Выбор

В своём несчастье одному я рад,

Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.

У. Шекспир, 141 Сонет

24 января, Озёрный край

Драко сомкнул глаза лишь под утро. Розовые полоски уже разрезали горизонт, небо становилось светлее с каждой секундой. В голове с чудовищной скоростью роились мысли. Гермиона спала у него на груди. Он прислушивался к её ровному дыханию. Ни одна девушка ещё ни разу не засыпала на нём. Драко вздрагивал каждый раз, когда она резко вздыхала, морщилась, посапывала. Иногда пальцы Гермионы вжимались в его кожу инстинктивно, будто в простыню. Тогда Драко накрывал её ладонь своей, тихонько гладил. Малфой никогда не был настолько сентиментальным. Но в эту ночь он только и делал, что вспоминал события вечера, проматывая их перед глазами, словно киноплёнку. Драко горько ухмылялся, уставив слипающиеся от усталости глаза в гуляющие светлые блики на потолке. Близость между ними была больше похожа на занятие любовью, чем на обычный секс. Настолько Гермиона была чиста и ласкова. Словно невинный ангел, спустившийся с небес. Спектр сладостных чувств быстро оборачивался горечью. Словно в рот по капле вливали змеиный яд. Он знал: ещё чуть-чуть, и прекрасная идиллия кончится. Взойдёт солнце, унеся эту прекрасную ночь в прошлое, окончательно превратив её в воспоминание. Драко боролся с собой. Между «нельзя» и «хочу». Он прекрасно понимал каждой клеточкой сознания: нельзя влюбляться в Грейнджер. Нельзя терять голову. Но, смотря на то, как она тихонько дышала во сне, Драко чувствовал: разум, логика, рациональность покидают его. И Драко позволял себе прочувствовать каждой клеточкой небывалую нежность к Грейнджер. Он мечтательно улыбался, полностью отдавая себя сладостным ощущениям, разрешая им терзать свою грудь, уничтожать сердце на кусочки. Пусть любовь, бесконечная нежность окутает его с головы до ног, словно ледяная лавина, сходящая с горных склонов. Таких же огромных исполинов, которые охраняют покой их домика. Пусть он тонет, пока его кожу режут сотни снежных игл. Но будет ли ему от этого смертельно больно? Нет! Драко получал удовольствие. Нет, его не накрывала смертельная лавина. Нет! Он нежился в сладостном потоке чувств к ней, как в тёплой ванне. Но вода вмиг становилась горячей, как лава из жерла вулкана. Потому что чувства к Гермионе обречены. Потому что невестой Драко наречена другая. «Пусть она проклянёт меня! Пусть ненавидит! Пусть испепелит своей злостью дотла! Сейчас я с ней. Сейчас она моя!» — Драко прикрыл глаза, перебирая её локоны.

***

Он проснулся в пустой постели. Солнце было уже в зените. Драко тут же вскочил на ноги. Один и единственный волновавший вопрос — который сейчас час? Его могли уже хватиться в мэноре, начать донимать Тинки… А простодушная эльфийка легко расколется о месте, где сейчас отдыхает хозяин. Он взял свою палочку с прикроватной тумбы, сунул в карман штанов. На ходу надевая их, Драко вышел из комнаты. Уже на лестнице он почувствовал запах яичницы, жареного бекона и пряного свежезаваренного кофе. Он замер на небольшом пролёте. Малфой поймал себя на мысли, что желает просыпаться в такой обстановке каждое утро: в уютном домике среди гор. И чтобы рядом обязательно была она, наливающая ему горячий кофе. Драко задержался на ступеньках, разглядывая Гермиону, суетившуюся на кухне. Она была в том же белом хлопковом халатике, который идеально облегал её стройное тело ночью. Она хлопотала над завтраком без магии, перекладывала яичницу и бекон из сковороды в тарелки. Доставала фамильное серебро, чашки. Сервировала стол, задумчиво подносила руки к лицу. Вероятно, думала, как накрыть стол по этикету. Чтобы порадовать его. «Мерлин, пусть это мгновение никогда не прекращается! Прошу!» — он закрыл глаза, вжимаясь в перила, вспоминая вчерашний вечер. Как она звонко смеялась, пока он нёс её на руках наверх, в спальню. Отмотать бы время назад. Умолять Мерлина, чтобы эта ночь длилась век… — Доброе утро, Драко! Завтрак уже готов! — она заметила его. Малфой, опустив глаза, быстро побежал по ступенькам. Он желал бы слышать её звонкий голосок каждое утро. И это безмятежное: «Доброе утро, Драко! Завтрак уже готов!» Она несла чашки с ароматным кофе. Драко перехватил их, поставил на стол. Она опешила. Малфой обернулся и метнул на неё пронзительный взгляд. Гермиона облизала губы, смотря на его обнажённый торс. «А тебе понравилось вчера…» — он не мог больше слушать свои мысли. Драко неистово обнял её за талию, притягивая к себе; провёл ладонью по щеке, ловя умиротворённый взгляд. И мягко поцеловал манящие и дрожащие от предвкушения губы. Нежно разводя их своим языком, улавливал тонкие ароматы мяты, цветочных духов и крема с отдушкой ванили. Драко старался запомнить эти запахи, отзвуки губ, робкое дыхание Гермионы. Да, вчера у них была близость; он овладел ей, воплощая в реальность все свои вожделенные фантазии. Но в сознании она оставалась девственной, невинной, чувственной, словно прекрасный редкий цветок, над которым так долго корпели эльфы в оранжереях мэнора. «Я запомню тебя такой навсегда…» — думал Драко, разрывая поцелуй. Они сели за небольшой столик рядом с окном. Оттуда открывался вид на горы. Гермиона взяла чашку кофе, прижала к губам и мечтательно посмотрела на залитые солнцем вершины, искрящиеся золотом. — Знаешь, я никогда прежде не бывала так высоко! — она отхлебнула кофе слишком громко. И сразу же почувствовала неловкость за своё неосторожное действие. Она нарочито громко прокашлялась. Драко же было всё равно на нарушения этикета со стороны Грейнджер. Всё равно его родители никогда её не одобрят и пустят на порог мэнора маглорождённую только через свой труп. Малфой лишь достал палочку и призвал портсигар. Тот молниеносно прилетел ему в руки. Серебряная коробочка с гербом Малфоев заискрилась в солнечном свете. Достав сигарету, Драко поджёг её невербальным. — Тебе так хорошо даются невербальные заклинания, — улыбнулась Гермиона, разрезая ребром вилки застывший белок. — Я бы даже сказала — прекрасно, с учётом того, что мы вчера левитировали невербально… В чём секрет? Медленно жуя, она пристально и серьёзно посмотрела на Малфоя, ожидая ответа на вопрос так, словно у него не было выбора. — Секрет в том, чтобы напрячься как следует, — бесцветно сказал Драко, выдыхая едкий дым. «Говори уже!» — твердил ему строгий голос, но Драко продолжал отмахиваться от него. — Я просто использую невербальную магию лишь тогда, когда считаю нужным. А не растрачиваю навык просто так, — продолжил он, затягиваясь. — Например, чтобы удивить меня, левитируя, да? — спросила Гермиона, посмеявшись. — Да, моя ирландская принцесса, именно так, — на секунду его губы растянулись в полуулыбке. Но только лишь на мгновение. Выдыхая горький дым, Драко снова помрачнел. Её щёки зарделись; она потупила взгляд, даже не обращая внимания на пасмурность Малфоя, явно бросавшуюся в глаза. Тем более после волшебной ночи, которую они провели накануне. Если бы её взгляд не был застелен флёром, то, возможно, он бы зацепился за острые скулы и грустно поджатые губы. Но Гермиона Грейнджер продолжала жить в своём мирке, наполненном исключительным воздушным счастьем и влюблённостью, уносящей её до звёзд. — Ирландская принцесса, — повторила она за ним задумчиво, пока он нервно выпускал сигаретный дым, — это что-то новое, Драко… А ты что не ешь? Драко понял, что снова скурил сигарету слишком быстро. Он трансфигурировал пустую подставку для салфеток в пепельницу, смял окурок и принялся молча есть, отмечая, что аппетита фактически нет. «Говори уже!» — его внутренний голос рычал сквозь зубы. И начал яростно доказывать ему: «Осталось чуть-чуть, Драко! Всё равно "Пророк" уже готовит статью о твоей помолвке». — Да вот, вспоминаю вчерашние танцы, — он изобразил некое подобие ухмылки. А она рассмеялась по-настоящему, громко хлюпая уже подостывшим кофе. И выдала то, отчего у него волосы буквально встали дыбом: — Если бы мы только не скрывались… я бы рассказала всему Хогвартсу, как ты классно танцуешь ирландские танцы. — Его глаза были стыдливо опущены в тарелку, однако ему не удалось спрятаться от её мечтательной и немного наивной улыбки. Которая била, словно нож, устремившийся в самое сердце. — Вот бы они удивились! — Гермиона… — сказал он почти шёпотом. Она его не услышала и продолжила: — Слушай, ты сказал вчера, что мы в Озёрном крае? Тут же должно быть очень красиво, правда? Как ты смотришь на то, чтобы наложить согревающее и пойти прогуляться после завтрака? — Гермиона, — Драко медленно перевёл на неё взгляд своих серых растерянных глаз. И выпрямился. Она была заворожена энтузиазмом. Он запомнил её такой счастливой. Может, в другой жизни они бы и пошли гулять между хребтами гор после завтрака. Или он бы мог назвать её своей девушкой, взять за руку и пойти по Хогвартсу, показывая чувства открыто. Но они живут в том мире, где их отношения — фатальная ошибка. И, наконец, она начала понимать: пазл не сходится. Улыбка медленно увяла на её лице. — Прости меня за то, что я сейчас скажу тебе, — он смотрел прямо, ни один мускул не дрогнул. «Держи, держи себя в руках!» — твердил Драко, сжав в руке серебряную вилку. Гермиона нервно сглотнула: от хохочущей минуту назад девушки уже ничего не осталось. — Что случилось? Говори же! — её голос дрожал, ломался. Она нервно закашляла. И он видел: глаза её наполняются прозрачной, как стекло, влагой. Но она держалась, гордо подняв подбородок. — Я помолвлен с Гринграсс. Она резко встала с места, отвернулась. Драко не понимал, что тянулся к портсигару трясущимися пальцами, которые совершенно его не слушались, ходили ходуном. Он не видел лица Грейнджер, но она заметалась по кухне, словно зверёк в клетке, старательно пряча наслезнённые глаза. Драко коснулся серебряной коробки, его пальцы были не теплее металла. Достав сигарету, он быстро зажал её между губ. Гермиона продолжала нервно метаться, Драко читал её как книгу. И даже со спины он видел, как беспокойно тряслась её грудь в немых рыданиях, как руки тёрли виски, веки. Она держалась гордо, не издавая ни звука. Вероятно, сам Салазар бы позавидовал стойкости Гермионы Грейнджер. Малфой не смог зажечь сигарету невербально. Тогда он поднёс палочку к кончику. И, наконец, затянулся. Напряжённую грудь кольнуло лёгкое облегчение, словно он выпил стакан воды после долгого обезвоживания. Желанный дым проник в лёгкие. Гермиона обернулась, скрестив руки на груди, и от её испепеляющего взгляда на его сердце упал груз. Словно Малфоя завалила лавина камней, сошедшая с гор. — Когда? — складка на её лбу напряглась, Гермиона нервно поднесла указательный и средний пальцы к губам. — Вчера! Она зажмурилась, словно в тот момент в грудь ей швырнули парализующее заклятие. — Встань и подойди! — голос её мог бы звучать железно. Но предательски падал, обнажая душащую изнутри боль. Драко, зажав сигарету в зубах, послушно подошёл, метнув понурый взгляд. Он остановился в шаге от неё, прерывисто выпуская дым. Гермиона хмыкнула и уже занесла ладонь для того, чтобы влепить Малфою пощёчину. Затем остановилась и опустила руку. Он молча продолжал затягиваться. Ему казалось, что его медленно потрошат изнутри, ковыряя маленьким лезвием органы брюшной полости. Она резко отвернулась, поднеся ладонь ко рту. «Лучше бы ударила! Лучше бы разрыдалась, чем устраивала тут трагические сцены!» Она сделала ещё один шаг назад, разделяющий их. Обернулась. И в следующий миг её словно прорвало: — Трус! Малфой! Ты — жалкий трус! И лгун! Зачем ты сделал это со мной вчера, зная, что… Воздух в её груди кончился, она судорожно задышала ртом, хватая кислород. Но не плакала. Хотя слёзы душили её гортань, горло. И он это прекрасно понимал. — Зачем? — тишину в гостиной домика в горах разрезал вскрик Гермионы. Будто бы умирающую птицу подстрелили. — Зачем? Зачем? — Потому что захотел, — тихо ответил Драко, спокойно докуривая сигарету. Считал ли он себя мразью в своих глазах? Да. Драко слишком сильно ненавидел, готов был разорвать, уничтожить себя за то, что причинял боль своей любимой. — Ты думаешь, что можешь делать всё что хочешь? Что я — твоя вещь? — с глаз Гермионы предательски скатились слёзы. Она поочерёдно поднесла ладонь к щекам и смахнула влагу, не сводя пронзённого ненавистью взгляда с Малфоя. «Вещь?! Я никогда не думал о тебе как о вещи! — Драко не на шутку распалился. — Мерлин видит, даже во время пубертата…» — А что я должен был сделать? — сказал Малфой сквозь зубы. А потом закричал, теряя остатки самообладания: — Как ты вообще всё это представляешь? Ты думаешь, я хочу жениться на девушке, к которой ничего не испытываю, кроме жалости? Наш мир устроен по-другому: либо помолвка, либо нет. Это хуже, чем Непреложный обет: это обет чести, который даёшь, рождаясь в чистокровной семье! Нет, я не мог отказаться от помолвки! И поясню почему. Она скрестила пальцы, поднесла их к губам. И, прерывисто дыша, посмотрела куда-то вниз, на узор цветочного ковра под их ногами. Сосредоточилась на мелочах, лишь бы не зарыдать. — Если я говорю «нет» своей семье, я должен пояснить, почему иду против воли предков, иду против устоев, складывающихся веками. Меня так воспитали, можешь ты понять? — Её взгляд оставался беспристрастным. Он, вобрав в себя воздух, продолжил: — Хорошо! Я говорю матери правду, что у нас с тобой роман. А я не могу сказать своей матери неправду! Она для меня — святое! Её действия дальше — она выжигает меня с фамильного древа, выставляет за двери мэнора. Вся семья отказывается от меня! Всё состояние… все деньги на счету — у меня отбирают всё до последнего кната. Я остаюсь ни с чем, кроме собственного имени! Драко вихрем развернулся, дошёл до стола и, взяв сигарету, закурил третью за последние пятнадцать минут. — А кто такие Малфои? — он резко выдыхал дым, возвращаясь к ней. Гермиона попятилась на два шага, оставаясь всё в той же закрытой позе. — Все считают нас головорезами, чудом избежавшими наказания! Да они бы разорвали меня прямо в школе, если бы МакГонагалл не сделала меня старостой! Кому я нужен без денег, без профессии, без связей? Он хотел рассказать ей про угрозы Алекова в коридоре, но вовремя осёкся. В несколько шагов он преодолел расстояние между ними. Гермиона с опущенной головой продолжала пятиться, пока не ударилась поясницей об кухонную столешницу. Драко подскочил к ней, словно зверь к добыче. Она вытянула руки, врезаясь пятернями в его грудь, всем видом демонстрируя, что не хочет видеть Малфоя ближе чем на шаг. Он отбросил непотушенную сигарету в раковину и выдохнул дым Гермионе в лицо. Она отвернулась; он заметил несколько капелек слёз на её дрожащих ресницах. — Пойми уже! Единственные, кто принимает меня, — моя семья, Слизерин, все те, кто остался в старом мире! Я никому не нужен, кроме них! — он аккуратно обхватил её запястья, приподнимая их. — Я бы тебя приняла! — выплюнула она эти слова резко, пытаясь вырвать ладони из его рук. Гермиона всё ещё не смотрела в его сторону, продолжая высоко держать подбородок. Драко горько усмехнулся: — Ты уверена, что выдержала бы меня? Мой характер? Мои привычки? Что была бы готова на жизнь со мной в абсолютной нищете сразу после выпуска из школы? — Она зажмурилась, словно Драко делился с ней не своими размышлениями, а накладывал непростительные. — У тебя, к слову, вообще другие планы касательно жизни после Хогвартса! Помнишь, говорила, что хочешь вернуться в магловский Лондон… Никогда не говори таких высокопарных слов: «Я бы тебя приняла!» — едко передразнил он её. — Хватит с меня, пусти! — закричала она, выворачиваясь из цепких рук. Но Драко держал её крепко. — Убери свои руки! Гермиона яростно завертелась. Так, что краешек халата спал, обнажая ключицу и часть плеча. Она продолжала тщетные попытки вырваться. Так, что хлестала себя распущенными кудрями по щекам, а тонкая волосинка прилипла к влажным губам. И Драко осознал: когда она злится — она чертовски сексуальна. И пусть их нервы накалены до такой степени, что они готовы выцарапать друг другу глаза… Малфой хотел повернуть её, наклонить, прижать грудью к столешнице, раздвинуть ноги и… Но он лишь сплюнул, отпуская её ладони, и отстранился, не позволяя своим низменным инстинктам взять верх. Гермиона тряхнула головой, чтобы вернуть на место копну вьющихся волос. Она, метнув горящий от ненависти взгляд, поочерёдно потёрла запястья и побежала к лестнице. Когда Гермиона поднялась, от стен раздалось эхо её всхлипываний. «Этим всё и кончилось! Истерика! Я так и предполагал!» — сказал себе Драко, вернувшись к столу с остывшим и недоеденным завтраком. Он спокойно закурил, не до конца осознавая происходящего. Драко лишь отметил, что содержимое портсигара почти на исходе: оставалось три сигареты. Послышался бег по лестнице. И её судорожное дыхание. — Сколько лет твоей Гринграсс? — задала она вопрос, не ожидая ответа. Гермиона вихрем подлетела к выходу, к оставленным вещам. — Ей хоть будет семнадцать, когда… вы будете консумировать свой брак? В магловском мире, — она взволнованно прокашлялась, — это считается педофилией, когда спишь с несовершеннолетней, Драко. Он усмехнулся. Она пыталась острить. Пусть и несмешно, глупо, даже слегка по-чёрному. Но училась выплёскивать свой яд. Как настоящая змейка. — Мы не в магловском мире, — он затянулся, не удостоив её даже беглого взгляда. — Если ты не заметила! Гермиона молча надела пальто и обулась. Она набрала воздуха в грудь, желая высказать ему что-то напоследок. Драко уже был готов выслушать очередную колкость, возразить, поругаться снова, а потом помириться и на эмоциях страстно заняться любовью. За секунду он вообразил очерёдность этих действий. Но вместо её тирады услышал глухие звуки аппарации. Гермиона ушла по-английски. Поняв, что он остался один, только на сто двадцать второй секунде после её исчезновения, Драко взревел, словно пронзённый стрелою в грудь зверь.

***

24 января, 15:00, Мэнор

Всё в их мире переменилось — всё, кроме старого стиля жизни. Старые обычаи сохранились — должны сохраниться, ибо это всё, что у них осталось. И они крепко держались того, что лучше всего умели и больше всего любили в былые дни, — эта неспешность манер, изысканная галантность, милая непринуждённость в общении, а главное — забота мужчин о женщинах.

Маргарет Митчелл, Унесённые ветром

— Я уж думал, мы тебя не увидим! — звонкий голос Феликса отразился эхом от высоких потолков в переполненной людьми столовой. — Хоть к обеду спустился! Три десятка человек мгновенно повернули головы в сторону появившегося в дверях столовой Малфоя-младшего. Они, казалось, следили за каждым движением одного из самых богатых и молодых волшебников в Магбритании. Он съёжился от их въедливых до костей взглядов, чувствуя, как спину бьёт пронизывающая холодная дрожь. И, слегка сгорбившись, отодвинул пустой стул слева от Астории. Драко сидел с опущенной головой, уговаривая себя держаться, хотя знал, что Нарцисса сейчас плавит его черепную коробку своими прищуренными серо-зелёными глазами. Драко выучил назубок главное правило чистокровных: как бы плохо ни было, ты должен блистать, быть вежливым и всегда присутствовать на приёме в собственном доме, но не отлёживаться в покоях с мнимой головной болью. А вчера он плюнул на эти правила, сразу же удалившись в комнаты после позорного для него события — помолвки. Оттуда аппарировал через камин в Косой переулок. Затем — до метро Сент-Пол. Никто не знал о его исчезновении из мэнора, кроме Маргарет Розье, которая любезно прикрывала Драко весь вечер. — Болела голова, дядя Феликс! Перебрал! — еле слышно и робко лепетал Драко, рассеянно улыбаясь. Хорошо, что Нарцисса сидела слишком далеко, чтобы слышать это жалкое, непохожее на правду оправдание. Часы в столовой громко пробили три раза, разрывая барабанные перепонки Драко и стуча в виски, словно набат. Перед гостями появился обед. Маринованная в клюквенном соусе ягнятина. Драко взял в руки серебряные приборы и принялся судорожно нарезать мясо на маленькие кусочки. — Когда же ты успел перебрать, Драко? — Брутус, сидящий слева, хитро зашептал, как бы невзначай задев тыльной стороной ладони плечо племянника. — Ты же весь вечер только и делал, что отдыхал в покоях! Но Астория услышала гадкий, полный сарказма шепоток Брутуса. Боковым зрением Драко видел, как её бледное лицо стало белее всех снегов на земле. Она нервно кашлянула; приборы застыли в её руках, словно Гринграсс забыла, как ими пользоваться. На детском кукольном личике злобно заиграли желваки. Но вместо того, чтобы взорваться, она понуро опустила голову, пряча печальный взгляд в краях тарелки. Драко промолчал, зная, что ему нечего ответить. Благо Брутус потерял интерес к племяннику, как и все остальные. Малфой-младший осмотрелся по сторонам: гости жадно нарезали ягнёнка, брызжущего клюквенным соусом, словно кровью. В тот момент он окончательно потерял аппетит. Ему казалось, что сейчас «высшее общество» с энтузиазмом разрезает на кусочки его собственную плоть, тыльной стороной ножа ломает его собственные кости. Что это он — Драко Люциус Малфой — лежит посреди фарфоровой тарелки на месте зверёныша. И алая жидкость брызжет из него, словно слабенькие струйки фонтана — на радость линчевавшим предателя крови.

***

23 января, сутками ранее, 16:00

Драко тянул до решающего момента весь январь, откладывал принятие решения. Вероятно, потому что не знал, как ему поступить. Женитьба без любви никогда не была триггером. К женитьбе по обязательствам его морально готовили с детства. И твердили как заведённые: сначала брак, потом чувства. Чувства обязательно родятся. Нужно подождать. Но в январе все рациональные доводы, все мысли превратились в безумный вихрь. Драко ловил себя на том, что начинает паниковать, когда вспоминает о помолвке с Асторией. Малфой не хотел чувствовать себя беспомощным перед неминуемыми жизненными обстоятельствами. Хоть они и были неизбежными, Драко просто старался не думать о них, направляя вектор мыслей на свою любимую девушку. Грейнджер. «Салазар, почему я называю её своей девушкой?» — думал Драко. Даже в мыслях это было неприемлемо… Вот он и дотянул. Остался час до помолвки с Асторией Гринграсс. Драко ухмылялся, сознавая: нигде не было так одиноко, как в переполненном знатью зале мэнора. Хотя рядом стояли уже незаменимые Панси и Блейз. Драко чуял: между Забини и Паркинсон зарождаются сильные чувства. Но друзья почему-то продолжали скрываться от него. Кстати, Панси вела себя странно. Она всё время напряжённо курила, держа в руках наполненный бокал шампанского. Паркинсон не сделала ни глотка на помолвке Драко, хотя она обожала эти сборища в фамильных поместьях, ожидая повода нахлестаться дорогого алкоголя. А ещё она не сказала ни одной фразы! Ни одной ядовитой ремарки! Драко даже поймал тоску по её шуточкам. Паркинсон была вечной язвой, обожала подтрунивать и обсуждать людей из «высшего общества» за их спинами, перемывать кости по поводу и без. А сегодня — молчала. Сейчас между тремя сокурсниками стояла тишина. Каждый из них понуро погрузился в свои мысли. Словно они не на помолвке, а на похоронах. А жизнь кругом кипела. Носились слуги с подносами закусок. Звенели бокалы. Звучал сдержанный и выверенный хохот. Эхом от высоких потолков отлетали шепотки. «Интересно, знает ли кто-нибудь, с кем я на самом деле провожу время в Хогвартсе? Обсуждает ли кто-нибудь из них Гермиону?» — думал Драко, а взгляд невольно отыскал в толпе Нарциссу Малфой. Мать сидела на тахте, развалившись. Немного, насколько ей позволяли манеры и этикет. Её окружили женщины в сдержанных, но элегантных платьях. Не переставая, они обсыпали мать семейства бессмысленными вопросами. И, слыша развёрнутый ответ, находили малейший повод для лести; натуживаясь, придумывали всё новые и новые комплименты. Нарцисса сияла от счастья. Она наконец-то чувствовала себя полноценной хозяйкой мэнора. Тогда Драко вновь подумал о путях отступления. Вернее, об их отсутствии. Нарцисса Малфой жила в воображаемом несуществующем мире, где собирали пышные приёмы, пускали пыль в глаза, а мнимый этикет оставался выше собственных чувств. И её это устраивало. А ещё она гордо носила бремя одиночества, живя в мэноре посреди каменных стен, пропитанных кровью и стонами. К счастью, Феликс со своей семьёй согласились остаться после рождественских праздников в гостях. Иначе мать совсем бы впала в тоску. Под идеальной маской элегантной леди Драко угадывал женщину, чью душу съело бесконечное томление по мужу, заключённому под стражей. А ещё её сердце терзала неизвестность. Останется ли Люциус жив? Вернётся ли в мэнор, отделавшись формальностями? Или его поцелует дементор, навсегда лишив семью крепкого плеча? Тогда все тяготы непременно упадут на плечи Драко — ему многое придётся сделать для возрождения дома. Клана Малфоев, который, казалось, ненавидела каждая семья в Магбритании. Кроме жён и детей чистокровных, чьи мужья и отцы пали за Лорда, разумеется! Да, Магбритания и вправду растерзала бы Малфоев. Вероятно, дело всё-таки в Бруствере, который держал оборону, ведя свою хитрую игру. Страшно подумать, если бы министром стал кто-нибудь из чокнутых орденцев типа Уизли. Тогда бы Малфоев точно приговорили ко встрече с дементорами, невзирая на их огромные счета в банках. И как Драко отвернётся от матери? Как оставит её в полном одиночестве? Без сына. Без надежды. Её же до смерти съедят муки позора! Нет, Драко воспитали другим! «Первое, о чём ты должен думать, — о семье! — в голове прозвучал назидательный голос Люциуса. — Твоя семья всегда будет с тобой, до самой смерти! Пока ты не отвернёшься от неё!» Люциус. Впервые за долгое время Драко поймал себя на мысли, что соскучился по отцу. Хоть в этом зале было не менее пятидесяти человек, но даже в том радостном гвалте разговоров не хватало начинённого сарказмом смеха Люциуса Малфоя. Без голоса отца мэнор будто бы лишился какой-то ключевой детали. Грудь Драко пронзила дикая тоска по тем редким посиделкам с родителями, каникулам в поместьях Ниццы и Тосканы. Никогда Драко не думал, что будет скучать по наставлениям отца… — Приветик, Драко! — рядом с ним появился бородатый Феликс Розье в лощёном костюме. В руке его, словно по дефолту, — стакан огневиски. Малфой сдержанно кивнул. — Вот уж твоя матушка удружила! Я хотя бы провёл нормальный отпуск в январе, оставшись в мэноре! Ваши домашние эльфы — просто чудо. Они занимаются с детьми, а мы с Алисой занимаемся другими делами! — Феликс игриво стрельнул глазами и усмехнулся. Панси кинула на него недоумевающий взгляд, поднося зажигалку к кончику сигареты. Феликс подмигнул ей. Та закатила глаза, деловито взяв Блейза под руку. — Драко, а покажешь мне знаменитый зал? Я всё прошу Нарциссу, но она так была занята организацией помолвки! — Какой именно зал ты имеешь в виду, Феликс? — Драко деловито поднял бровь. — Тот зал, Драко, где ваше семейное древо! Ну, на стенах и потолке всё светится, как… в магловских планетариях! — восхищённо проговорил уже подвыпивший Феликс. — Да, можем сходить сейчас, — ответил Драко голосом, полностью лишённым эмоций. — Тем более, до помолвки ещё целый час, а то и больше. Мать ждёт корреспондентов из «Ежедневного пророка».

***

Прошло пятнадцать минут, прежде чем они вошли в зал с родословной Малфоев. Внутри царила кромешная тьма. — Manifestum! — произнёс Драко, направляя палочку вверх. Пол, стены, потолок постепенно окрасились синевой недосягаемого космоса. Мириады тусклых звёзд, парад планет, Млечный путь заискрились над их головами. — Вау! — протянул Феликс, заворожённо оглядывая зал. Казалось, они и правда остались одни в открытом космосе. Затем Драко призвал Lumos. Словно выверенная инженерная схема, подсвеченная белым неоном, по комнате, стенам, потолку рисовалась родословная Малфоев. Феликс задрал голову, рассматривая каждую ветвь, считывая имена и фамилии. — Интересно, я найду здесь себя? — прищурился он, опустошая стакан с виски. — Может быть, — отрешённо сказал Драко. — Дальше семьи партнёров ветвь Малфоев не уходит. Максимум Блэки. Драко пристально смотрел на своё место в родословной. Он нашёл его быстро. Потому что часто сбегал сюда во время правления Лорда, чтобы побыть в одиночестве. В этом зале, похожем на звёздную вселенную, было так тихо, так спокойно… Словно и вправду космос затягивал в свои бесконечные глубины. Малфой продолжал смотреть на своё место. Его глаза слепил яркий белый свет. Настолько сильный, что казалось, он выжжет зрачки. Драко Люциус Малфой. Его имя было написано витиеватым почерком с огромным количеством завитков. А силуэт профиля мягко светился на фоне волшебного неба. Он перевёл взгляд выше. На зачёркнутое имя Сириуса. Над ним зияла чёрная дыра, покрытая серым налётом пепла. Дыра. Размазанная так сильно, словно кто-то касался пепла пальцами, вырисовывая из него воронку. Наверное, этот кусочек неба выжгла Лестрейндж. То же самое было над зачёркнутым именем Андромеды. Воронка. Похожая на сверхмассивную чёрную дыру. И рядом с ней — пустота безмолвной звёздной вселенной. Словно у женщины не было ни мужа, ни дочери, ни внука. Малфои стёрли Андромеду с лица всей Вселенной. Андромеды Блэк никогда не существовало. Для их огромной влиятельной семьи как минимум. «Это же ждёт и тебя!» — Драко горько сглотнул. — Ты же не хочешь, чтобы тебя выжгли? — резкий, не похожий на привычный насмешливый голос дяди разрезал воздух. «Это он, что ли, спросил? Неужели он что-то знает?» — Малфой нахмурился. Он опустил голову, оглядываясь по сторонам. Никого в зале не было, кроме Феликса и Драко. — В смысле, дядя? — Ох, Драко! — рассмеялся Феликс так отрешённо, словно тот предупреждающий резкий голос минуту назад принадлежал не ему. — Я это так, думаю, каково быть на месте Сириуса Блэка! Хотя что думать! Какое счастье, что я Феликс Розье, а не Сириус Блэк! У меня, в отличие от него, есть мозг для того, чтобы думать, а не защищать этих проклятых… грязнокровок! Драко хотелось заорать так, чтобы эхо голоса отразилось от стен и потолка зала родословной. Чтобы его знак сам отвалился, упал на пол, разбившись на тысячи светящихся осколков. Которые потухли бы за секунду, превращаясь в пепел. Почему он родился именно в семье Малфоев? Лучше бы он родился полукровкой или в любом другом роду, где статус крови не превозносят до небес! Или в семье каких-нибудь Абботов, Брустверов! Почему он не сын Маргарет, которая наверняка бы приняла выбор Драко? Вот повезло Блейзу: его матери абсолютно всё равно, когда и на ком он женится! Драко страдал. Драко ненавидел. Драко бы содрал с себя кожу. Он презирал свою слабость и нерешительность. Но хуже того — Малфой вообще не понимал, как ему следует поступать! Потому что, казалось, мир не то чтобы обернулся против — он словно бы рухнул на плечи, сопротивляясь выбору, который Драко так хотел сделать. А хотел он самого простого — всего лишь выбрать свои желания. — Ну, я поглядел на эту красоту! — сказал Феликс. — Теперь пойдём к остальным. Скоро ведь твоя помолвка… А что станет с Гермионой? Драко задумался о ней, пока ноги несли его по мрачным коридорам мэнора. Она не поймёт, когда увидит номер «Ежедневного пророка» послезавтра! А если он расскажет ей сегодня вечером, Гермиона придёт в ярость! И долгожданное свидание испортится! Проведя с ней несколько недель, Драко понял, что Грейнджер обидчива, эмоциональна и впечатлительна. А ещё импульсивна. Драко даже не представлял, какой реакции ожидать от Гермионы на новость о помолвке. Но постарался прикинуть. Лучший вариант: если она примет его, поймёт, простит. Малфой хотел бы молить Мерлина, чтобы так и вышло. Чтобы Гермиона крепко прижала его к груди, поддержала, пообещала быть с ним во что бы то ни стало. Но Гермиона Грейнджер — живой человек. Она не тот воздушный призрак, что приходит к нему по ночам. Настоящая Гермиона жёстко отчитает, узнав об обмане. Гермиона обвинит Драко во лжи, а заодно притянет к этому и все смертные грехи. Она будет злиться, кидаться на Драко, кричать. И это — самый реалистичный расклад событий. Худший вариант Драко тоже прикинул. И от мыслей о нём у него сводило зубы от злости. Гермиона могла прекратить отношения с Драко. И ей было к кому уйти. Трэверс. Пожалуй, на свете не было человека, к которому Драко питал большую ненависть, чем к Алану Трэверсу. Малфой был уверен: между Гермионой и Трэверсом промелькнула какая-то искра. Не у одного Драко есть секреты. Только он быстро просёк то, что она так тщательно старается скрыть. Было несложно: каждый раз в библиотеке, когда Драко прямо или косвенно заводил разговор о Трэверсе, Гермиона краснела, уходила от темы. И Драко уж очень сильно мучило то, что на Гермиону положил глаз человек, который был физически сильнее, умнее, старше и авторитетней его. Как Драко мог тягаться с Трэверсом? Малфой усмехнулся. Его ведут на помолвку с Гринграсс, словно на плаху, а он производит сравнительный анализ себя и Трэверса. Смешно! — Пока дойдёшь из одной части мэнора до другой — состаришься, — Феликс вырвал его из размышлений. — Поболтаем о чём-нибудь? А то скука смертная! И тут Драко осенило: Феликс же учился в те же годы в Хогвартсе, что и Трэверс! Наверняка он знает об Алане что-нибудь интересное! Информацию, которую Драко потом может использовать как козырь. Ну или, как минимум, примет к сведению! — Феликс, ты знаешь что-нибудь об Алане Трэверсе? Розье виновато заулыбался. Драко сощурился, пытаясь прочитать эмоции на лице дяди. Но тот долго не отвечал; вероятно, думал, что рассказать, а что оставить в тайне. «Это тоже знак! — решил Драко. — Необычный знак». И, наконец, Феликс заговорил. Сказанное им шокировало Драко: — К таким, как он, можно питать только одно чувство. И это чувство — жалость! — Феликс зажестикулировал невпопад, предавая своим словам актёрский пафос. Тем не менее со стороны это смотрелось комично и наигранно. Так, что Драко еле сдержал смех, хотя тема для обсуждения была серьёзной. — Ну, может быть, чуточку презрения! — В чём дело… — не успел спросить Драко. Феликс затараторил: — Да, мы учились с ним на одном курсе. Только он — в Когтевране. Стоит ли повторять, что отец Трэверса был чуть ли не левой рукой Лорда… «А в такие подробности я не вдавался!» — …в общем. Наверное, мне просто по жизни повезло больше. — Казалось, Феликс растерялся и потерял мысль. — Может, дело в том, что мой отец умер в середине войны, а дядюшку Эвана быстро упекли в Азкабан, где он скончался, не дожив до второго пришествия Лорда? Просто Алану не повезло… Не повезло во всех смыслах. Феликс помрачнел, остановился и бросил на Драко сочувствующий взгляд. — Есть вещи, которые ты осознаёшь через много лет. И понимаешь — был не прав… Мы все издевались над Аланом… Слизерин никогда не проходит мимо изгоев, задирая их до кровавых соплей, — ровный голос дрогнул, обнажив нотку сожаления. — И считали, что были правы… Потому что была причина, по которой мы издевались… — Какая причина, Феликс? — Драко не было жалко Трэверса. Ни капли. Но стало страшно интересно. — Я не знаю точно, Драко! Это слухи! — Феликс поморщил складку на лбу и поднёс к вискам трясущиеся пальцы. Похоже, у него заболела голова от этих разговоров. — Он был старше-то меня на год, полгода. Я не уверен… Говорили, что дядька заставлял Алана принять метку Лорда. В тринадцать лет. Но Алан отказался. То был восьмидесятый год или восемьдесят первый. Не помню… В общем, Лорд был слаб, ему нужно было больше людей. А Михаэль, дядька Алана, просто муштровал племянника для армии Пожирателей. И он хотел отправить подростка сражаться с орденцами! — Что сделали с ним, Феликс? — голос Драко стал железным. — Говорили, у него полтела то ли в ожогах, то ли в жутких шрамах. От наказания за неприятие метки. Мол, из-за этого над ним издевались когтевранцы, жившие с ним в спальне. Из-за уродства. Теперь Драко стало не по себе. Он спроецировал ситуацию на себя, представляя, что Люциус заставляет принять метку Пожирателя… Нет, невозможно! Отец бы не пошёл на такой насильственный шаг. Да ещё и когда его сыну было всего тринадцать! Или, может быть, всё в мэноре было сладко и гладко, потому что Драко не сопротивлялся? Единственное, что Драко мог спросить: — Почему ты презираешь его, Феликс? Розье сделал шаг вперёд, бегло глянув на наручные часы. Вероятно, времени было в обрез: они опаздывали к началу мероприятия. — Потому что я презираю идейных идиотов! Понятное дело, мало кто из нас пошёл умирать на поле боя… Опять-таки то, что Трэверс хотел заставить Алана сражаться с орденцами, — слухи. И шрамов я не видел на нём. Но метку-то Алан мог принять! Чтобы не гневить дядьку! Чтобы не выставлять из себя страдальца! Драко испытывал двойственные чувства: с одной стороны, он узнал о Трэверсе интересную информацию. С другой, есть ли смысл рассказывать об этом Гермионе? Грейнджер же так любит жалеть: она как-то возилась с эльфами, ратуя за их освобождение. Конечно, она проникнется симпатией к бедняжке Алану, узнав эту историю… Да, тот факт, что он противился Пожирателям, жертвуя собой… Действительно благородный страдалец! Который, думал Драко, вовсе не такой уж и страдалец, каким хотел казаться! — В этой истории интересно, что святой Дамблдор никак не отреагировал на эти слухи! Хотя директор! Хотя мог бы и вмешаться! — задыхаясь от мнимой злости и пафоса, говорил Феликс. — Вот тебе, блядь, и орденцы! Малфой молчал. А ему было нечего сказать: он всё же осуждал себя за поступок на Астрономической башне. За то, что был слишком слаб, чтобы отказаться от миссии, порученной Лордом, за то, что не осмелился убить Дамблдора. Этим летом Драко часто вспоминал Северуса, который взял на себя страшное бремя, предназначенное Малфою-младшему. Мерлин! От скольких душевных мук бывший декан Слизерина избавил его! Он был благодарен Северусу. — А что ты вдруг про Трэверса спросил? — Да он валит меня по ЗОТИ, как и многих в школе! — бросил Драко полуправдивый ответ, отлетавший от зубов. — Ааа, отрывается теперь на студентах, — закатил глаза Феликс. — Неудивительно! Они не заметили, как дошли до главного зала. И Драко резко осознал своё положение, кислород будто бы перекрыли. «Я не могу! Я не буду! Я не хочу! Я не пойду туда!» — его душа пыталась вырваться из плена, барахтаясь в силках. — Драко, ну же! Ты идёшь? — Феликс замер у закрытых дверей. За их петлями по-прежнему раздавался смех и шум. У них был праздник. Они отмечали день, когда очередной чистокровный бросится грудью на амбразуру во имя того, чтобы гниющий и разлагающийся аристократический мир был способен просуществовать ещё немного. Драко приносил в жертву свою невинную душу, возлагая её на алтарь бессмысленных чистокровных традиций. Чтобы стать частью зависимого друг от друга «высшего общества». Чтобы быть как все они! Несчастным. Но правильным. Драко отвернулся. Его грудь пронзил такой сильнейший спазм, что он прижал руку в попытках нащупать его, нейтрализовать лёгким движением пальцев. — Я иду! — прохрипел он. И бросил вдогонку: — Волнуюсь! — Ааа, ну да. Помолвка — дело такое! — Феликс попытался сделать вид, что понимает Драко. «Лицемер ты, Феликс!» Двери лязгнули, впуская Феликса в зал. Стоящий у окна Драко выдохнул, чувствуя, как уголки глаз непроизвольно заливаются слезами. «Пусть Мерлин видит, как я не хочу этого!» — он что есть мочи сжал зубы, смахнув влагу с ресниц тыльной стороной ладони. Застегнув пуговицы на пиджаке, Драко медленно выдохнул. На секунду он замер у дверей, чтобы несильно ударить себя ладонью по щеке, привести в чувство. Так бил Люциус. Так же несмело, но решительно. За лёгонькие детские проступки семилетнего Драко, за нежелания заниматься языками, магией, танцами. «Иди уже!» — в голове был не голос Драко. Голос отца. Железный и ледяной. Малфой, натянуто улыбаясь, выпрямил спину и вошёл в зал, переполненный гостями. Ему казалось, что он ныряет в бушующее море с высокими, изуродованными кривыми трещинами скалами. Вот-вот — и разобьётся насмерть.