hold (someone) closely

Тамаки восемнадцать, когда он наконец нащупывает предел терпения своего альфы. Они не поднимали эту тему так давно, что Тамаки уже свыкся с его упертостью и научился обходиться дозволенным, но теперь Мирио раскололся, и это то, что Тамаки давно подозревал. Он сматывает провод от эпилятора в коробку и решительно игнорит его. — Ну Тамаки, — Мирио наблюдает за ним с кровати, чуть приподняв одеяло, — у него там тепло и вообще весьма заманчиво, но Тамаки типа с ним не разговаривает. Так-то они квиты, потому что Тамаки тоже не все ему рассказывает — например, как втихаря сгонял к врачу за рецептом, но ему проще строить из себя недовольного и как будто ничего не понимать. Сегодня у них очная ставка и карты на стол. Мирио нетерпеливо постукивает по подушке пальцами. Тамаки знает, почему Мирио именно сегодня признался, что обещал матери не трогать его до его восемнадцатилетия. Это пускает всю его святую концепцию воздержания к херам и открывает Тамаки истинную причину многолетнего динамо, но он тоже хорош — вчера у него кончилась четвертая пачка противозачаточных, и для Мирио сие серьезные новости. До ссор и ругани пока не дошло, но Мирио явно зол на него. И немножко возбужден. Март в разгаре, и до его весеннего гона осталось чуть меньше суток. — Когда теперь течка? — Мирио принюхивается, но тщетно — Тамаки пахнет ровно и слабо и только им, своим альфой, и течек у него теперь не будет, пока они не захотят зачать ребенка, если вообще захотят. Он обдумывает, как донести это до Мирио с учетом того смехотворного факта, что они оба все еще голимые девственники, решает не пускаться в пространные объяснения. Надо будет — пусть сам гуглит. — Нет овуляции — нет течки, — коротко обозначивает он, вскрывая пятую пачку и демонстративно закидывая розовую таблеточку в рот, тянется за бутылкой воды, чтоб запить. Мирио садится на кровати, бросает на него пытливый взгляд. Кончик брови его подрагивает, и у него такое зыбкое нестабильное состояние, что Тамаки жутко охота хотя бы разочек спровоцировать его на грубость. Он тайно кинкует dirty talk и всяческие непристойности, но Мирио только-только вошел в осознание, что его омега уже взрослый. Тамаки комкает инструкцию из пачки и швыряется в него, словно снежком. — Тамаки, — негромко зовет он, даже не уворачиваясь, и звенящей твердой ноты в его тоне Тамаки достаточно, чтобы тут же подчиниться. Тамаки чует разницу меж «иди сюда» и «быстро в постель, омега». Его не отпускает предчувствие, что завтра Мирио уж точно раз и навсегда поставит его на место. Мирио хочет его пометить. Это тяжелое и явное желание, и оно витает в воздухе, скапливается по полу лужами густого запаха, делает черты лица его острее, голос — грубее и ниже. Обычно перед гоном он вообще не разговорчивый и немного дерганый, и пальпируемое напряжение меж ними в хорошем смысле действует Тамаки на нервы. Он медленно подступает к нему и присаживается на кровать, чтоб его тут же схватили и затащили под одеяло. Он не выпрашивал у Мирио секс аж со времен Хоккайдо, и теперь чаша весов явно склоняется в его сторону — Мирио не спускает его с колен в гостиной, зажимает по углам на большой перемене, ощутимо прихватывая его загривок зубами и запуская руки под рубашку. Это то же соревнование, гонка на выносливость — Тамаки поддается охотно и не отстает, иногда скалится, иногда громко стонет ему в рот, напоказ глотает перед ним контрацептивы, и теперь черед Мирио уламывать его и решать проблемы, как взрослые люди — в спальне и без одежды. Раньше в такие моменты Мирио смотрел на него немигающе и порой стеснялся, одергивал себя и тормозил естественный инстинкт задолбить его до ахегао, а теперь рычит, подминая его под себя на кровати, и даже не скрывает намерение прокатить его на узле пару-тройку раз. Тамаки в каком-то смысле хочется отомстить ему за все эти годы дрочки в кулак и еще обидно, что столько тянули, — Бакуго вон чуть ли не сразу надкусал Киришиму, а они с Мирио уже сто лет живут гражданским браком, алло. Теперь он специально изворачивается и прячет от Мирио шею. — Ну ты, — глухо ворчит Мирио, оттягивая его голову за волосы, и это именно то, о чем Тамаки фетишировал фонтанами и отнюдь не тайно мечтал все годы их псевдосексуальных отношений. Он разводит ноги шире под ним, чтоб Мирио горячо ткнулся ему меж бедер и придавил его всем весом, и на этой грани они балансируют уже так долго, что Тамаки перестал различать игру и настоящую доминацию Мирио. Мирио на самом деле может сделать с ним очень-очень много всего, все о чем он пожелает, стоит ему лишь попросить. Но он больше не торопится с желаниями. Мирио не сводит с него пристальный взгляд, пока он не подчиняется. Растянутая футболка его взлетает в воздух вслед боксерам Мирио, и у Мирио потихоньку уезжает крыша — они целуются с таким пылом, будто впервые дорвались друг до друга, будто вот прям сейчас или никогда, и у Тамаки колени желейные и голова кругом от жара его тела, и Мирио шибко и не спрашивает его, просто поддевает его под задницу с вполне простой целью стащить с него шорты. Тамаки вроде не сопротивляется, а потом его враз отпускает дурман альфьих чар Мирио — да, утро-то само по себе прекрасное, и он на таблетках, и почему бы уже наконец-то и нет, но они все еще в общаге, а Мирио бывает громким. И если он еще и пометит Тамаки, им придется запереться в зашторенной Тамакиной комнате как минимум на все выходные, а кормить их здесь некому. Вдобавок у Мирио вот-вот начнется гон, и переживать его вне дома — затея из разряда «ну такое». Тамаки кое-как уговаривает себя потерпеть буквально еще один день. — Я больше не могу, — честно признается Мирио, задыхаясь и подхватывая его под колено. Тамаки быстро спихивает его с себя, хоть это и трудно во всех смыслах. — Завтра, — он приземляет палец ему на губы и тут же тянется поцеловать его, и Мирио недовольно ворчит, пуская вибрацию по его языку. У него стоит так сильно, что он аж ойкает от боли, стоит Тамаки осторожно взять его за член. Он уже невозможно горячий, лихорадочно чувствительный, и каждое Тамакино прикосновение отзывается у него дрожью, и Тамаки сталкивает одеяло на пол, удобнее устраиваясь у него в ногах. Мирио закрывает лицо предплечьем, закусывает его футболку, чтоб не орать. Челку Тамаки убирает назад под маску для сна. Мирио прерывисто выдыхает, стоит Тамаки расчехлить свой радужный пояс по горловому минету, и снова они не разговаривают — незачем. Даже в таком получеловеческом состоянии Мирио сам все прекрасно знает — и про его кинки, и про упрямство, и про то, какой он мокрый от всей этой возни и NC-признаний. Мирио приподнимает его за плечи и поворачивает чуть боком на коленях, чтоб неторопливо фингерить его и не мешать сосать. Вообще-то Тамаки всегда мечтал, чтоб Мирио взял его прям на берегу того горного озера, но с тех пор они ни разу не были на Хоккайдо, и времени на Тамакины прихоти у них нет. Даже после оргазма у Мирио не спадает узел. Тамаки слизывает семя с пальцев и смотрит на него зачарованно. — Приезжай пораньше, — просит Мирио внизу у выхода, когда они стоят в обнимку и Тамаки типа его провожает. Тамакину футболку он взял с собой в рюкзак, и Тамаки в курсе, что больше никогда ее не увидит, — он сам в желто-бирюзовом худи Мирио и отказывается вылазить из-под капюшона, даже когда девчата неосмотрительно окликают его с кухонной зоны. Коя тут же шикает на них, чтоб не лезли, и Мирио жмет его к себе крепче. Тамаки вэри непросто отпускать его домой. — Эй, трусишка-чан, — Хадо кидает ему анпан в целлофанке, подманивает к себе на диван. Тамаки малость приунывает спустя всего 0.000001 секунды после ухода Мирио, но все равно еле заметно улыбается ей. От него все еще пахнет спермой и гоном, и Хадо специально придвигается к нему, беспалевно обнюхивает и пока что не задает вопросов. Тамаки с завистью разглядывает аккуратную метку на ее запястье. Весь день ему нечего делать — девочки от греха подальше разбегаются от него в разные стороны, и одна лишь Хадо ходит за ним хвостом и выносит ему мозги. Тамаки проводит с ней часа два до обеда, кое-как сбегает из ее заставленной цветами комнаты на втором этаже — Киришима вызванивает его на полпути обратно и напоминает про вчерашний уговор. Тамаки обещал отдать ему все горы шпор и конспектов, накопленных за три года, ибо они-то выпускаются через две недели и уже сдали все экзамены, а у перваков годовые аттестации начинаются с понедельника. Тамаки туже завязывает шнурки на худи и типа инкогнито плетется к ним в общагу с мешком макулатуры за плечами. — Сэнпай! — Сияет Киришима с порога, заводя торчащую прядку за ухо. Он тоже в Бакугиных шмотках и по привычке тянется к Тамаки, чтоб приобнять или хотя б за руку потрогать. Бакуго на его кровати коротко кивает Тамаки и дальше ныряет в завалы раскрытых учебников вокруг. Тамаки становится дурно от одного вида интегральной вязи со страниц. Спрашивать, чем они занимаются и как у них дела, Тамаки кажется пиздосски тупой затеей, поэтому он молча сваливает старые тетрадки и полоски распечаток в кучу на полу и разворачивается, готовый тикать, но Киришима уговаривает его остаться. Весенняя течка у Киришимы кончилась буквально позавчера, и на его счастливую отдохнувшую мордашку можно залипнуть надолго — по скулам разливается свежий румянец, шея вся в пластырях и маленьких царапинках, походка пружинит. Тамаки уверен, что он пел бы диснеевские саундтреки не замолкая и привлекал бы своим потрясающим запахом птичек и мелкую лесную живность, если б Бакуго не зыркал на него властно и не заставлял зубрить. Про покорность своему альфе и прочую необязательную лабуду Киришима тоже нахватался у Тамаки, но че-т пока не применяет на практике. — Ты, ебанушка, — Бакуго цокает нарочито громко, закатывает глаза, стоит Киришиме еще раз проигнорить его и вторгнуться в Тамакино личное пространство. Наблюдать за ними Тамаки интереснее, чем National Geographic и Discovery вместе взятые, и он изо всех сил сдерживает улыбку — Бакуго пытается шлепнуть Киришиму по бедру и в процессе почти наворачивается с кровати вниз головой. Огнестойкость Киришимы так и вовсе вызывает у него восхищение. В конце концов кирибаку припахивают его сортировать шпаргалки по предметам, а сами немножко шумят и все ж договариваются на сегодня завязать с матаном, а то у Бакуго уже формулы из ушей лезут, а Киришима зазубрился до такой степени, что путает свои красные вансы и пытается напялить правый на левую. Бакуго отправляет его к автоматам за попить и заодно проветриться, падает ничком в слой методичек на полу и делает снежного ангела. Тамаки почему-то гораздо лучше от их дурковатости — на их фоне он кажется себе не таким уж фриком и вообще адекватным. Относительно. Он чуть откатывается на стуле и бросает на Бакуго взгляд украдкой — за эти полгода они неплохо сдружились и даже сошлись в спарринге пару раз, по выходным стабильно тренят миримаки vs. кирибаку, но Тамаки все ж чутка стремается его. Возможно, потому что Бакуго такой же нелюдимый, как он сам. Или потому что прежде ему было жизненно важно найти общий язык с Киришиминым альфой, а теперь Бакуго вроде как сам по себе его друг. Звучит диковато, ибо то ж Бакуго факин Катсуки, но хотя б правда. У Бакуго на затылке белеет здоровенный след зубов, будто его тяпнул мегалодон. Шрам неровный и выпуклый, но это работа Киришимы, и Тамаки она нравится настолько, что тяжко бороться с соблазном потрогать. Бакуго косится на него с пола одним глазом, и яркие оранжевые искры с его радужки на свету напоминают Тамаки о Мирио. Он глубже сует ладони в кенгурятник худи. — Это больно? — Ни с того ни с сего спрашивает Тамаки. Бакуго приподнимается на локтях и распинывает учебники под кровать. — Охуеешь, — спокойно говорит он. Залом меж его белесых бровей за зиму никуда не делся, но с расслабленным лицом он другой, невозмутимый, домашний, даже одомашненный. Прирученный, что ли, какой-то уютный. С ним понемногу становится комфортно. У Тамаки нет причин не доверять его словам.  — Чё, тебе завтра пиздец? — Бакуго принюхивается и отодвигается от него подальше, садясь. Тамаки знает, что он не переносит запахи других альф, а от него разит гоном Мирио так, что тут все очевидно. Тамаки кивает. Бакуго молча желает ему ни пуха. Из кирибачьей обители ему удается вырваться только к вечеру, и все время до сна он собирается — упаковывает смену белья в сумку, прячет початый стандарт таблеток в карман, шатается по комнате в поисках еще чего нужного и параллельно устраивает уборку, в душе тщательно бреется и намывается во всех местах. Мандраж ему понятен и знаком, вот только Мирио намеренно ему не пишет, иначе он сорвется и прискачет к нему прям ночью, а уговора про такое не было. Ясное дело, он дитя тьмы и вообще ночами ориентируется куда лучше, но это не очень вежливо — у них еще нет своего дома, только планы на съем где-нибудь в районе Эсуха. Тамаки натягивает худи на голое тело и залазит под одеялко с намерением помастурбировать для релакса, когда ему звонит свекровь. — Привет, детка, — непринужденно начинает она, и у Тамаки махом пропадает желание спрашивать. Она знает, что Тамаки пьет противозачаточные, даже советовала ему напоминалки и приложения на телефон, и уличить ее он ни в чем не может, да и не должен — подумаешь, у них с Мирио все это время был заговор против него, теперь-то какая разница. Да и тема такая себе, сильно щепетильная — госпожа Хикари не выдает себя и не сознается. До Тамаки доходит, что ее ничуть не волнуют загоны подобного плана, потому что в них, ну ладно, нет и не было никакого смысла, кроме его фирменного стремления делать наперекор. И навязчивой идеи спровоцировать Мирио. — Мирио там совсем чокнулся без тебя, закрылся и не выходит, — как ни в чем не бывало продолжает она. Тамаки может представить, каково ему в предгонной лихорадке — Мирио всегда сооружает что-то вроде гнезда на футоне и ждет его, нарочно сдерживается и не трогает себя, и завтра Тамаки явно уготован марафон. Он слегка краснеет в темноте. Одно время ему хотелось деликатно выведать у Киришимы, так ли это больно для омеги и прочие тонкости, но он так и не подобрал подходящий момент, да и робости в нем хватило только на единственный визит к гинекологу осенью. Техническая сторона вопроса парила его мало, а теперь вместе с первым позывным тревожности в голову ему лезут глупости и не очень, и только ровный тон госпожи Хикари немного приводит его в чувство. Он не пытается вспомнить, что она только что сказала, даже не переспрашивает. Только садится и прячет нос в воротнике. — Я завтра приеду, — роняет он будто между делом, но это звучит не к месту и вообще по-дурацки. И так же ясно, что все должно случиться в этот гон. Госпожа Хикари никогда не комментирует его неожиданные приступы социальной неловкости, и их с Мирио первый секс — действительно не то, что он мог бы обсуждать без заикания, но с кем еще, как не с ней, кто еще рассказал бы ему про нюансы обращения с альфой в гоне и его собственные скачки эстрогена. Из-под подушки комплексы его кажутся не такими огромными. — Угадай, кто лучшие родители в мире и вот только что уехали на онсэн? — Вдруг говорит она, и на фоне вдруг начинает крутиться стартер их «камри». Отец Мирио, господин Исао, тут же передает ему привет. Тамаки пробивает на смех с такого рояля в кустах, но он хоронит его в рукаве и притворяется удивленным — ну, это они и впрямь славно придумали. А то Тамаки точно стал бы первым в мире, кто засмущался насмерть. — Будьте осторожны. И хорошо отдохните, — он коротко урчит в аффекции, и его наконец-то отпускает стыдное чувство. Чего это он в самом деле. Не маленький уже. — Вернемся через неделю, так что шибко не буяньте, — на этом госпожа Хикари прощается, но Тамаки ее останавливает, потому что неделя это слишком много и вообще не стоило. Весь его лепет она обрывает с лету. — Не хочу причинять неудобства, — шелестит Тамаки ей в трубку. Госпожа Хикари громко цокает языком, чтоб он сразу все понял и замолк. — Тогда позаботься о моем сыне, — интонация у нее такая, будто Мирио маленький и за ним надо присматривать, хотя это Тамаки не помешала бы помощь. Заботиться о Мирио ему предстоит не впервые, но это отнюдь не в тягость и даже наоборот — он помнит, сколько сидел под дверью Мирио, когда они были младше, сколько времени провел на нем верхом, как только выдавалась возможность. Сколько Мирио и госпожа Хикари возились с ним, пока его крыло течкой. Тамаки обещает ей, а сам зажимает рот ладонью в предвкушении. Желудок его делает сальтуху от нервов. Ночью он спит как убитый. Ему снятся чуть зазубренные клыки Мирио и золотистые блики в его волосах, грубые руки повсюду и аномальный жар, и он просыпается резко, будто из сугроба выныривая, — за окном вовсю светает, и Мирио зовет его. Это словно корабельный канат из грудины, почти физическая сила с единственно направленным вектором, и его тянет горячо, влечет прочь. Мирио пользуется зовом нечасто, зато эффективно — типа будильника или щадящего пинка. Номинально Тамаки сова, и растолкать его утром непросто, но сейчас он восстает на автомате, плещется над умывальником и почти сразу прыгает в узкачи, с небывалой резвостью стартует из кампуса в сторону метро. На полпути спринта на него нисходит, что метро еще закрыто, и он чуть сбавляет свой страйдовый темп, перехватывает почтальонку поудобнее и игнорит ветер в лицо. На улице холодно, но он весь полыхает будто течный — даже успевает вспотнуть в помятом худи, двести раз пытается придумать, что сказать и как себя вести. До дома Мирио добирается только часам к восьми. В прихожей еще темно и запах гона стоит такой, что аж клубы витают и хоть топор вешай, — у Тамаки из рук выпадают ключи вместе с сумкой, и он замирает в нерешительности, едва завидев Мирио на кухне. Он пьет прям из фильтра, медленно поворачивается к нему всем телом, рассеивая приглушенное сияние по стенам и пошатываясь. От него прям веет опасностью, чем-то волнующим и диким, как в порнохоррорах и хентай-рассказах про одуревших от гона альф, и у Тамаки от его хищного прищура сердце ломится в ребра. Он очень медленно стаскивает кеды и внезапно понимает, что у Мирио теперь нет ограничителя, и что щадить его никто не будет. Мирио делает к нему шаг, и этого достаточно, чтоб от бахнувшего в кровь страха пополам с азартом он бросился вглубь дома и заметался по коридору. Адреналин застилает ему глаза, и его альфа бросается за ним следом — он на охоте, и все по-настоящему, и Тамаки потряхивает, как среди боя, и столько лет сдерживаемый инстинкт гонять срабатывает в Мирио без осечки. Тамаки и до зала не добегает, как его моментально ловят и с силой вжимают в стену. Соревнование продолжается, и да, в этот раз Мирио точно не даст ему спуску. Соблазн обмякнуть и открыть ему шею влажной волной спускается Тамаки в пах. Они не разговаривают и даже не целуются — Мирио рычит на него и пытается сдернуть с него джинсы, и он явно не в себе, чтоб Тамаки огрызался и рвался из его хватки. Тамаки делает вид, что сопротивляется, что принимает вызов и вроде как готов довести их взрослую игру до драки, а сам трется о него задницей и враз застывает, весь алый и запыхавшийся, стоит Мирио цапнуть его за ухо. Мирио молча подхватывает его под подмышки и утаскивает в свою комнату волоком, и от его воинственного настроя почему-то не остается ни следа. Это не то чтоб унизительно, даже правильно, естественно, наверное, и Тамаки заслуживает грубость совсем иного рода, но у него с такого обращения триггерятся все ночные фантазии и красноречиво течет передок — Мирио просто сваливает его в груду одеял и пледов на пол и тут же придавливает собой. Капитуляция напрашивается без вопросов. Дальше все как-то стремительно, будто перемотка 1.25х, и Тамаки почти ни на что не обращает внимания. Их общее худи комом катится под стол, Мирио с шорохом выпадает из трикошек, и от вида его мокрого розового узла у Тамаки слюна идет снизу и сверху — Тамаки выпутывается из узкачей сам, пока они еще целые, послушно разводит ноги, вдыхая рывками через рот. Здесь еще хлеще пахнет гоном, и у Мирио, должно быть, первый прилив на подходе — Тамаки тоже бессовестно сырой весь и трясется на руках его. Мирио нетерпеливо придвигает его к себе за бедра, как голодный — тарелку с едой, и вот тот момент, на котором он прежде запинался и изо всех сил глушил желание оттрахать его до криков, а теперь без колебаний обтирает его смазку о стояк и резко вводит. У Тамаки аж челюсть отвисает. Секунду у него чувство, будто Мирио воткнул в него раскаленный нож, другую — просто больно, но терпимо, и ни звука не слетает с его губ. Мирио же ахает и морщится, словно это ему одним махом разорвали плеву, толкается глубже, ложится грудью на грудь его. Тамаки ровняет дыхание и осторожно обнимает его за плечи, но тут Мирио дергается в нем, устраиваясь поудобнее, и ему становится не до нежностей. Он всегда хотел этого, да, но Мирио тяжелый и судорожно разлизывает пахучую железу под его ухом. Тамаки расслабляется как может и все-таки открывает для него шею. Это спонтанно, и как-то второпях, и вообще не похоже на Тамакины сны про неземную дефлорацию — Мирио покачивается в нем отрывисто, почти не вынимая, и твердый узел его целиком оказывается внутри, распухает еще больше и почти полностью обездвиживает его, и Тамаки вздрагивает, стоит Мирио заурчать и схватить его за затылок. Больше предупреждений он не получает. Мирио с хрустом смыкает челюсти на его шее и сам глухо стонет, оставляя на нем метку. Горло его трескается на части. Он не орет под ним только потому, что легкие горят, и Бакуго был прав, ибо это просто жесть какая боль — пульс его стекает по коже густым теплом, Мирио сжимает его будто в тисках, так сильно, что у него стопудово останется синяк в виде широченного чокера, и рана жжется и колет, и потолок в мягком свете идет над ним каруселью. Мирио делает глоток, не отказывает себе во втором. До Тамаки некстати докатывается, что Мирио в него кончил. Он пробует поерзать на узле и еле слышно хнычет, потому что это настолько же больно, насколько приятно — там все жидкое и тугое, и у Мирио постепенно проходит помутнение рассудка. Он вытаскивает зубы из шеи его и быстро зализывает укус, чтоб не так хлестало, приподнимается на локтях, давая ему воздух. У него все лицо в крови, будто он съел кого-то заживо, и с круглого кончика носа его капает, сбегает по ключицам Тамаки в яремную впадину. Рана под пальцами его немеет. Тамаки впервые ловит его осмысленный взор. — Извини, — он пытается отстраниться, но тщетно, и его будто судорогой пробирает от острого ощущения. Тамаки понимает по выражению его, что сцепка ему тоже в удовольствие — Мирио закусывает нижнюю губу и инстинктивно толкает его бедрами. Тамаки аж подбрасывает ему навстречу, и цепочкой коротких спазмов из него выплескивается еще немного семени. Тамаки накрывает ладонь его на ране и мельком ощупывает степень повреждений — Мирио хватает выдержки не двигаться больше, но это надо перевязать, пока они не уделали деревянный пол в кровище. Вообще все должно было пройти эпично-феерично, ведь Тамаки ждал тринадцать лет в Азкабане и грезил наяву о метке Мирио на своем теле, однако реальность бьет его отдачей и отнимает всякую охоту шевелиться. Ну, зато он попробовал альфу — альфа длинно лижет следы клыков на его шее, укладывает его под собой ровно, чтоб кровотечение остановилось. Их хорошо так сцепило, и до аптечки под кроватью Мирио не дотягивается, а при попытке подползти вдвоем Тамаки становится смешно, ибо они похожи на сдвоенного мутанта из «Нечто», и затея с треском проваливается. Узел долго не отпускает Мирио. Солнечный луч припекает Тамаки ляшку. Когда сцепка ослабевает и Мирио все ж покидает его разоренное тело, из него бодро вытекает горячее — бежит по ногам струйками, пачкает плед, так обильно, что ему даже кажется, что он ненароком описался. Цвет до странности красивый — мутный розовый, капли крови в смеси с белесым перламутром и резкий запах хлора. Мирио невозмутимо вытирается о краешек одеяла и накрывает простынью лужицу семени под ним. — Сильно больно? — Тихонько спрашивает Мирио чуть позже, когда они играют в больничку и рвут бинты полосками в тишине. Тамаки хочет уточнить, с какой стороны, но предпочитает отрицательно промычать и заткнуться, чтоб не тревожить его пуще. Он сидит смирно, пока Мирио обрабатывает укус — по идее хлоргексидин не должен жечь и резцами так пропороть мышцу нельзя, но рана рил глубокая, Тамаки уже чувствует наливающуюся гематому и не может наклонить голову. Мирио аккуратно стягивает его бинтами, завязывает бантик окровавленными пальцами. Тамаки тошнит от красных разводов по его коже. От кровопотери его немного качает из стороны в сторону, но он вполне в силах свести ноги вместе и даже сам встает, ковыляя с Мирио до ванной. Они так же молча маринуются в теплой воде недолго — Тамаки все ж размышляет о своем, пока Мирио обнимает его со спины и следит, чтоб он не намочил шею. Как будто ничего и не изменилось, если честно, только теперь у него километровый стерильный шарф и вагина в огне, и его больше не тянет присесть на член, как зудело вот буквально вчера. Мирио сонно моргает и еле реагирует на что-либо, кроме их смешавшегося запаха, — он вялый и явно не спал всю ночь, а теперь так вообще вымотался, и Тамаки с трудом выманивает его из ванной прямиком до комнаты, шуршит таблетками из кармана и запивает одну холодным чаем. В кровати Мирио прижимает его к себе под единственным чистым покрывалом с зала и по-омежьи мурчит ему в висок. Тамаки лет с пяти мастерски притворяется спящим, и обдурить Мирио у него получается без усилий. Он выскальзывает из-под руки его, аккуратно залазит в длинную футболку и на цыпочках крадется прочь, вытаскивая за собой баул грязных одеял с пола. Пока Мирио спит, он успевает постираться и вывесить все на патио, прибрать на кухне и поесть — в холодильнике полно его любимых воков с морепродуктами, но если они и впрямь застряли тут на всю неделю, надо будет что-то готовить. И еще Тамаки отзванивается отцу, чтоб не волновался, и в школу — Каяма-сэнсэй желает ему удачи, и он машинально тянется к метке, ощупывая окровавленный бинт. Болит уже не так, но он все еще не понимает прикола. Возвращается к Мирио под бок, управившись, и тоже отключается где-то среди усталых теней на его лице. Когда они просыпаются, солнце уже садится — сквозь шторочки из дуохромной органзы стены покрывает то зелеными лучами, то синими, и Тамаки потягивается, заохав от вяжущей рези в шее. Тут же его охватывает знакомой горячкой — еще наполовину дремлющий Мирио плавно тыкается меж его ног, щупает за что попадется, скользит известным намерением по его бедрам. Тамаки сам приподнимается, чтоб дать ему свободный доступ, не сдерживает голос, стоит Мирио погладить его вульву подушечкой большого пальца. У него очередной прилив вот-вот и легкое помешательство в ауре, и Тамаки слушается беспрекословно. Его изумляет перемена и в то же время жуть как любопытно, что с ним будет и как далеко зайдет его альфа — Мирио тоже теперь вправе позволить себе все, чего хотел. Типа челленджа в один гон отыграться на Тамаки за все годы. Его нехилое подозрение, что Мирио все это время кинковал кремпай и прочие голубые мечты его, совсем скоро переходит в твердую уверенность — Мирио ставит его на колени и ласкает головкой вверх-вниз, ждет, пока он основательно промокнет и расслабится, не теряя времени даром. У Тамаки больше не кровит и в целом все гораздо лучше — с шеей до сих пор ситуация HELP, но теперь ему не больно на члене. Разных новых впечатлений набирается вагон, и он помаленьку привыкает — альфья магия, не иначе. Мирио давит ему на лопатки, чтоб он упал лицом в подушку и подмял ее под живот, и это гиперскачок от сенсуальной депривации до громкого догги-стайл под романтический закат. Мирио больше не осторожничает с ним. Ладони его оставляют отметины на Тамакиной бумажной коже, движения с хаотичных меняются на целенаправленные — Тамаки и раньше не нуждался в ликбезах, но теперь лучше всего знает, где у него шейка матки, потому что Мирио слегка таранит ее и тем самым вгоняет его в какой-то электрический экстаз. У него поясница выгибается как в порнухе и аж ступни приподнимаются от кровати, и вот всего за пару фрикций до первого в его жизни оргазма без рук Мирио замирает на долгую секунду и спускает глубоко в него все, что раньше додрачивал ему на лицо. Тамаки не успевает подмахнуть ему в возмущении. Его тут же плотно садят на узел. — Не двигайся, — велит ему Мирио, и у Тамаки как-то само проходит желание брыкаться и своевольничать. Мирио вполне соображает, притягивает его на себя, шире разводит ему ноги. Он не перечит, даже когда Мирио немного поддается гону и прикусывает его за загривок чуть ниже атланта — от этого вряд ли останется след, а даже если и да, Тамаки не возражает. Ему вообще нравятся шрамы, особенно на теле Мирио, все до единого. Самый любимый — на повздошной кости слева, оставленный воткнувшимся рулем велика лет десять назад. Он выжидает молча, покладисто складывает руки на подушку под собой и опускает лоб на ладони. По налитому клитору его на простыни подтекает жижа из семени и смазки. Когда их расцепляет, Мирио вытаскивает осторожно, зажимает пальцем, чтоб не напачкать больше — они льнут друг к другу и обнимаются тесно, и у Тамаки глаза закрываются сами, стоит Мирио засунуть язык ему в рот. Это совершенно точно коварное колдунство, потому что вот вчера они прям враждовали и злились, а сегодня славно ладят и мурлыкают друг другу в шеи. Тамаки стягивает нитку слюны с его губ, вытирает кровь. Дико охота есть. — Куда? — Мирио тут же навостряется и хватает его за запястье, стоит ему попытаться спустить ноги с кровати. Тамаки не рискует вырваться. — Принесу ужин? Не хочешь? — Он откровенно недоумевает с такой реакции, и Мирио хмурится, жмет его к себе крепче. — Ты чего? Мирио издает слабый рык и дергает его обратно на кровать. Тут до Тамаки докатывается — он теперь помеченный, а значит Мирио будет ходить за ним по пятам, пока не заживет. Прям повсюду, ни шагу от него, хоть в этом нет смысла, пока они заперты дома. Логику альф он все еще понимает со скрипом, но тут вроде как есть логичное объяснение — типа чтоб никто не поставил на нем метку сверху, пока он уязвимый и свежепогрызенный. Тамаки хорошо помнит, как Киришима мучился с Бакуго — они пометили друг друга чуть ли не сразу, как начали встречаться. Бакуго официально сосватал его в ноябре, следом родаки забацали им помолвку, и потом Киришима месяц не знал, куда от него деваться. Бакуго и без того от недостатка собственнических замашек не страдал, а после так вообще будто с ума сошел. Теперь у Киришимы целое ожерелье белых меток по горлу, и Тамаки уже не хочется побывать на его месте. Мирио так накрывает гон, что он не разрешает Тамаки одеваться, даже футболку не дает. За старую малую пижаму его Тамаки приходится чуть ли не воевать, и они делят ее пополам — верхушка приходится Тамаки впору, только еле-еле прикрывает перед, а короткие штаны в облипку садятся на Мирио. Это смешно и детский сад какой-то, но спорить с ним бесполезно, Тамаки знает наверняка — до кухни его буквально конвоируют, и ему прям нравится, как Мирио пялится на него с островка. Он и представить не мог, что Мирио держал это в себе столько времени. — Где хочешь метку? — Спрашивает он чуть позже, когда они сидят в обнимку и клюют индийское карри с одних палочек. Мирио стеснительно притупляет взор, но Тамаки-то в курсе, о чем он мечтал и никогда сам не попросит. У госпожи Хикари метка красуется на левом плече, прям на средней дельте. Тамаки втихушку цепляется за бицепс Мирио и прикидывает след своих челюстей где-нибудь вот здесь. Мирио раскусывает его намерения, и вторая волна настигает его внезапно — он опять маленько теряет голову и пытается загнуть Тамаки раком прям на кухонном островке. Тамаки кое-как удается вывернуться, дабы предотвратить такой срам, но Мирио без проблем перехватывает его в коридоре и тащит к себе, чтоб завалить еще разок. Дверь они не закрывают. Вообще Тамаки жуть как неловко и все такое. Ему хватает ума сознавать, что у Мирио на ближайшую неделю цель номер один — оплодотворить его, и что ему еще минимум два дня кататься на узле, да только он временно не фертильный от таблеток, и все равно даже вне течки Мирио не в силах от него оторваться. Это страшно льстит Тамаки, и понемногу он свыкается с новой гранью их отношений — может, Мирио стоило укусить его лет десять назад, когда они совсем влюбились друг в друга в лесу у реки и сами этого не поняли, может, Тамаки тоже следовало однажды проявить агрессию и довести все до конца. Получилось как получилось, и больше у него не получается распыляться на «если бы да кабы». Бедра его липнут от спермы, и он трогает себя ради любопытства, сперва несмело и вроде как из научного интереса, потом просто потому что захотелось — в спальне почти стемнело, и Мирио кладет его под себя на постели, наблюдает пристально, устроившись меж его расставленных ног. Больше всего он любит смотреть, как Тамаки мастурбирует — в свое время они делали это каждый день, чисто чтоб Тамаки научился снимать стресс и перестал стыдиться своего обоеполого тела. Теперь это тоже часть игры, и все накопившееся в нем за два дня возбуждение густо стекает по его пальцам и капает на белье — он больше не девственник, и два входят в него без проблем, и Мирио очень скоро надоедает просто смотреть. За поцелуями Мирио залазит на него, заводит коленки его к ушам. Тамаки соскальзывает ладонью по его груди к паху и вводит сам. В их третий раз он даже успевает кончить. Мирио возвращает себе вменяемость и действительно прислушивается к его ощущениям, по обыкновению чутко различает оттенки румянца на его скулах, и Тамаки красный весь и дрожит от того, что его так внимательно разглядывают сверху. Мирио держится на вытянутых руках и толкается в него так медленно, что Тамаки почти готов рассердиться и перехватить инициативу, так лениво, что Тамаки чувствует каждый сантиметр и сразу же перестает дергаться, стоит Мирио с силой вжаться в него лобком. В низу живота его собирается тот самый потрясающий импульс, поднимается к груди и шее и падает обратно в кончики пальцев на ногах, и он срывается на вопли, хватаясь за предплечья Мирио, — Мирио нежно скребет матку его головкой раз, другой, тычется настойчиво, и меж ними все хлюпает и приятно сокращается, и внезапно это все что ему нужно, этого ему с лихвой хватает, чтоб пойти спазмами изнутри и набрызгать себе на грудь. Мирио останавливается, подрагивает в нем, пока он переводит дух в отходняке. У него такой изумленный вид, словно это первый раз, когда Тамаки сквиртует на его руках. — Ты что, прям?.. — Мирио приподнимает бровь и ловит его за подбородок, чтоб он не успел отвернуться. Тамаки нечего ему ответить, ибо и так же все ясно, но Мирио не отстанет, пока не добьется своего. У него нечеткий контур губ, потому что прикусывает их постоянно, и пот поблескивает на виске, и он нависает над Тамаки, тут же опускается на локти. Тамаки обнимает его за шею и прячет нос. — Ну да, — он отводит взор, и Мирио самовольно улыбается, вновь тянет его гладкие лодыжки вверх. От усталости у него не получается узел, но они все равно продолжают скрипеть кроваткой — Мирио любит его неторопливо, прям как положено и all inclusive, чтоб рука в руке и эротичные вздохи на ухо. За вечер Тамаки приходит к заключению, что если все полноценные взрослые гоны и впрямь можно проводить так классно, будто медовый месяц или каникулы, то он просто счастлив был родиться омегой. Омегой Мирио, если точно. Не знал же, что из утренней экзекуции все обернется так чудесно. Мирио предупреждает его, прежде чем кончить, и они валятся друг на друга обессиленно, мерзкие и счастливые, перемазанные всем чем можно и выдохшиеся. На подростковой пижаме Мирио пятна семени выглядят как-то богохульственно. Утром в душе Тамаки окончательно определяется, где поставит метку. Мирио загорелый по пояс, весь усеян шрамами, как старое дерево, и Тамакины руки на груди его белеют в контраст — они снимают с Тамаки грязный бинт, стараются шибко не мочить схватившуюся коркой рану, но это невозможно в шестьдесят девятой на дне ванны. Мирио делает ему минет раз в сто лет, потому что Тамаки предпочитает куник с той самой течки в тринадцать, как распробовал тонкости своей биологии и впервые тронул себя за то место, где он как девочка. Сейчас-то ему легко и просто называть вещи своими именами, а тогда он прям помирал от стыдобы за одно свое существование. И еще ему повезло с альфой, это бесспорно — Мирио одинаково помешан на обеих его сторонах, а в оральных ласках они оба мастеры спорта к своим годам. Без супрессантов у Мирио сперма совсем другая на вкус — сырой белок или кровь, и Тамаки втихаря сплевывает в слив и сам предлагает продолжить на суше. Мирио слегка нервничает, будто чует, что его тоже вот-вот пометят. Тамаки кусает его сразу же, без разговоров и прелюдий, как только Мирио усаживает его на себя верхом. Он промахивается на миллиметр и все равно оставляет идеально ровную отметину — Мирио орет от боли и матерится всласть, но не останавливает его, пока он не отваливается, наглотавшись до тошноты. На острый клык его прилипает кусочек мяса, и ему правда жаль, что так глубоко вцепился. Зато красиво вышло. Мирио жалуется, что ранен и не может рукой двинуть, а сам крепко обхватывает его поперек и долбит снизу, пока оргазм не застает их обоих врасплох. Узел его прям взрывается в Тамаки, и это так, блять, круто, что Тамаки аж виляет тазом, чтоб пропихнуть его глубже. Мирио под ним истекает кровью и все равно таращится на него восторженно. Они перевязываются по очереди, и Тамаки щедро поливает его хлоргексидином в отместку за шею, строго-настрого запрещает двигаться — ясное дело, Мирио плевать хотел на его запреты. На обед Тамаки варит ему рамэн. В такие ламповые молчаливые моменты наедине с ним к Тамаки тоже приходит спокойствие. Словами он бы этого не описал, но за годы в нем выросла такая эмоциональная зависимость от Мирио, что Мирио даже делать ничего не надо, чтоб унять его тревожные припадки, — Тамаки целует его куда-то меж носом и щекой, жмурится блаженно, стоит Мирио потереться о него в ответ. Раньше подобная идиллия наступала у них только после знойных скандалищ и Тамакиных криков в подушку, потому что Мирио всегда стоит на своем, а Тамаки до сих пор не умеет сглаживать углы. Раньше Тамаки отчаянно хотел, чтоб его пометили, истерил и сбегал куда-нибудь в парк плакать на скамейке. Теперь-то понимает, что не выдержал бы этого ни в шестнадцать, ни тем более в тринадцать — тупо порвался б на узле его и долго б восстанавливался. Наверное, захотел бы забеременеть от Мирио, и все их общие мечты о UA потонули бы в пеленках и сосках. Но такая история пока не про него. И вообще он принадлежал Мирио задолго до того, как узнал про метки, задолго до того, как понял, что тоже может кому-нибудь принадлежать. Мирио не отпускает его от себя ни на минуту. Тамакина метка горит на плече его под жгутом. За остаток недели Тамаки сполна познает истинный смысл выражения «заебался». Мирио успевает оприходовать его во всех доступных позах, даже на работающей стиралке и на полу в зале, хорошо хоть с патио у Тамаки получается сбежать. Правда, в итоге он попадает в западню на лестнице, но это оказывается такой прекрасный ненапряжный варик по-быстрому, что ему и в голову не приходит жаловаться на судьбу — к четвертому дню он сам выпрашивает у Мирио, без тени стеснения или нерешительности, на пятый инициирует reverse cowgirl и всякие клевые штуки из своих любимых сайд-скроллеров с футанари. Мирио охотно исполняет каждое его желание, параллельно ни в чем себе не отказывает и регулярно тестит его новую технику глубокого заглота — Тамаки не очень нравится свисать вниз головой с кровати и исходить слюной от перевернутого положения, но так Мирио аж пищит с щекотки, засунув член далеко за сгиб его горла, и узел его пухнет у Тамаки во рту, пульсирует часто-часто. Может, гон его слегка затянулся, но это не плохо, Тамаки читал в интернете. Мирио напускает жутко гордый вид, вынимая, шлепает его головкой по носу, заныкав слабую улыбку в кулак. Он подустал за эти пять дней, Тамаки чует, но машинально тянется за ним, вытирая мокрое с лица. Капля семени приземляется ему на щеку, и Мирио смазывает ее пальцем ему в рот. Вечером они стругают вместе салаты, расслабляются в ванной и под кинчик пробуют анальный секс. Тамаки почти не трепыхается, когда Мирио пытается пропихнуть в него узел, — ему и стремно, и интересно, и даже чутка весело от его сосредоточенного выражения и детской привычки высовывать кончик языка. Ощущения, конечно, такие себе, но гулять так гулять, и Тамаки терпит какое-то время. Дальше идет как по маслу. Выколупывать сперму оттуда ему странно, но приятно — Мирио лежит ничком, никакущий от усталости и изнуренный двумя заходами подряд, поворачивается к нему, заурчав, и тоже вводит в него палец. Мирио теперь воплощает в жизнь самые отбитые его идеи, трахает его как проститутку портовую, и все постельные эксперименты их кончаются для Тамаки такими оргазмами, что ни с какой течкой не сравнить — дольше и интенсивнее, ярче, совсем иначе, нежели надоевший ему орал и стимуляция вкруговую. Мирио думает точно так же — Тамаки хоть и неизвестно наверняка, с какого нежного возраста он по-мужски еб кулак, фантазируя о нем, но теперь разница очевидна. Теперь, когда Мирио не сдерживается и вполне бесцеремонно заламывает ему руки в коленно-локтевой, когда перекидывает его за плечо и несет в комнату, как ковер в рулоне, Тамаки может сказать, что всю жизнь к нему относились со снисхождением. Зато как следует хапнул альфьей грубости вот сейчас. Мирио не гнушается рычать на него при малейшей провинности типа на минутку вышел в кухню без спроса. — Мой, — Мирио наваливается на него всем телом, шумно дышит в лицо и лижет затянувшуюся метку на его шее. Тамаки лежит смирно, чтоб не отхватить еще люлей по первое число, — глубокая ночь, и им пора спать, да только оказалось, что Мирио теперь безошибочно определяет, заснул он или прикидывается. О том, чтобы покинуть постель одному, конечно же, и речи нет. — Вроде помыл уже, — Тамаки пытается плоско шуткануть, и на удивление это срабатывает. Мирио отрывается от вылизывания и смотрит на него, как на дурачка, а потом прыскает со смеху. Да, Тамаки умудряется держать дом в чистоте и сразу же затирать следы их мокрых развлечений по всему дому, но хохма-то на уровне дошколят. С Мирио все равно прокатывает каждый раз. — Да ты, говорю, мой! — Он все ж поясняет, отсмеявшись, и Тамаки молча раздвигает ноги под ним, потому что давно затек весь от его настойчивости и захотел член. Мирио тоже охота ляпнуть что-нибудь архиржачное, но он махом сворачивает разговоры, тыкнувшись куда-то в сочащуюся из него влагу, — в Тамаки столько его семени, что даже смазка не нужна, и вместо возвращения к нормальному дневному образу жизни они наверстывают упущенное семимильными шагами, слегка надкусывают друг друга заново. Тамаки тоже называет его своим. Затишье наступает только к выходным, и они наконец-то выходят из спальни на свет, растрепанные и ни на что уже не годные. Тамаки все равно организует грандиозные постирушки и обед из трех блюд, посылает Мирио в душ и в магаз за едой — гон его отпустил, но Тамакин омежий запах прицепился намертво, и они никак не могут отстать друг от друга, милуются аки малолетние дебилы и держатся за руки. Кирибаку бы их задразнили. В день, когда родители Мирио должны вернуться с онсэна, они мирненько лежат на диване в выдраенной гостиной и целуются скромно, даже целомудренно, чтоб никто ни за что не догадался, что они вытворяли здесь всю неделю и сколько раз гонялись друг за другом по дому в разгаре игры. С ноутбука на шаффле играют Remioromen и Broken Social Scene, и от Мирио разве что фиолетовые сердечки не расходятся, стоит Тамаки прильнуть к нему и замурчать — это абсолютная, безусловная любовь, ибо Мирио страшно раздражает его временами, даже бесит со всем своим притворным тугодумством и упертостью госпожи Хикари, и Тамаки профессионально капает ему на мозги со своими истериками, но безусловная же. Всегда был Мирио, всегда должен был быть. Любовь всей жизни Тамаки. Конечно же, момент прерывает чей-то звонок — от неожиданности Тамаки аж роняет телефон на лицо. Это Бакуго. — И чё, тебя порвали? — Сразу же басит он в трубку, и с перепугу Тамаки зажимает динамик пальцем, чтоб Мирио не услышал и не вызверился на Бакуго за грубости. С него станется после гона-то. — Мхм, — коротко бросает Тамаки, чтоб как бы и не наболтать лишнего, и намекнуть, что время крайне неподходящее. Мирио смахивает дрему и сонно потягивается, навостряясь. На фоне у перваков что-то гремит. — Эй спрашивает, когда вернетесь, — Бакуго звучит так, словно только что заметил их отсутствие в общаге, но Тамаки в курсе, что на самом деле Бакуго внимательно за ним следит. Это он тоже понимает едва-едва — они с Киришимой вовсе не лучшие друзья, видятся не так часто, да и Тамаки не альфа, однако ж Бакуго разве что в стойку не встает при его появлении. Инстинкт подсказывает ему, что здесь больше интереса со здоровым влечением, чем неприязни, но он все равно ведет себя ангельски. Хватило того случая в кафетерии, когда он чуть не кинулся на Бакуго сгоряча. Мирио до сих пор издевается над ним по этому поводу. — В понедельник! — Отвечает за него Мирио, и Тамаки насовсем отдает ему телефон. Кирибаку, кажется, тоже там сражаются за право поговорить с ним, и Киришима смеется, просит дать Тамаки. Тамаки выдумывает отговорку, мол, надо сходить в кухню за попкорном к фильму, однако ж у Мирио на него свои планы. Отвертеться не выходит. — Все норм? — Эстафета с трубкой опять переходит к Бакуго, и Тамаки сперва кивает вместо ответа, а потом до него докатывается, какой он придурок, лол. Он закрывает глаза, представляет, будто это попкорн горит в микроволновке, а не Бакугин дымный запах мерещится ему. Тамаки вспоминает их дурацкую беседу наедине неделю назад. — Да, — шепчет он, и Бакуго ухмыляется, и у Тамаки на изнанке век глубокий залом меж его бровей и прищур оранжевого цвета. — Спасибо. Он тоже следит за Бакуго, если честно. Чем больше смотрит, тем больше тянет смотреть, и его никто не просил звонить, и понятное дело, что Киришима спрашивал, когда они вернутся. Но когда вернется именно Тамаки, спрашивает сам Бакуго. Это тонкая материя, Тамаки даже дыхание задерживает. С альфами он никогда не дружил. Ему хочется назвать Бакуго Каччаном, но это прерогатива Мидории, потому что они друзья детства, а Тамаки с Бакуго знакомы относительно недавно. Придется придумать что-то свое. Неделя импровизированных каникул кончается, и Тамаки обдумывает все порциями, крутит кисточку на телефонном брелке. Ему восемнадцать, и у него, ура, метка его возлюбленного альфы слева на шее, и от девственности только воспоминания остались, и он весь покоцанный и болит, но это норм. И еще он окончательно скорефанился с местным топ-буяном aka Бласти Максплод, но это тоже норм, если близко не подходить. Мирио чешет нос о его иссинюю макушку, зевает с закрытым ртом и не шевелится, закемарив. Тамаки восемнадцать.