обуздав свою способность, Чуя теперь боялся того, что возможно никогда не сможет её использовать. Да, он мог создать гравитационный щит или отталкивать предметы в ближайшем к нему радиусе нахождения, чтобы в них не врезаться, но как боец Чуя стал окончательно потерян для мафии. Возможно именно по этой причине он занимался, чтобы быть в форме в случае неприятностей, которые, конечно, вряд ли ему грозили в четырех стенах.       Даже не верилось, что за долгие годы работы в Портовой мафии Накахара наконец-то получил свободу. Бессрочный отпуск если и вызывал поначалу недоумение с обидой, то теперь, признавая собственную бесполезность, эспер довольствовался свободным временем. Он даже не знал, что бывает такое – не нужно быть в вечном напряжении и бежать на задание по первому зову, не нужно раз за разом проверять телефон, больше всего боясь, но одновременно ожидая сообщение от руководства.       Нынешняя жизнь была слишком простой. Но стоило признать хотя бы одно. Теперь, когда Накахара числится мертвым, он стал гораздо счастливее.*       Пусть и поводов для радости особо не было, но за это время одно хорошее событие все-таки произошло – слух Чуи обострился: уже даже до поворота ключа в двери он знал, что Дазай подошёл к ней. С небрежной легкостью эспер начинал предугадывать чужие действия и прекрасно понимал, что теперь никому не даст застать себя врасплох.       А еще, хоть и неприятно было это осознавать, Чуя понимал, что начал привыкать к напарнику. Он отчётливо слышал интонации его голоса, догадываясь о чужих эмоциях, и уже принимал частые случайные прикосновения как что-то нормальное. Даже запах Осаму стал каким-то родным: утром лёгкий флер от лосьона после бритья и медицинский запах бинтов, которые детектив ежедневно на себя наматывал.       Ночью Дазай пару раз притягивал к себе Чую ближе, обнимая того сквозь сон и зарываясь носом в рыжие волосы, пахнувшие теперь его собственным шампунем и совсем немного – горечью сигарет. Пусть иногда Накахара и просыпался раньше, он гневно не толкал Осаму в бок, а продолжал дальше спать на его груди, убаюканный тихим дыханием и ровным стуком сердца.       Если бы кто-то сказал Накахаре, что он будет втайне радоваться этому странному уюту и начнет нормально разговаривать с Дазаем – он бы разбил этому человеку лицо. Привычное отвращение и ненависть сменялись на что-то иное – незнакомое и чужеродное. Слушая те же книги, что и детектив, а ещё часто разговаривая с ним, Накахара начал лучше его понимать. Вся эта скрытность оказалась шелухой, чем-то вроде защитной реакции на вмешательство других извне. Не было дурацких шуток про суицид и красочных демонстраций оных. Осаму просто был собой – таким же одиноким человеком, как и сам Чуя.       Вечером, когда Дазай наконец-то вернулся из агентства, эспер не пошёл его встречать. Он лежал на диване, продолжая мурлыкать себе под нос очередную прилипчивую песню из чужого плеера. Правда потом Чуя вдруг затих, настороженно прислушиваясь. Пакет тяжело опустился на кухонный стол, а еще что-то непривычно громко в нем булькнуло. Любопытство всё-таки пересилило, потому Накахара отправился на кухню.       – Что происходит? – спросил он, застывая у порога и привычно барабаня пальцами по дверному косяку.       – И тебе доброго вечера, – Дазай явно улыбался, это чувствовалось даже по голосу. Он подошёл ближе, нарочно отодвигая Чую со своего пути за плечо: оба понимали, что это совершенно лишнее действие, ведь эспер мог пройти вперед и освободить дорогу.       Осаму каждый день приносил фрукты, потому как теперь прекрасно знал, что больше всего эспер любит виноград и мандарины. Кроме них Чуя нашел в пакете еще и длинную стеклянную бутылку. Он догадывался, что это скорей всего вино. Ощущалось оно в руках особенно и отчасти даже торжественно.       Если человек видит предмет, он не обращает внимание на другие его характеристики, кроме внешних. Иногда короткого взгляда достаточно. Лишенный этого Чуя изучал все совершенно иначе: тяжесть предмета, шершавость этикетки...       – Повод хоть какой? – эспер даже не обернулся, хотя чувствовал Дазая прямо за своей спиной. Тёплое дыхание с обратной стороны шеи вызывало приятные мурашки, а чужая ладонь уже цепко перехватила бутылку, забирая её из рук Накахары.       – Ты неделю живёшь со мной. На самом деле уже даже восемь дней. А вообще почти девять, если считать то время, пока ты лежал в отключке...       Чуя только скептически фыркнул, усаживаясь за кухонный стол.       – Странный однако повод. Но давай выпьем, я не против.       Дазай принялся мыть и резать фрукты, высоко закатав рукава рубашки и периодически бросая на невозмутимого Чую короткие взгляды.       – Расскажи мне, какую книгу ты слушал сегодня.       – Она называется «Долгая прогулка»**, – Накахара почему-то перевёл взгляд в сторону окна. Осаму уже начинал понимать чужой язык тела. И сейчас тот откровенно ему показывал, что напарник совершенно не расположен обсуждать это. Как и ожидалось, Чуя лишь тяжело вздохнул.       – У Кинга много хороших книг. Или эта тебе не понравилась?       Дазай поставил фрукты на стол, потом открыл штопором бутылку. Пока он доставал бокалы, Чуя взял со стола пробку, немного нервно крутя её в руках, а потом на пару мгновений притягивая к носу, чтобы почувствовать приятный запах еще ближе.       – Сто человек отправились в путь. Выживет из них только один. Вроде банальный сюжет, но... Мне было их жалко. Глупые молодые парни. Я так и не понял, ради чего они умирали.       Дазай подошёл ближе, осторожно погладил мягкие рыжие волосы ладонью.       – Зачем ты читаешь такие книги? – Накахара снова задал этот вопрос, понимая, что никогда не получит на него точный ответ.       Каждый раз Осаму отмалчивался. Объяснять собственные предпочтения сродни попыткам доказывать банальные и нигде не прописанные истины в стиле – небо голубое из-за особого преломления света в воздухе, а сахар сладкий из-за своего особого химического строения. Но в этот раз детектив действительно задумался над вопросом, а потом вдруг заговорил:       – Чтобы чувствовать себя живым. Развивать чувство эмпатии. Знаешь, чтение помогает людям мыслить нестандартно...       – Что бы я не читал, везде герои умирают, – буркнул Накахара, закрывая глаза.       – Жизнь для живых, Чуя. Кому, как не нам с тобой, размышлять о том, что второстепенные персонажи вечно умирают?       Теперь уже Осаму тяжело вздохнул. Он разлил вино по бокалам и сел прямо напротив. Приятный фруктовый запах обволакивал их, рассеивал царящее между ними непонимание. И пусть детектив вообще обычно предпочитал напитки покрепче, сегодня вечером он решил попробовать насладиться вином.       Вместе с Чуей.       Тот как раз осторожно взял в руку бокал на тонкой ножке, притягивая его к губам и делая первый вдумчивый глоток. Глаза его были открыты. В этот момент Дазай отчаянно пытался рассмотреть в них понимание, осуждение или хоть что угодно, но видел льдистую голубую пустоту. В последние дни взгляд эспера ничего не выражал.       – Вино хорошее. Сразу чувствуется, что ты решил купить дорогое и вкусное, – Чуя сделал ещё глоток, блаженно прикрыв глаза.       – Как ты догадался? – вино было самым обыкновенным, хотя Дазай так сказал бы про любую бутылку. Но в магазине он действительно долго выбирал, даже обратился к консультанту, чтобы тот помог выбрать стоящее.       – Язык у меня все ещё на месте. Он может говорить и распознавать халтуру, особенно когда дело касается дегустации вин, – Накахара тихо засмеялся, в пару глотков осушая свой бокал и наклоняя его в сторону бутылки. Как он понял, где она стоит, для Дазая оставалось загадкой.       Все, что ему теперь оставалось – послушно налить ещё. Вино, все эти сбивчивые объяснения про повод, про книги. Впервые Дазай понимал, что собственное красноречие начинает его подводить. Он не хотел играть придуманные роли, навязанные ему обществом. Ведь Накахара был... Настоящим. Менялся на глазах, постоянно притягивая к себе чужой взгляд.       Осаму знал уже его руки, как свои собственные. Аккуратные ногти эспера чуть-чуть отросли, позволяя тому барабанить по столу в совершенно другой тональности – немного глухо. Длинные тонкие пальцы были бледными и впервые за долгое время они не были спрятаны в перчатках, зато костяшки вечно оказывались разбитыми словно их обладатель любил вечно применять кулаки в действие.       Второй бокал вина подарил Накахаре приятное ощущение тепла. Они молчали, но уже в который раз Чуя убеждался, что слова им становятся не нужны. Он чувствовал чужое внимание, принимая его и отчасти наслаждаясь им. Эспер и сам не объяснил бы, почему так произошло.       Чувство опьянения появилось, когда он встал. О, нет, перед его глазами не появлялись самолёты: темнота так и оставалась пустой и бесконечной. Зато ощутимее стала тяжесть в теле, но совсем не так, как после тренировок.       Осаму тоже встал и подошел ближе. Его пальцы с поспешностью вплетались в рыжие волосы, ощущая уже привычную мягкость прядей. Рефлекторно сжимая сильнее, Дазай притянул их обладателя ближе к себе, чтобы вдохнуть глубоко в легкие запах сигарет, морской свежести и страха. Последняя нота доминировала, потому как чужие ладони уже упирались в грудь, словно бы тщетно пытаясь отстранить.       Хотя оба в этот момент прекрасно понимали, что, если бы Накахара хотел это прекратить, он бы это сделал.       Первый поцелуй сразу перерастает в укус. Пальцы Чуи ощутимо царапают чужие плечи, но не отталкивают. Пусть Накахара почти задыхается от этого странного поцелуя, он молчит. Напор со стороны детектива словно молчаливая просьба, а его губы – мягкие, тёплые и пьянят сильнее вина. Дазай уже не кусается, а просто притягивает к себе за пояс ближе.       Чуя совершенно не хочет сопротивляться. Такие медленные и чувственные поцелуи задевают что-то внутри, становится тепло и приятно. Он уже сжимает чужие плечи так сильно, словно боится, что Дазай в любой момент может отстраниться.       Молчаливое напряжение между ними наконец-то исчезает. И это покорное принятие неизбежности происходящего возбуждает Осаму гораздо сильнее тихого стона, ведь Накахара вряд ли понимал, как притягательно выглядел сейчас: впервые он был растерян, щеки немного раскраснелись от вина, а губы были притягательно приоткрыты, словно требовали еще один поцелуй.       В тот момент, когда пальцы Дазая уже проворно забирались под чужую майку, Чуя вдруг услышал вибрацию где-то в коридоре.       – Тебе звонят, – он отстранился, небрежно заправляя выбившуюся прядь за ухо. Сказано это было так невовремя, что Осаму шумно выдохнул воздух сквозь зубы, сдерживая рвущиеся из груди ругательства, и покорно отправился за телефоном.       Чуя в это время открыл нараспашку окно и спокойно курил у подоконника. До него долетали обрывки телефонного разговора, в который вникать совершенно не хотелось. Хотя он шестыми чувством понимал, что дело наверняка срочное.       – Да?.. Они оба в агентстве? – долгая пауза, шуршание плаща, натягиваемого на плечи. – Хорошо, я скоро буду. Хотя... Приеду не один. Нужно будет кое-что рассказать.       Ещё до того, как Чуя успевает спросить, в чем дело, детектив взволнованно говорит:       – Ты был чертовски прав, Чуя. Этот одарённый сегодня напал на Ацуши и Рюноскэ.       Накахара сломал недокуренную сигарету прямо над её импровизированной пепельницей. Вмиг трезвея, он сразу пошел переодеваться.       До агентства оба ехали молча, но каждый в этот момент думал практически об одном и том же.