hold (someone) closely

Тамаки девять, и Мирио по-прежнему его лучший друг. Отца повышают на работе, и однажды за завтраком он интересуется у Тамаки, нравится ли ему их нынешний дом. По правде говоря, Тамаки вовсе не прочь переехать куда-нибудь поближе к западному району, где живут Тогаты, но это дальше от школы, да и здешние соседи его устраивают. С Мирио он и так видится каждый день. Поэтому он только кивает, запивая свою овсянку шипучкой из витамина С. Ему бывает пусто на двадцати квадратах своей комнаты, но когда Мирио наводняет его дом после уроков, мало места даже пыли, даже тишине, такой он шумный и заполошный. Жизнь Тамаки потихоньку разгоняется, сменяется калейдоскопом из домашки и любимых комедий Мирио, прогулок с его родителями по торговым центрам и совместных вечеров в раменной, от рассвета до заката с Мирио, всегда вместе, не разлей вода и каждая минута порознь в тягость. Он интуитивно в курсе природы взаимоотношений альф и омег, потому что вокруг него живой и юный мир, и у него есть глаза, и уши, и отменная перцепция, но он также знает не понаслышке, что альфы и омеги могут просто дружить — у него перед глазами неплохой пример отца и госпожи Хикари, да полно подобных им. И ему нормально, что Мирио в открытую оберегает его, и сам он заклеивает Мирио разбитые коленки и помогает спрятать от госпожи Хикари вдрызг заляпанные травищей футболки, делится с ним своими, будто ее так просто обвести вокруг пальца. Иногда прокатывает, но чаще всего она выкручивает Мирио ухо прям при посетителях, отвешивает и Тамаки подзатыльник за компанию — это ни разу не легонько, а вполне себе внушительно, уверенно и собственнически, именно так, как он всегда хотел, чтобы мама отвешивала ему люлей. От этого у него щеки горят огнем, и в груди все натянутое и пульсирующее от желания мурчать, и он чувствует себя нормальным мальчиком, не сиротой и не изгоем, а как все. И тайком госпожа Хикари приглаживает его растрепанные патлы на затылке, выгоняет их из зала на второй этаж, вручив по рамену. Тамаки готов целиком нырнуть в кокосовое море и на весь мир завопить, как сильно любит Тогату Хикари-сан. Мирио нравится ему совсем по-другому. Это что-то пылкое и горячее, расцветающее и пряное, что-то греющее ему душу и заставляющее его смеяться — Мирио дурачится на уроках специально, лишь бы Тамаки глупо улыбался и тупил в ответ на замечания сэнсэя, Мирио заступается за него на улице, даже когда его вообще не надо защищать, Мирио просто такой Мирио, что у Тамаки порой мураши с изнанки локтей и полное недоумение, как же он жил раньше в Токио и не испытывал и половины того, что в нем вызывают Тогаты. Альфий запах Мирио ассоциируется у него с домом, и с каждым днем они проводят все больше времени вдвоем, и Мирио всегда на шаг впереди него, Мирио полных десять, когда вслед за дождями и июльской жарой наступают каникулы. Втихаря вместо чтения на лето они облазят окрестности, наизусть запоминают расположения более-менее заброшенных местечек и невероятно таинственных плавучих мостов, и Мирио внаглую отлынивает от своих обязанностей в раменной, уволакивает Тамаки в небольшой подлесок у реки. Показывает ему, откуда однажды упал и где чуть не захлебнулся, и все утро они швыряют камушки по ровной водной глади, бродят по берегу, взявшись за руки. Тамаки не прочь изваляться в песке и немножко подпечься в отражении солнечных луж. Возвращаться до ужина ему тоже не охота. В обед парит, и они уходят глубже в рощу, где чуть прохладнее и влажные капли по мху. Мирио вырывается вперед, обдирает листочки с кленов и смешно визжит при виде пушистых гусеничек на ветках — Тамаки спешит спасти его от страшных зверей, не может сдержать хиханьки. Это так в стиле Мирио, что у Тамаки приливные волны внутри и все розовое, — бояться не для альф, слабость это не их история, но Мирио такой свободный от стереотипов, такой самобытный и легкий на подъем, не похож на мальчиков-альф из их класса, потому что госпожа Хикари растила его не как альфу, а как человека. Открытого, искреннего. Себе под стать. Поэтому у Тамаки нет шансов. Глупое железобетонное сердце его вибрирует и расширяется, потихоньку заполняет всю грудную клетку, живот, голову, дальше и дальше, пока ничего не останется. Бесконечность — не предел, трезвых мыслей тоже негусто. Тамаки ничего не предпринимает с данным явлением. Они оставляют за собой след из красных ягодок, чтобы вернуться в духе Гензеля и Гретель, и падают в слежавшуюся листву под дубами где-то среди теней. Мирио спорит, что ни за что не заснет, отрубается первым. Тамаки тыкается носом в его лопатки и тоже закрывает глаза. Он просыпается от необычного ощущения, словно ему снится прошлое или будущее, — в настоящем они хорошо так продрыхли и наверняка огребут сполна по возвращении, и тоже только-только очнувшийся Мирио рядом моргает вразнобой и масляно взирает на него из-под полуопущенных век. Внезапно Тамаки оказывается под ним в прелых листьях — все еще вялый со сна, но в состоянии удивиться и инстинктивно заурчать, стоит Мирио улечься на него и ныкнуться в сгиб его шеи. Это приятная тяжесть, это свое, и у Тамаки мелкие разряды пляшут по кончикам пальцев, и Мирио размеренно дышит так, что у Тамаки прядки челки разлетаются по лбу. Внезапно он думает о том, смогут ли они так же прикасаться друг к другу и засыпать в обнимку, когда вырастут, и что с ним будет, если повзрослевший Мирио однажды влюбится и забудет его. Тамаки проклинает свое воображение, но картинка буквально встает перед его глазами — Мирио с фирменной лыбой в пол-лица, рядом с ним его омега — то ли девушка, то ли парень, то ли и девушка, и парень сразу, словно через пленку размытый силуэт. Кто-то за руку с Мирио, с его запахом по коже, с его аккуратной меткой на шее — про метки Тамаки тоже наслышан от одноклассников. У его отца есть такая, и у госпожи Тогаты на левом плече, он видел следы зубов. Почему-то его берет истовая злоба от одного лишь предположения, что какой-нибудь или какая-нибудь омега когда-нибудь окажутся под Мирио. На Тамакином законном месте, если что. От подобного расклада губы его поджимаются против его воли, клыки становятся острее, и он давит в глотке взрослый утробный рык. Решительно и крепко смыкает руки на спине Мирио, с облегчением отмечает, что ничего такого не произошло, что пока они не выросли, и Мирио никому не принадлежит, а сопит ему в яремную впадину. Солнце еще высоко. — Плохой сон, — бубнит Мирио, почесывая о него нос. Тамаки примерно то и подумал, потому что Мирио по утрам всегда суперприставучий, и всякий раз на совместных ночевках Тамаки обнаруживает его под одеялом возле себя, да и сам порой залазит к нему в скомкавшееся тепло. Мирио пахнет просто чудо как хорошо, от светлого пушка у линии роста волос до пятен ягодного сока по подолу футболки, и Тамаки крепче его обнимает, не возражает, когда Мирио поддевает его под плечи и тоже жмется ближе, постепенно проваливается с ним глубже под листья. С кошмарами Тамаки тоже на «ты». Недолго он вспоминает и свои тяжелые сны, где он умирает, лежит вместо матери на облаке льда, а у нее лицо отца, и она наклоняется к нему через водопад иссиня-черных волос и зовет его своим именем. Цубаки, Цубаки. Все, что у него осталось. Даже во сне он ненавидит камелии. Остальные сны — вариации несчастий и его упущенных возможностей, о которых он не жалеет, но чувствует себя состарившимся в девять лет, и иногда он просыпается с молчаливым призраком матери у изголовья кровати — это вообще не страшно, ни капли, совсем не так, как показывают в хоррорах и триллерах про паранормальное. Она лишь мерещится ему в складках темных штор, чудится в ладном пении ветра за окном, потому что он скучает по ней неописуемо сильно, часто пересматривает старые семейные фото в альбоме, делает себе больно, потом очень больно, но все равно улыбается сквозь горечь. Почти ничего про нее не помнит, но «Цубаки» для него как молитва, застарелый шрам от укуса на шее отца — благословение с небес. С его любимого выцветшего фото на него смотрит двадцатилетняя Цубаки на скамейке в парке, еще не его мать, но уже официальная пара его отца, уже госпожа Амаджики. Его ангел-хранитель, блики цвета индиго в его волосах, его белоснежная кожа, серые глаза. И он готов поклясться, что его целуют во сне — в лоб, в челку, в ухо. И прохладные пальцы затирают следы от подушки по его щекам. И он не плачет, и он спокоен, потому что это только в фильмах призраки пугающие и полуистлевшие. В реальности же больше похоже на отголоски фейерверков, на дым от свечи, на ровное дыхание перед тем, как вот-вот заснешь. Тамаки уверен, что его призрак возвращается по любви. Он живет с ней каждый день, испытывает ее постоянно. Он всерьез полагает, что может снова так задремать, если они не будут шевелиться, но Мирио ерзает на нем, плющит щеку о его грудь — пару раз Тамаки вздрагивает от фантомного ощущения царапки, и Мирио зачем-то тщательно обнюхивает его шею, фыркает, сдувая веточки, прилипшие к его соленой коже. Тамаки машинально расставляет ноги шире. Мирио наконец замирает, напрягается всем телом, стоит ему упереться меж его бедер. — Тамаки, — тихо скулит он, но Тамаки и без него знает, однако не в силах выпустить его из захвата. Словно какая-то игра, где он потеряет Мирио, если отпустит, и ему важно именно сейчас прятать лицо в его ключицах, и им обоим неудобно так лежать, и это смущает, и им ведь уже давно не по три года, и такое чувство, будто лес за ними следит, и они впервые одни в таком смысле, впервые Тамаки главнее. Всю сонливость как рукой снимает, потому что Мирио твердый и коротко прихватывает мочку его уха губами. Тамаки словно током бьет. Он рывком сбрасывает Мирио с себя — где столько храбрости наелся, сам щемит его во взрытую от их вошканий затхлость и тоже трется о челюсть Мирио скулой, и они лениво возятся друг на друге, пытаются бороться в шутку и распаляются еще сильнее, и Мирио заканчивает все легко и просто, одним движением. С невесть откуда взявшейся силой вжимается носом в пахучую железу под ухом Тамаки, ойкает вслух, стоит Тамаки длинно лизнуть его подбородок в обратку. Они сидят среди мха и жухлой травы, дышат тяжело, и у Мирио шорты палаткой и глаза почти черные, и они оба вот уже у самой черты, взволнованные и ошарашенные, и у Тамаки какой-то влажный прилив в низу живота, и все пылает, и он, кажется, совершенно сходит с ума от его загустевшего запаха. — Так пахнешь, — хрипит Мирио, чуть поворачивая голову, и Тамаки сглатывает, пробует его с очередным мазком под углом челюсти. — Т-ты, ты… — Ты тоже, — это не его голос, Тамаки себя не узнает. В нем натыкаются друг на друга и поднимаются на поверхность совершенно не знакомые ему позывы, и некстати до него докатывается, что он вообще-то тоже омега и тоже имеет кое-какую власть над Мирио, и что ему вовсе не обязательно всегда и во всем подчиняться Мирио. И что за роль омеги возле Мирио он вполне себе может бороться, если потребуется, и разносить соперников и соперниц в ничто с помощью своего странного боевого квирка и гневом стаи демонов за пазухой. Это такая обычная и обескураживающая правда, и Тамаки тоже вдыхает Мирио как следует, тоже низко стонет от электричества по позвоночнику и плотного спазма в паху. Ему вдруг охота примерить этот запах на себя. — Хочу пахнуть как ты, — немедленно озвучивает он свои мысли, и Мирио выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок от его прямолинейности. У него алый румянец ползет сквозь свежий слой загара, и он облизывает губы, открывает Тамаки шею. Тамаки не колеблется. Его никто этому не учил, но он откуда-то осведомлен, что если от души обтереться о Мирио, то от него за километр будет нести альфой, а Мирио с головы до пят пропахнет им — его, только его, больше ничей. После они встают, красные и застыдившиеся, ничего друг другу не говорят, и у Тамаки перед взором все немного кружится, пока они пробираются сквозь заросли аукубы и шугают птиц со стелющихся по земле веток. Ему не хватает смелости посмотреть на Мирио, Мирио тоже не берет его за запястье. Возвращаются по домам тоже раздельно. Тамаки затылком ощущает его долгий взгляд. — Папа! — Первое, что он кричит с порога, расшвыривая кеды под гэнканом. — Мы с Мирио, мы это… Понюхались! Отец что-то роняет на кухне, выбегает будто бы растерянным. Тамаки охватывает каким-то священным ужасом — он сам не знает, что только что ляпнул, не понимает, а вдруг это плохо или очень плохо, а вдруг они натворили что-то непоправимое и теперь их разлучат. Вдруг так нельзя было. Вдруг он инициировал что-то непозволительное, и из-за него Мирио пострадает. Чутье подсказывает ему, что в таком случае он сам пострадает куда сильнее. — Вы что? — Отец старается говорить спокойно, но прищуривается, и у него в тоне просвечивает паника — он резко садится на корточки перед Тамаки, хоть Тамаки уже достаточно высокий, чтоб общаться с взрослыми, приподняв голову. Он шмыгает носом и прячет взор, поводит плечом, стоит отцу чуть дотронуться до него. От него так очевидно и знатно на всю прихожку пахнет Мирио — альфой, напоминает он себе, что отец аж пугается. — Сынок, ты в порядке? Все хорошо? — Отец пытается его приобнять, но Тамаки сам тянется к нему и бодает его лбом в надежде, что все станет как прежде и это выветрится, и он снова будет под защитой отца и маленькой отметины от укуса на его горле, но легче не наступает. По правде говоря, все более чем хорошо, все классно, и он никогда не чувствовал себя лучше чем сейчас, и это ничерта не помогает. К нему не возвращается покровительственный альфий запах его отца, даже когда отец приглаживает его взъерошенные волосы, набитые листьями, даже когда осторожно вкруговую проверяет его шею на наличие метки. Ничего не обнаруживает и красноречиво выдыхает. — Пап, что я сделал? Это очень плохо, да? Мы с Мирио не сможем видеться? Так нельзя, потому что я омега, а он альфа? Вы запретите нам гулять? А госпожа Хикари, она на меня рассердится? Что мне делать? — Он тараторит так быстро, что у него заплетается язык, и отец силится его успокоить, но сам мелко трясется по какой-то причине, и они поступают, как и шесть лет назад, как всегда работало. Сидят вдвоем в полной тишине у гэнкана и слушают, как где-то вдалеке ничего не становится проще. — Тамаки, — наконец отец отмирает, убирает руку с его плеч — Тамаки немного утихомиривается, но не ждет ничего утешительного. — Если с тобой все нормально, то ничего критичного. Да, вы разного гендера. Альфа и омега. Но ты не сделал ничего, что стоило бы переживаний. — Со мной все нормально, — мямлит Тамаки, чисто чтоб самого себя убедить. Это правда, и отец поправляет сползшие с переносицы очки, кивает ему, возвращаясь в свою обыденную невозмутимую ауру. Все впрямь понемногу приходит в норму. — Никто вам ничего не запретит, и я уверен, госпожа Хикари тоже не рассердится на тебя, — отец вновь звучит деликатно и сдержанно, и Тамаки верит и немного расслабляется. Если отец так говорит, значит, все действительно не страшно. Отец всегда его комфортит. — Иди ешь и мойся, вечером поговорим. И молодец, что сам сказал, — напоследок отец клюет его в темя, встает, уходит к себе. Конечно, Тамаки мог бы и промолчать, но такое шило ни за что в мешке не утаить — из-за него у них дома теперь пахнет так, словно кто-то разлил духи с цветочным ароматом платьев госпожи Хикари. Или зажег свечку со вкусом «Тогата Мирио». Лимитированный выпуск только для Тамаки. В ванной он запихивает шорты с футболкой в машинку, стягивает трусы до колен и две секунды пялится на себя — он мокрый насквозь, между ног скользко от смазки и белье в пахучих пятнах, и такое с ним впервые, и ему так стыдно и так непривычно, и он зачем-то вспоминает, как горячо Мирио терся о него носом, отвердевший в паху и точно так же потерявший разум, и по бедру его стекает липкое. Тамаки трогает себя неуверенно, разглядывает блестящие от смазки пальцы. Это из-за Мирио все. Он запускает машинку на максимальные два часа, залазит под душ и сдавленно рычит в ладони, намывается всем что видит на полочке, отчаянно пытается отскрести запах от кожи. Ни ментол, ни фрукты его не перебивают. Из ванной Тамаки вываливается спустя час, весь мацерированный и задолбавшийся шоркаться. Отец, по всей видимости, так и не собирается его ругать, только есть заставляет. Вечером Тамаки как на иголках, сидит над заданной по списку литературы книжкой до отупения и придумывает, что ж скажет Мирио при встрече. Ничего дельного в его подсохшую пустую головешку не лезет, и он больше не притворяется, что читает, просто лежит ничком, пока отец не поднимается за ним на второй этаж. Тут его чуть не разбивает припадок. — Сынок, — вполголоса зовет его отец — дверь приоткрыта, но он не заглядывает, стоит в полумраке коридора, и Тамаки настораживается сильнее. — Госпожа Хикари с Мирио приехали. Спустись, пожалуйста, в гостиную. Он подскакивает на кровати выпрыгнувшим перочинным ножиком, не дает участившемуся пульсу перерасти в приступ настоящей тревоги и вовремя берет себя в руки. Не может даже предположить, что ему скажут и зачем они здесь, но запереться тут и не выходить тоже не катит, ибо ему жутко интересно и хочется посмотреть на Мирио — как он там, до сих пор пахнет ли как Тамаки и вообще какая у госпожи Хикари реакция. Поэтому он собирает волю в кулак, соскребает свою ситуативную храбрость со стенок. Застегивает кигуруми под горло и спускается по лестнице по ступеньке в секунду. Да, все как он и думал. Мирио пахнет им так же чисто и ярко, даже отсюда слышно. Он сидит в гостиной на диване, причесанный и смущенный, держит руки на коленях и не поднимает голову даже при виде Тамаки в проеме арки — госпожа Хикари с отцом беседуют на креслах напротив, спокойные и самую малость громкие. Тамаки вовсю хочется сесть рядом с Мирио и взять его руку в свою, но он так и стоит столбом на пороге. Госпожа Хикари улыбается ему по обыкновению тепло. — Привет, Тамаки-чан, — щебечет она как ни в чем не бывало, но Тамаки-то готовился отнюдь не к беспечному выражению ее. Никто не мечет в него молнии, когда он этого заслуживает. Ну, по его мнению. Мирио тоже выглядит так, будто ожидает криков и битья посуды с минуты на минуту. — Да уймитесь вы оба, все хорошо же, — Тамакин отец разливает зеленый чай на четверых, знаком уговаривает Тамаки приземлиться уже куда-нибудь и не тормозить с вопросительным знаком над головой. — Кое-что с вами обсудим, только и всего. Нечего сидеть с такими угрюмыми лицами. Тамаки опускается на диван куда ближе к Мирио, чем изначально хотел — аккурат в середину, и Мирио вроде бы даже забивается от него в угол, вцепляясь в подушку как в единственную спасительницу. Он тоже помытый и переодетый, сбитый с толку и не знает, как себя вести. От них ничего не требуется, только слушать и не перебивать, но Тамаки нервничает. Никогда еще не было так мучительно находиться возле Мирио и сознательно лишать себя возможности коснуться его. Но, как и обещал отец, ничего непоправимого и критичного не случается — он и госпожа Хикари попросту в унисон рассказывают им о гендерных различиях альф и омег и о том, как им себя вести в дальнейшем. В принципе, Тамаки и без них было известно, откуда берутся дети, — что-то слышал от старших ребят-омег в школе, на что-то натыкался в библиотечных брошюрах про репродуктивную систему и вторичные половые признаки. Краткий курс проблемы пестиков и тычинок для него, разумеется, словно дремучий лес, но отец объясняет все максимально этично и доступно, и госпожа Хикари подхватывает его там, где он спотыкается, — Тамаки прежде не знал значения слов «мейт» и «гон». Курс полового просвещения и валеологии начнется только с пятого класса, и что-то подсказывает ему, что его пубертат рановато вдарил ему в висок. Мирио безнадежно краснеет всеми оттенками румянца и, наверное, думает о том же. — Ну, как-то так, — подытоживает госпожа Хикари, заковыристо обозначив такое пространное понятие как «течка». — Еще раз — мы вас не ругаем и не сердимся. Это просто вам экскурс, чтоб вы не пугались и осознанно реагировали. Никто вас не разлучит, можете дружить как прежде, только думайте до того, как что-либо сделать. А не после. Мирио, услышал? — Мхм, — Мирио наконец поднимает на мать синий взгляд, и рука его соскальзывает с колена на диван. У Тамаки мелькает идея невзначай накрыть его ладонь своей. — Тамаки, все ясно? — Госпожа Хикари настаивает молча до тех пор, пока Тамаки не отвечает ей устно — за это он обожает ее особенно сильно. Она разговаривает с ним точно так же по-взрослому и отрывисто, четко и требовательно, словно он тоже ее родной сын, и ей настолько не все равно, что она взваливает на себя ответственность за его действия с пущим рвением. Когда другая омега просто переложила бы все на его отца-одиночку. Когда другая чужая мать просто спихнула бы его проблемы на его родную покойную. — Я понял, — уверяет ее Тамаки, и этого ей достаточно. Она просит его о разговоре наедине перед их отъездом, подливает ему чай, подбадривает его жестом, чтоб он вырубил тупняк и взял уже Мирио полноценно за руку, а не тыкал его мизинцем в казанки, жалко сутулясь на своем месте. Мирио горячий. Они моментально переплетаются пальцами. — Смотрите, а мы пошли ужин выдумывать, — отец выходит в YouTube с телевизора и включает им какой-то образовательный видос со строением гендеров, а сам уносит посуду на кухню и точно так же велит Мирио остаться на беседу после. Тамаки считает, что о таком с Мирио должен разговаривать его собственный отец, господин Тогата, но это справедливо — с Тамаки некому поговорить, кроме госпожи Хикари. В конце концов, она тоже омега и понимает его гораздо лучше. Она берется за работу его матери, словно это и не работа вовсе, а ее прямая обязанность. Ну, ролик и впрямь оказывается полезным. Тамаки узнает, как устроен внутри и чем еще отличается от омег женского пола, кроме груди и плавной фигуры. Ему даже интересна схема строения наружных половых органов, потому что он никогда не разглядывал себя внизу, не знал, что у девочек нет члена, а у него есть все и сразу, и это не плохо, просто он другой, но ничем не хуже. Куда больший интерес у него вызывает репродуктивный аппарат альф — тот самый узел на картинке впечатляет его, и он сознает, почему отец с госпожой Хикари вообще решили просветить их в таком вопросе в их вполне еще детском возрасте. Мозгами-то они, может, еще не выросли, а друг к другу их уже тянет по теперь понятным причинам, и куда лучше им узнать обо всем сейчас как есть от родителей, нежели наслушаться ерунды от сверстников и натворить дел. Познавать опытным путем не всегда приятно, Тамаки сознает на собственной шкуре, последствия могут быть разные. Все равно им придется взрослеть. Все через это проходят, понятно же. Мирио тоже смотрит внимательно и отворачивается только раз, когда на экране заходит речь про мас-тур-ба-ци-ю. Тамаки стремновато догадываться, что не он один сегодня трогал себя в душе. Их оставляют вдвоем, и они все равно не разговаривают. Мирио рассеянно смотрит перед собой и поглаживает его по пальцу подушечкой большого, и они до сих пор держатся за руки и пахнут друг другом, и отец с госпожой Хикари непринужденно разговаривают о делах в раменной на кухне и смеются над чем-то своим. Наверняка обсуждают их, обалдевших от такого потока информации. — Дядя, — обращается Мирио к Тамакиному отцу с гостиной — он тихий, как мышенька, все еще робкий и очаровательно стесняется, и отец выглядывает в арку, слабо улыбается ему, и Тамаки честно не готов к следующей фразе. — Получается, я смогу ухаживать за Тамаки, когда вырасту? Отец коротко хмыкает, оборачивается к хихикающей госпоже Хикари. Улыбка его становится только шире, и он намеренно не смотрит на едва не рухнувшего от шока Тамаки. — Вполне, — за сим отец удаляется. У Тамаки такое чувство, будто над ним жестко прикололись. После совместного ужина отец уводит Мирио в свою комнату на суперважный ультрасекретный разговор как альфа с альфой, и госпожа Хикари манит Тамаки пальцем наверх, хотя он пошел бы за ней на край света и так, без просьб, и недолго она сетует, как мало света в его комнате, перевязывает шторы по-другому и отдает ему распоряжение лучше мыть полы и чаще вытирать пыль с подоконника. Честно говоря, на такой же ультрасекретный омежий разговор не очень похоже, и Тамаки окончательно успокаивается. — Иди сюда, — она совсем не по-взрослому плюхается на кровать и подзывает его к себе, и Тамаки сворачивается клубком у ее ног и невольно включает мурчальник, стоит ей положить его голову на колени и зацеловать его черную макушку. Небо, какие же у нее мягкие руки, думает Тамаки, жмурится от ласки и зажимает полные кулаки ее миди юбки. Госпожа Хикари бережно почесывает его кончиками пальцев, и он чудовищно завидует Мирио за одну эту возможность ежедневно корчиться под такой дозой нефильтрованной материнской любви. Хотя тут как посмотреть — Мирио она досталась по праву рождения, а Тамаки просто так, ни за что. За одно его одинокое существование в маленькой песочнице у парковки торгового центра. — Мальчик мой, — госпожа Хикари воркует еле слышно, но у Тамаки все внутри кипит и пышет нежностью, пока она гладит его по щеке и зачесывает его волосы назад. — Если что, сразу звони мне, я приеду. И не стесняйся, оно все естественно. А, и ничего страшного, если Мирио какое-то время будет тебя сторониться. Он дурак же, ты знаешь. Тамаки знает, но все равно прыскает со смеху, Тамаки тоже дурак с дурацким сердцем, и оно проглядывает сквозь него и делает его зрачки тоже в виде сердечек, стоит ему подумать о Мирио, и о том, что он сказал — при всех, хотя мог попросить разрешения у его отца наедине, чтобы ни мать, ни Тамаки не слышали, однако ж. Мирио собрался за ним ухаживать, вау. Тамаки и впрямь однажды станет его омегой, он, именно он, не кто-то там. Отметины его зубов останутся на Мирио, его Мирио будет звать по имени и ему улыбаться во весь рот. Только ему. Госпожа Хикари словно читает его мысли, несильно щелкает его по лбу. — Эй, нечего строить такой мечтательный вид! Слишком мелкий еще, мозгов как у рыбки! — Она стряхивает его с колен и принимает серьезный вид, и Тамаки как никогда охота слушать дальше то, что она не сказала вслух в гостиной. — Течки, как ты уже знаешь, начнутся нескоро, но будь готов. Это больновато в первый раз, и тебя потянет к нему еще сильнее, но ты ж со всем справишься, верно? То-то же. И помни. Я всегда рядом. Тамаки крепко обнимает ее ноги, отказывается выпускать, даже когда она нарочито жалуется на прилипшую мелочь и игриво треплет его за капюшон кигуруми. Он будет готов, не сегодня и не завтра, но обязательно будет, и она обязательно будет рядом. Тамаки девять, и Мирио по-прежнему его лучший друг, и ничего критичного не произошло, и они будут вместе как раньше, и Мирио намерен официально ухаживать за ним, как только они достигнут определенного возраста. Светлый призрак у изголовья его кровати ласково смотрит на него в ответ, благословляет его ароматом камелий по полу. Тамаки ничуть не страшно.