In your eyes

Думают иные — те, кто звуки слышат, Те, кто видят солнце и луну: — Как она без зренья красоту опишет, Как поймет без слуха музыку? Я увижу запахи росы, прохладу, Шелест листьев пальцами ловлю... Помни имя своё – Иные

      Первое, что Чуя почувствовал, когда наконец-то очнулся: тепло чужой руки, сжимающей его ладонь. Собственное тело казалось необычайно тяжелым и немного затекла шея от долгого пребывания в одном положении. А еще было темно и непривычно тихо, словно он оглох.       Хотя воспоминания о том, что так оно и было, постепенно всплывали в памяти. Открыв рот, эспер попробовал что-то сказать. Язык не слушался. Во рту пересохло так сильно, что стало даже тяжело дышать. Будить Дазая не хотелось – в том, что именно он лежал сейчас рядом, Чуя отчего-то совершенно не сомневался. Но, когда Накахара хотел осторожно выпутать ладонь из чужих пальцев, его цепко схватили за запястье. Рядом началась какая-то возня – понять это было можно только по тому, как прогнулась кровать от того, что Дазай сел рядом.       Если в тот момент он и говорил что-то, это было совершенно бесполезно. Чуя коснулся шеи, показывая, что хочет пить, и надеясь, что этот простой жест правильно поймут. Уже через минуту он с жадностью смог осушить полный стакан воды, который детектив с величайшей осторожностью вложил ему в руку. Эсперу хотелось съязвить, что не стоит при этом поддерживать его за локоть, но вряд ли Осаму научился читать по губам. Решив проверить кое-что, Чуя подбросил стакан вверх, удерживая его с помощью гравитации. Тут же он почувствовал покалывающее прикосновение от Исповеди Дазая, которого такая спонтанная проверка явно не устраивала.       Понимая, что по крайней мере смог сохранить свою способность, Накахара тяжело вздохнул. Он на ощупь нашел слева тумбочку. Осаму сразу догадался, что стук означает буквы:       – Будем. Общаться. Так.

***

      – Как он? – рядом с Дазаем на скамейку сел Ацуши.       Детектив посмотрел на коллегу отрешенно, совершенно не зная, как ответить на этот вопрос. Подробно рассказывать о том, что происходило, совершенно не хотелось. Находясь большую часть времени с Чуей, Дазай понимал, что разговаривать должно было быть ему в радость (хотя по-настоящему открывать рот становилось уже чем-то далеким, ведь он привык к разговорам с Чуей с вечным стуком морзянки).       – Он изменился. Сильно.       – Его можно понять. Когда у меня пропал голос, я тоже столкнулся со сложностями в коммуникации... – Ацуши совершенно не замечал, каким тяжелым взглядом его одарил Дазай.       Настоящий разговор быстро утомил детектива. Он отправился домой, ссылаясь на то, что нужно успеть съездить по магазинам. К его ранним и спонтанным уходам в агентстве все относились с пониманием, воспринимая их как должное.       Мысленно Осаму снова вернулся к своему напарнику – хотя вряд ли уместно было его так сейчас называть. В тот день на заброшенном складе он увидел что-то невероятное. Главное потрясение у Дазая вызвал сам Конфуций: эспер оказался старым и довольно жутким. Перед смертью он коснулся своей рукой головы Чуи, отчего появилось странное голубое свечение. В том, что тот использовал свою способность, сомнений не оставалось.       Но, когда Накахара пытался себя убить, детектив совершенно ничего не понял. На какой-то момент ему показалось, что с ним не человек, а настоящая стена, с которой невозможно связаться. Это было страшно, но ещё больше выбивали из колеи беззвучные кровавые слёзы.       Чуя никогда не плакал.       Когда тот потерял сознание, Дазай легко отнес его до машины, словно тот ничего не весил. Всю дорогу он не выпускал Накахару из рук, испытывая странное ощущение дежа вю и осознавая, что впереди их обоих ждут очень серьезные испытания.       Марко после «правильного выстрела» благополучно спасли в агентстве. Детектив не мог присутствовать на допросе, потому как боялся отходить от Чуи. Единственное, что удалось узнать – способность Конфуция была необратима.       В этот раз Чуя пребывал в забытье почти два дня. За это время Осаму даже разрешил Ёсано осмотреть его, но та лишь покачала головой и сказала, что пациент совершено здоров. Просто восстанавливает силы.       Первые сложности начались тогда, когда Дазай вернулся в агентство, понимая через пару дней, что его постоянное присутствие только все портит...       В Чуе появилось что-то животное. Утратив слух и голос, Накахара плохо спал, мало ел, много курил и абсолютно не желал разговаривать о том, что случилось. Он погрузился в себя настолько глубоко, что иногда даже не реагировал на внешние раздражители – словно не замечал прикосновения к плечу, осторожный вопрос на запястье. Когда Дазай пытался ободряюще его обнять или коснуться волос, Чуя от него шарахался как от чумного.       Они стали совершенно чужими людьми друг для друга. Даже перед сном Накахара постоянно отодвигался на самый край кровати, словно присутствие Дазая рядом ему стало чуждо.       Но часть дня он привычно тратил на физические упражнения. Это стало единственной ниточкой, связывавшей прежнего Чую и того озлобленного зверя, которым он стал. Правда при этом эспер изводил себя так, что Дазаю становилось страшно. Костяшки пальцев Накахары были вечно разбиты и наверняка сильно болели, но он не воспринимал просьбы остановиться и яростно сопротивлялся. Как-то раз между ними завязалась вполне серьёзная драка, в процессе которой Чуя словно забыл о том, что перед ним был Дазай: четкие и быстрые удары было тяжело отразить – в действиях Накахары появилась странная непредсказуемость. Прервал его детектив коротким ударом в скулу и долгим поцелуем окровавленных губ (всё-таки ему перед этим сильно досталось).       Те редкие моменты, когда Осаму наблюдал за Чуей по утрам, стали для него единственной возможностью радоваться каждому дню. Он искренне не понимал, почему тот не желал поделиться с ним своими страхами и переживаниями, почему отталкивал и не принимал заботу, без которой ему становилось только хуже.       Потому Осаму прекрасно помнил переломный момент, когда все изменилось. Через пару недель после смерти Конфуция Чуя во время ужина вдруг вцепился в его ладонь с отчаянной силой, застучав по столу фразу, от которой детектив почувствовал себя словно мешком по голове ударенным:       – Я тебя хочу.       – Ты серьёзно? – с нервозностью он стал стучать по подставленной ладони Накахары.       – Устал от пустоты, – долгая пауза, во время которой на лице эспера появилась странное выражение, отдалённо напоминающее улыбку. – Я могу только чувствовать.       Осаму в мельчайших деталях помнил этот первый раз. Как они отправились в спальню, неспешно стягивая друг с друга одежду. Как Чуя неслышно что-то говорил, отказываясь объяснить посредством морзянки в чем дело. Дазай не умел читать по губам, но отчего-то догадывался, что это беззвучные признания в чувствах.       Желание было обоюдным, но разным. Боясь причинить боль, Дазай стремился быть нежным. Накахара хотел чувствовать, компенсируя отсутствие всех важных для него звуков, стонов и взглядов исключительно тактильно. Отросшие ногти впивались в спину детектива до кровавых борозд, поцелуи в шею перерастали в жадные укусы. В какой-то момент Чуя и вовсе повалил любовника на лопатки, двигаясь быстро и жадно, показывая, как нужно касаться его. И впервые за долгое время Дазай услышал звук – настоящий стон, сорвавшийся с губ рыжеволосого в момент оргазма. Ему даже сначала подумалось, что это иллюзия. Он тут же пальцами принялся стучать по обнажённому бедру Накахары: «Я слышал твой стон».       Тот опустил голову вниз и перевёл на него взгляд слепых глаз, с какой-то сумасшедшей усмешкой застучал по тумбочке рядом:       «Знаю».       Дазай всю ночь пролежал без сна, наблюдая за умиротворенным лицом Накахары. Впервые за долгое время он стал отдаленно напоминать прежнего себя.       Утром Чуя отказался ему объяснять, что произошло на самом деле. Но все изменилось – эспер стал спокойнее. Он позволял лежать с ним в обнимку, утыкаясь носом в медные волосы, целоваться упоительно долго перед работой. Накахара даже дал постричь свои ногти, которые представляли серьёзную угрозу для детектива и собственно для их обладателя, который чувствовал, как они стали впиваться в ладонь. Их совместная жизнь постепенно стала спокойной и размеренной. Чуя начал привыкать к собственному состоянию, понимая, что нужно продолжать жить дальше даже...       Если не ради себя, то хотя бы ради Осаму.       И однажды среди ночи Дазай услышал собственное имя, сказанное громко и хрипло. От этого кровь застывала в жилах, словно это был зов с того света. Чуя спал, хмурясь из-за очередного кошмара. Поправив его одеяло, Осаму ушел на кухню, где долго размышлял над случившимся.       Именно в тот момент к Дазаю наконец-то пришло осознание, что чужая способность может быть обратима.