Выбор

Только покинув класс ЗОТИ, Гермиона осознала, какую жуткую кашу заварила. И в сложившейся ситуации она винила не взъерепенившегося Драко, а себя. Тем не менее боль от нанесённого увечья и оскорблённой гордости давали о себе знать. Гермионе казалось, что одним простым движением, будто росчерком пера, она перечеркнула всё нежное, прекрасное, святое, выстраивавшееся между ними с начала учебного года. «Идиотка!» До её воспалённого от шока мозга не дошла мысль о том, что механизм мести, второпях запущенный ею, всё ещё продолжал работать. Его шестерёнки шевелились, старательно набирая разгон. Осознание собственной ошибки — ничтожно малая сила, чтобы остановить запущенный процесс. И неотвратимые последствия принесут острую боль. Но Гермиона пока не понимала, к чему приведёт её самонадеянность. Не представляла она и ужасающих последствий, которые вот-вот рухнут на неё, словно лавина острых камней. Уже скоро. Совсем скоро. Алан продолжал идти вперёд, прижимая её к себе. Их шаги глухо отдавались эхом от стен пустого коридора. Гермиона сознавала, что с каждым шагом её разуму возвращается ясность, а шок постепенно отступает. Наконец они остановились у огромной колонны, достаточно далеко от дверей в класс ЗОТИ. Гермиона, согнувшись, продолжила держаться рукой за царапину на лице. Словно прятала позорное клеймо. Алан отстранился, выпуская её из объятий. Гермиона оперлась спиной о колонну, по наитию продолжая держаться за щёку. — Дай посмотреть, — степенный голос, через который проклёвывались ласково-повелительные нотки. Чувствуя, что не в силах сопротивляться его воле, она опустила левую ладонь. Тело забила мелкая дрожь, Гермиона боялась, что кровь снова хлестанёт из ранки. Благо опасения не сбылись: заклинания в классе было достаточно, чтобы она зажила. Цепкие пальцы деловито взяли её за подбородок, поднимая лицо вверх. Она поймала железно-ледяной взгляд внимательных глаз, важно скользящий по её щекам. В тот момент Гермиона почувствовала себя подопытным существом, чьи части тела внимательно разглядывают через увеличительное стекло в поисках физического уродства. — Не трясись ты так! — его пальцы действовали резко, поворачивая её личико то влево, то вправо. Сам Алан оставался абсолютно спокойным. — Я всего лишь проверяю, не проклял ли он тебя. Она предположила, что за годы службы в аврорате Алан отточил в себе множество навыков. И среди них — отрешённость от чувств в экстремальных ситуациях. «Что же теперь будет с Драко? — она уставилась в стенку, резко вбирая в себя воздух. Аврор продолжал пристально оглядывать её лицо. — То есть, Гермиона, тебя сейчас серьёзно волнует, что будет с Малфоем?» Пребывая в мыслях, она и не заметила, как лицо Алана медленно преодолело сантиметры, разделяющие их, а большой палец аккуратно принялся поглаживать её подбородок. Лишь когда перед ней настойчиво замаячили его ласковые голубые глаза, Гермиона сосредоточилась на взгляде Трэверса. И почувствовала, как неведомый вихрь желания захватил её, унося в ледяную бездну. Мерлин, как же эти пронзительные глаза, сверкающие таинственностью, манили её в свой плен! Словно зимнее озеро с тающими глыбами льда. Ещё чуть-чуть, и она утонет в его водах. Да, она затеяла опасную игру с огромным риском — влюбиться ещё и в Алана. И окончательно запутаться в паучьих тенётах, душа себя белыми нитями в тщетных попытках выбраться. — О, дорогая! — обволакивающий нежностью голос. Словно патока на кончике языка. Она была уверена: так Трэверс говорил только с ней одной. — Прости меня за неосмотрительность! Что я не успел помешать ему! Алан приблизился к её раненой щеке. Свежая царапина мигом вобрала в себя ошпаривающее возбуждением дыхание аврора. — Тебя отвести к Поппи? — мурашки побежали от чарующего голоса. Он мягко сыронизировал: — Вот уж она удивится, что ты у неё второй день подряд! Гермиона отрицательно качнула головой. Тогда его губы, оказавшиеся в паре миллиметров от царапины, преодолели ничтожное расстояние, приникли к ранке и ласково поцеловали её. — Надеюсь, шрама не останется! Негоже такой красивой девушке уродовать свою красоту шрамами.

Коридоры школы, 10:45

Утром понедельника Хогвартс превращался в гудящий улей. Не было ни одного человека, который остался бы отсиживаться в кабинетах, гостиных, Большом зале. На перемене все носились по коридорам и вестибюлям, тряся наперевес сумками, пергаментами, тяжёлыми фолиантами. Портреты, герои которых скользили с одной картины на другую, бушующие призраки, летающие над головами удивлённых первокурсников, — бешеные элементы жизни волшебного замка смешивались в единый адский коктейль. Гермиона быстро покинула Больничное крыло. На её щеке красовался зачарованный пластырь (волшебство позволяло ему не разбухать от слёз). По коридору сновала толпа учеников. И, казалось, каждый расступается перед ней, чуть ли не заглядывая в лицо. Она шла вперёд, поджав губы и терпеливо прорываясь сквозь кишащую толпу, едва не задевая плечом студентов. Её мысли в мозгу роились так же, как растерянные первокурсники, боящиеся шагнуть на лестницу. — Мисс Грейнджер, что с вами? До неё не сразу дошло, что к ней обращается директор МакГонагалл, и Гермиона уже сделала два шага вперёд, пройдя мимо. Поняв, какую глупость совершила, она остановилась и рывком повернулась к Минерве. — Всё хорошо, правда! — натянуто ответила Гермиона, поймав недоверчивый взгляд МакГонагалл. — Откуда тогда ваша царапина? — вздёрнула бровь директор. — Поскользнулась, — глупо выпалила она, вспоминая, что уже использовала это оправдание ранее. — Мисс Грейнджер, — обратилась к ней Минерва чопорным тоном, — найдите, пожалуйста, время на этой неделе, чтобы посетить мой кабинет! — Хорошо, — безропотно кивнула Гермиона. — И прихватите, пожалуйста, пергаменты с инвентаризацией! Надеюсь, мистер Малфой не забыл о ней? — Простите… — только через секунду после того, как Гермиона выпалила это, поняла: совсем забыла об этой чёртовой инвентаризации… — Инвентаризация, мисс Грейнджер! Вы должны сдать бумаги до конца недели. — Но, — неловко протянула она, — дело в том, что мы ещё не провели инвентаризацию… — Что же, — Минерва задумалась, — придётся вам попотеть, чтобы уложиться в сжатые сроки… Директор бесцеремонно направилась в другую сторону, дав понять, что разговор окончен.

Туалет на Втором этаже, 10:55

И как она подступится к Драко после произошедшего на ЗОТИ? Это ведь немыслимо! Почему проклятая инвентаризация всплыла так не вовремя? С этой мыслью она открыла дверь в туалет на втором этаже. Гермиона не была здесь с тех времён, как они готовили зелья. В глубине души, она надеялась встретить его здесь. Но, к сожалению или к счастью, в туалете никого не было. Даже Миртл. Гермиона облегчённо вздохнула, радуясь отсутствию призрака. Не хватало, чтобы Миртл кружила над головой, выплёвывая едкие издёвки. Забравшись в кабинку, Грейнджер из маленького кармана джемпера достала фляжку огневиски, размером чуть больше ноготка. Гермиона увеличила её заклинанием, открыла и жадно впилась в горлышко, жмурясь и глотая огденское. Вообще-то перед ЗОТИ она уже сделала пару глотков, а после предусмотрительно сполоснула рот Освежающим заклинанием. Иначе откуда бы в ней взялась уверенность так смело вести себя перед всем классом? Вертеть хвостом перед Малфоем? Называть профессора по имени? Флягу огневиски она обнаружила утром, когда забежала за учебниками в спальню. Девчонки весело хохотали, затягивая на шею галстуки и беззаботно готовясь к насыщенному учебному дню. Видимо, всю ночь гриффиндорки проболтали, радуясь, что зануда-староста отсыпается в Больничном крыле и не греет уши, слушая их фривольные разговоры. И заодно распили флягу огденского. — Я конфискую это! — хитро вздёрнула нос Гермиона, презрительно обхватив пальчиками флягу. И она вновь давилась отобранным огневиски. Чтобы хоть как-то успокоиться, привести разбежавшиеся мысли в единый чёткий строй. Но они убегали ещё дальше, оставаясь неподвластными. Нет, она не могла предположить, что стихийная магия Драко пробудится из-за эмоциональных качелей! Ей казалось, что план «вызови ревность Малфоя» идеален, не имеет ни сучка, ни задоринки. Может, всё вышло так, потому что с Трэверсом Гермиона не притворялась? Потому что ей нравилось играть в гляделки за завтраком? Да, ей определённо льстило внимание и поддержка, которые аврор давал ей с лихвой. Она с горечью понимала: сердце ёкает при виде Алана. Так сильно, что даже отдаёт болью, растекающейся по грудной клетке. Ещё вчера Гермиона, продумывая план, не предполагала, насколько он провальный. Она недооценила Алана и свои чувства к нему. «Что ж ты будешь делать, ирландская принцесса?» — она кривила губы, вспоминая ласковую улыбку Драко. Дым сигарет, мерцающие солнцем верхушки зимних гор. Вкус кофе на кончике языка. Его тёплые объятия, пропитанные искренностью, обволакивающие её, словно солнечный свет. Совсем не чета той холодящей кончики пальцев тьме… Гермиона определённо продолжала испытывать чувства к Драко. Противоречивые, потому что он всё же причинил ей боль, пусть и не отдавая отчёт в действиях. И в то же время она сознавала: что-то нечеловеческое манит её к Алану. И, наверное, «манит» — самое неподходящее здесь слово. Гермиона ругала, ненавидела себя за рвущие её изнутри чувства. «Что же теперь я буду делать?» — не сдерживаясь, она обречённо заревела, взвывая от безысходности. Рыдая, она продолжала мысленно линчевать себя. Потому что Гермиона считала: испытывать чувства сразу к двум мужчинам — бесстыдно, ненормально, гадко и отвратительно. Нет! Она определённо должна разорвать этот порочный круг, пока не поздно! Остановиться, пока не наломала дров. Одному из них точно нужно сказать «нет». Она бросила флягу огневиски, та глухо ударилась о кафель. Пнув дверцу в туалет, Гермиона направилась к раковине. Омыв красное, опухшее от рыданий лицо и наложив Освежающее, она бросила на себя в зеркало внимательный взгляд. Ответы возникли быстро. Может, благодаря огденскому, капли которого опалили, но слегка встряхнули разум? Гермиона решила: она начнёт инвентаризацию сегодня, чтобы сосредоточиться на умственной деятельности, привести разум в маломальский порядок. А ещё она непременно забежит вечером в кабинет ЗОТИ. Чтобы поговорить с Аланом, объясниться, сказать, что она не может строить отношения с ним. Ну, или по-честному признаться: запуталась в себе, в чувствах. С кем не бывает в восемнадцать-то лет? С этими мыслями Гермиона покинула укрытие. Правда, что-то ей подсказывало: и этот план пойдёт по кривой дорожке.

***

Класс ЗОТИ, 15:00

Малфой пнул с ноги дверь в треклятый класс Трэверса. Внутри было так пусто и тихо, что можно было разглядеть пылинки, гуляющие в воздухе. Утром, после происшествия, Трэверс вернулся в класс один. Оставшись после звонка наедине, преподаватель велел Малфою прийти на воспитательную беседу в три часа и удалился к себе, наверх, оставив Драко одного с пронзающими разум мыслями. Блондин горько усмехнулся, стоя особняком в пустом классе. Он судорожно обвёл глазами помещение и увидел лестницу, ведущую в каморку наверху. Дверь в неё слегка была приоткрыта. — Наверное, ждёт меня там! — ехидно подумал Драко, направляясь к лестнице. Драко прикинул, сколько преподавателей повидал в этой комнатке. Каждый из новых профессоров всегда обставлял её по-своему. Амбридж красила стены в розовый, Люпин развешивал карты, лже-Грюм наводил идеальный порядок. Трэверс же захламил маленькую комнату с двумя решётчатыми окошками. По углам лежали ряды толстых и пыльных фолиантов, папки с отчётами и метками «секретно», в воздухе летали пергаменты. Вероятно, уж очень занятая шишка в Министерстве этот Трэверс, раз у него столько документов, предположил Драко. Он принюхался: в комнатке плотно стоял запах чернил, пергамента и… пара. В углу Малфой заметил кипящий чайник. Он повернул голову влево, к рабочему столу Трэверса — на стене за его спиной красовалась небольшая учебная доска, исписанная витиеватыми неразборчивыми схемами и планами. Сам Алан сидел за столом, деловито почитывая сегодняшний номер «Ежедневного пророка», и что-то потягивал из серой потрескавшейся керамической чашки. Судя по запаху, который доносился до Драко, — свежий кофе. На первую полосу растянулась колдография, сделанная в гостиной мэнора: Драко Малфой, слегка сгорбившись, неловко обнимает за плечо Асторию Гринграсс и быстро целует её в висок. А шестнадцатилетняя сжатая от страха девчушка, натянуто улыбаясь, машет в камеру, демонстративно показывая лучшее кольцо из хранилища Малфоев в Гринготтсе. Заголовок крикливее, чем колдография: «Чистокровные продолжают жить средневековыми традициями!» Трэверс резко одёргивает разворот газеты, деловито отбрасывая ту в сторону, чашка застывает в воздухе. Внимательный взгляд останавливается на пустом лице Малфоя в поисках хотя бы одного дрожащего мускула. Чтобы зацепиться, вывести на эмоцию, подначить… Драко понимал это. И на пороге кабинета ЗОТИ дал себе отчёт, что Алан будет муштровать его в лучших традициях старого-доброго аврората. Не найдя ни одной червоточины, Трэверс язвительно улыбнулся. — Ну что, поздравляю тебя с помолвкой, Драко! — елейно выдал Алан, пока брови складывались домиком, демонстрируя лживую учтивость. Малфой промолчал, зная, что ответить ему «спасибо» на колкость будет крахом. — Подходи ближе, присаживайся! — Трэверс взмахнул ладонью, указывая на подготовленный стул напротив. «Чтобы удобнее было сверлить взглядом», — подумал Малфой. Профессор, уловив его замешку, мягко добавил: — Не бойся, Драко, я не кусаюсь! Вдруг Малфою стало противно. До приступов тошноты. Нет! Он больше не мог держать маску безразличия. Смиряя профессора исподлобья злобным взглядом, Малфой плюхнулся на стул. Он вальяжно раскинулся, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. При этом Драко продолжал выдерживать зрительный контакт, выказывая аврору враждебность. Схожие чувства читались и на лице Трэверса — правда, прятал он их за хитренькой насмешкой. — Чай? Кофе? — с нарочито приторной вежливостью протянул Алан. — Могу даже плеснуть огневиски в честь такого знаменательного события в личной жизни! Трэверс насмехался, сладостно упиваясь издевательствами над Драко. Малфой неосознанно скривил лицо. — Спасибо, профессор, — огрызнулся Драко. — Зная вас, можно ожидать, что в чай вы плеснёте не огневиски, а Сыворотку правды! Алан играючи качнул головой из стороны в сторону, губы его беззвучно зашептали, передразнивая реплику собеседника. «Он что, паясничает?» — Драко недоумевающее вскинул бровь. А потом осознал: по такому же принципу в аврорате строят допросы преступников. Максимально располагают к себе, создавая атмосферу непринуждённой беседы. Всё то, что делал Трэверс, имело подтекст, завуалированную подоплёку. И корчился он от смеха не просто так. — Ты такой неинтересный, Драко! — Алан деловито откинулся на спинку стула. Вдруг улыбка исчезла с лица Трэверса. Он резко стал не просто серьёзным, а мрачным. Неожиданно Алан приторно затараторил: — Я понимаю, Драко, тебе хочется скорее перейти к делу, быстрее уйти отсюда. У тебя может быть много планов на сегодняшний вечер! Но ты, вообще-то, наказан, Драко! — он делал акцент на его имени, издевательски смакуя каждый звук. — Наказание есть наказание. Оно должно быть запоминающимся и уж точно не быстрым. Алан встал, пряча руки в карманы. Отчего-то по спине Драко пополз холодок. Трэверс направился в сторону громоздких шкафов. Малфой кожей чувствовал враждебный силуэт, маячащий где-то позади. — Не будешь против, если плесну себе пару капель? Первый день в школе выдался утомительным! Да и провозимся мы долго! Ты думаешь, мне приятно этим заниматься?! Accio! Бутылка огневиски пролетела вблизи от скулы Драко. Он инстинктивно поёжился, наблюдая, как крышка откупоривается в воздухе. Отнюдь не пара капель попала в чашку Трэверса. — Может всё-таки огденского? Третий раз предлагать не буду! — Больше всего Драко ненавидел, когда собеседник разговаривал с ним не лицом к лицу. — Нет, — мрачно отрезал Драко, решив выпрямить спину. — Жаль! — играючи ответил Алан. Драко услышал противный скрип дверцы шкафа и ворох бумаг. Трэверс вдруг заговорил сам с собой, причитая: — Где же оно?! Куда я его спрятал?! Полгода в Хогвартсе, а дело до него только дошло! Как же я давно мечтал опробовать это изобретение, Драко! И этот день наконец-то настал! «Изобретение? Какое изобретение, чёрт возьми?! — Малфой по-настоящему испугался. И обратился к себе: — Дурак! Неужели ты думал, что он заставит тебя переписывать бумажки?» За секунду он ощутил, как что-то разрезало воздух, приземлившись прямо перед ним: чехол, похожий по размеру на футляр для волшебной палочки. — Можешь открыть. — Алан перехватил летающую чашку с кофе и огневиски и громко хлебнул. — Заодно возьми со стопки пергамент. Драко недоверчиво взял в руки футляр. Тот со скрипом открылся. В глубине едко-розовой бархатной обивки лежало обычное перо для письма. Или необычное? Малфой с опаской взял чистый пергамент и положил его перед собой. Трэверс, зажав тоненькую ручку тремя пальцами, опустился на стул, нарочито громко причмокивая кофе, подначивая щепетильного Драко отсутствием аристократических манер. Алан перекинулся корпусом через стол. Глаза его хищно забегали, заворожено смотря то на Малфоя, то на футляр с пером. — Ну же, Драко! Чего ты медлишь?! Возьми его! Трэверс противно рассмеялся ему в лицо. Драко молниеносно схватил перо, тщетно ища чернильницу поблизости. — Чернила тебе не понадобятся, Драко! — протянул он, откинувшись на спинку стула. — Мы же в волшебном мире! И пёрышко волшебное! Изобретение моё, но… вдохновил меня кое-кто из ваших. Тебе интересна история его создания? Или ты торопишься, и тянуть не будем? Драко молчал, ощущая, как тело начинает биться в тревоге, а спину обдаёт могильный холодок. «Перо! Какое к чёрту перо?! Что-то нечисто здесь, определённо!» — Драко задумался, понимая, что где-то уже слышал о волшебных перьях. И речь шла не о Прытко Пишущих. Трэверс затараторил, не услышав ответа Драко: — Как-то мне довелось посмотреть воспоминания леди по имени Долорес Амбридж. Отличное наказание она изобрела! Я немножко усовершенствовал идейку мисс Амбридж, думаю, она была бы счастлива, узнав, что её изобретение живо и применяется на практике! Тем более на чистокровном слизеринце… Что ж, Драко! — Алан опустошил чашку до дна и поставил её на стол. Потом потёр ладони так, словно им стало холодно. — Давай приступим! Твоя задача — написать на бумаге одну фразочку. И произойдёт магия! «Амбридж! Точно! Режущие перья… Поттер, говорят, опробовал их на себе!» — Что? — у Малфоя уже не было сил терпеть паясничества Трэверса. — «Я не трону Грейнджер», — ледяным тоном сказал Алан. А потом жалостливо склонил голову. — Ты сделал очень больно Гермионе сегодня. Думаю, для всех будет лучше, если ты больше не тро… «Ублюдок! — Драко нервно закусил щёку. — Мразь! Ты просто так не добьёшься этого! Хера с два я стану себя царапать!» — Я не буду это писать, — отрезал Драко, пока желваки нервно играли на лице. Трэверс цокнул, его ладонь раздражённо хлопнула по столу. А потом он заговорил елейно-издевательским голосом: — А у тебя выбора нет, Драко! Напряжение нарастало. Драко рассеянно смотрел то на футляр с пером, потеющий в руке, то на Трэверса, занявшего выжидательную позицию. На свой страх и риск Малфой решил блефануть. — Что значит «нет выбора»? — Драко на секунду почувствовал проблески внутренней силы. И то была не магия. — Я прекрасно знаю, что это за перо, мистер Трэверс! Режущее. И я донесу МакГонагалл на экзекуции, что вы проводите в стенах школы! Сейчас не времена Лорда… — Не времена Лорда! — злобно передразнил Трэверс, скрестив руки на груди. А потом презрительно зашипел. Вероятно, огневиски сыграл в этом не последнюю роль. — Тебе ли, сопливой шестёрке, рассуждать о временах Лорда?! Отстукнув языком о зубы, Трэверс снова выдержал напряжённую паузу. Видимо, думал, в какую сторону вести разговор. И сказал абсолютно спокойным голосом, констатирующим факт: — Вот как ты залебезил. Проросли зубки, я смотрю! Это легко исправить. И Малфой понял, насколько он маленький и ничтожный по сравнению с Трэверсом. Драко чувствовал в авроре не только непоколебимую силу, но и тайные преимущества, козыри в рукаве, которые тот прячет до самого последнего момента. Да, Трэверс был определённо умён и коварен. И Малфою до него ещё расти и расти. — Видимо, ты забыл наш откровенный разговор! Ночью, в Больничном крыле! Помнишь? Я вот помню твои показания про Morsmordre! — он говорил чинно, расставляя акценты на нужных словах. Так, чтобы напугать Драко. — Прежде чем ставить мне условия, учти: я не передал показания в Министерство! Не успел, к сожалению. Дело быстро закрыли, твой дядя нашёл, за какую верёвочку дёрнуть. Но ты, Драко, признался, что носил метку Пожирателя ещё полгода после падения Лорда! Это очень интересное обстоятельство, и играет оно не в пользу тебя! «Он блефовал, чёрт возьми! В тот вечер!» — …флакончик лежит и ждёт своего часа! А ещё МакГонагалл пока что не знает о сегодняшней выходке. Я не стал беспокоить директора по таким пустякам и решил сам провести с тобой воспитательную беседу! Но всё легко исправить! Представь, как можно подвязать друг под друга два таких обстоятельства: метка Лорда и Непростительное заклинание, невербально выброшенное в классе ЗОТИ. А сколько свидетелей готовы подтвердить всё это под трибуналом, чтобы наконец-то осадить твою самодовольную рожу! Глаза Трэверса триумфально блеснули. Малфой оторопел, чувствуя, как всё на него давит, давит и давит. Нет, неужели обстоятельства настолько плохи? Неужели Драко проиграет? Внутри него всё запротестовало, ощущая, что ему не миновать подчинения чужой воле. — Желаешь вспомнить свои летние прогулки в Визенгамот? Или пролить слёзки над своим скользким папашей, которого наконец-то поцелует дементор?! — Алан явно получал извращённое удовольствие, смакуя происходящее. — По мне, так такие, как ты, должны гнить в Азкабане! Казалось, внутри всё должно пылать от ярости. Но Малфою почему-то стало всё равно. Наверное, потому что он уже сгорел утром, в классе ЗОТИ, наблюдая за её дешёвым спектаклем. Сейчас Драко стало так тоскливо. Хотелось одного — закончить всё поскорее, остаться одному. Драко сжал перо в руке, чувствуя, как жёсткие нити слегка щекочут кожу. «Быстрее начнёшь — быстрее закончишь!» И вывел на пергаменте «Я». Тут же он почувствовал, как буква запульсировала болью на левом предплечье. В том же месте, где раньше красовалась метка. — Забыл рассказать об особенности этого изобретения, которую я и придумал. — Подняв глаза на Трэверса, Драко поймал его хищный оскал. — Пёрышко оставляет следы на руке, но видишь их только ты! Словечки не увидят ни твои друзья, ни МакГонагалл, ни преподаватели! И я, к сожалению, тоже. Ты не подумай, Драко, я не садист! Я не люблю наблюдать, как сопливые школьники, как ты, изувечивают себя… Драко молниеносно отвернул рукав рубашки и увидел, как кровавым клеймом сияла буква «Я». Терпеливо закусив губу, он продолжил писать дальше. — Я не хочу смотреть на раны… — продолжал подначивать Трэверс. — На службе в аврорате крови и дерьма по уши! Вот только я боюсь, Драко, что не смогу остановиться, наблюдая за тем, как ты будешь раскаиваться! Как же эти буквы жгли кожу! Драко быстро вывел на пергаменте «не трону», а потом медленно «Грейнджер». Её фамилия предательски проявилась алыми следами на коже. — Какой ты молодец, Драко! Я бы прибавил пять очков Слизерину за такую смелость! Но тебе предстоит написать это ещё… — он задумчиво постучал пальцами по крышке стола, — десять раз! И, пожалуйста, выводи буквы красивее! Чтобы смысл написанного лучше дошёл до тебя. «Да уж, ублюдок! Сегодня твой звёздный час!» Драко почувствовал, как тело бросило в жар. Капли пота уже проступили на лбу. Он растерянно сжал в руке перо и продолжил писать вторую строчку, а после — третью. Чтобы отвлечься, Драко начал строить теории и предполагать, что изобретение Трэверса — самый настоящий тёмный артефакт. И Малфой слышал краем уха: нынче нужно на них разрешение от особого департамента Министерства. Вот только… Одна из комнат отца в мэноре, спрятанная за секретными ходами, кишела незарегистрированными артефактами. Семья Драко и правда была на волоске, держась благодаря деньгам в Гринготтсе и изворотливости Брутуса. Как долго это продлится, если Драко начнёт открыто воевать с Трэверсом? У Малфоя не было выбора: отказаться или, склонив голову, пойти на экзекуцию. Но его горделивая натура не желала так просто ломаться под натиском аврора. Выводя четвёртую строчку на пергаменте, прикусывая язык, чтобы не скулить от боли, Драко чувствовал: проиграет, когда закончит писать эту идиотскую фразу и уйдёт из кабинета. «Я не трону Грейнджер!» Надо же было такое придумать! Он же не знает, что… Он же не знает!» — осенило Драко. Малфой чувствовал раскаты адской агонии под кожей, и казалось, что перо набухает в его пальцах, становясь тяжелее. Он уже не поднимал головы, всем существом ощущая ликование Трэверса. И вдруг, словно прозрение, его настигла мысль о Гермионе. Спасительная, как глоток воды в засуху, мысль. Драко хотел было прыснуть: он сидел здесь, в кабинете этого гнилого Трэверса с его извращёнными, взращенными авроратом замашками по её воле. Можно смело сказать: подвергался пытке из-за взбалмошной Гермионы Грейнджер. «Грейнджер!» — слово болью врезалось в кожу. Драко не должно быть стыдно за то, что он впечатывает её фамилию на поверхность своей белоснежной бархатной кожи. Уголки губ непроизвольно поползли вверх. «Грейнджер». Он не писал на пергаменте других слов, кроме её фамилии. И, казалось, фамилия-то магловская, а несёт в себе столько магии и величия. Потому что, когда он писал её имя на пергаменте с гордостью, с приятной дрожью в сердце боль отступала, словно приливы морских волн, а губы мягко шептали эти любимые нежные звуки. Грейндж-ер. Два слога. Язык отстукивает два круга, касаясь кончиком нёба и нижнего ряда зубов. Грейндж. Моя Грейндж. Драко думал о Гермионе с небывалой нежностью. Нет, она никогда не узнает о происходящем в каморке кабинета ЗОТИ! Драко не допустит этого позора! Будут ли они вместе в конечном итоге или нет… но Драко запомнит навсегда, как он с гордостью оставлял на себе шрамы, выводя её имя. Грейндж. Грейнджер. Гермиона. Он бы с удовольствием исполосовал её именем собственное тело. Чтобы проверить в качестве эксперимента, унесёт ли любовь к ней боль от множественных ран… — Драко! — мерзкий голос монстра из преисподней разрезал слух, словно железка, которой нарочито полоснули стекло. — Ты что там пишешь?! Малфой выпрямил спину, яростно тряхнув светлой шевелюрой. Пряди, пропитавшиеся потом, продолжали застилать фокус, задевая белёсые ресницы. Серо-голубые глаза злобно сверкнули, смотря на Трэверса. Да, Драко готов продолжить войну за неё! — Посмотрите, мистер Трэверс, я пишу фамилию одной хорошо знакомой нам девушки! — сказал Драко сквозь зубы, ядовито улыбаясь в своей манере. И показал ему пергамент, издевательски тряся тот в руке. Затем Драко демонстративно откинул перо вниз и притворно сжал губы. — Ты идиот?! — Алан явно разозлился, ударив кулаком по столу. — Или же явно притворяешься им, Драко? Делай, блядь, что я тебе сказал! Уголки губ Драко растянулись так, что мышцы лица заныли. Любовь. Вот истинная сила. Которая была его щитом от жестокости Трэверса. — Ты оглох?! — Алан орал, теряя контроль. — Ты будешь делать то, что тебе велено?! — Профессор, — голос Драко, на первый взгляд, звучал беззащитно и безропотно. Но только вот следующие слова обнажили нотки силы: — Вы же приказали мне писать фразу «Я не трону Грейнджер»… но, боюсь, это слегка неуместно… — Ты, блядь, оглох?! — Сосуды в глазных яблоках Алана трескались от злости. — Малфой, сукин ты сын, сейчас доиграешься! Драко повидал много озлобленных ублюдков, чей гнев вырастал до небес, стоит только чиркнуть спичкой. Он вспомнил, как смело смотрел в холодные безжизненные глаза Волдеморта, когда тот душил его Crucio. Но Трэверс… Алан нахмурил лоб, кожу разрезали тёмные глубокие складки. Его тонкие пальцы уже схватили палочку, а губы сжались, готовясь бросить заклинание. — Вы должны знать профессор, — Алан остановился, прислушиваясь к полушёпоту Драко, — что ей нравится, когда я трогаю её. Пальцами, руками, губами. Вы должны знать правду… — Какую правду? Ты что мелешь? — рявкнул Трэверс, протягивая длинный кулак с зажатой палочкой к подбородку Малфоя. — Правду, профессор, — спокойно ответил Драко. — Я её уже трогал. И не раз. Понимаете, о чём я? Драко победоносно ухмыльнулся, улавливая, как трясётся кончик палочки Трэверса, потому что тело её хозяина бьётся в агонии от шока. Нет, Драко не жалел о сказанном. Он вдруг понял, какая сила течёт в его венах. И то была не магия. Сила Драко была в огромной любви к ней. И эту силу, как и тайну происходящего между ним и Гермионой, скрывать губительно, непозволительно для обоих. Правда. Она была на стороне Драко. — Interficiam… — язык Алана предательски запинался, выдавая оголённые эмоции, — eam statim! Малфой даже предположить не мог расклад дальнейших событий. Ни в одном страшном сне. Перо мгновенно поднялось с пола. Так быстро, что Драко не успел отследить, как предмет скользнул в воздухе, нависая над пергаментом. Трэверс зачаровал своё перо так, что оно стало Прытко Пишущим: инструмент строчил на бумаге множество разных слов, которые тут же отпечатывались царапинами на коже Малфоя. Драко казалось, что в него вонзилась тысяча шипов одновременно. И не только в руки. Царапины появлялись на разных частях тела, там, где кожа была особенно чувствительная: на ключицах, ладонях, рёбрах, бёдрах, лодыжках. То были не те слова, которые Драко выводил на пергаменте. Совсем другие. Глазницы Малфоя застелила стеклянная пелена слёз, размывающая буквы, которые пестрили в фокусе. Но он еле различил несколько из них: «ублюдок», «козёл», «мразь», «пожирательское отродье», «умри», «сука», «сукин сын», «сдохни в муках» и ставшая его любимой фраза за сегодня «гори в аду». Потом Драко не вспомнит, сколько конкретно времени прошло, пока он корчился от боли, сидя перед Аланом. Отпечатался миг, когда он упал на колени, а потом, трясясь в лихорадке, завалился на бок. Помнит, как тело било то в холодном поту, то в жаркой агонии. Помнит, как хотел сорвать с себя рубашку, галстук, потому что казалось, что под кожу залезают жуки-скарабеи, царапая покров металлическим панцирем. Лёжа на полу, Драко видел, как Трэверс стоял перед ним, отбрасывая на него свою высокую тень. Аврор, облокотившись о стол, не сводил пристального взгляда, словно Драко — ведьма, барахтающаяся в огне инквизиции. В глазах не читалось ни толики наслаждения или удовлетворения — только любопытство и презрение. — Ладно, довольно, — махнул Алан палочкой, разрезая воздух. И тяжело вздохнул. — Можешь вставать и убираться отсюда! — лицо его не выражало ни радости, ни заинтересованности — лишь глубокую задумчивость. Драко медленно встал с пола, обхватывая левое предплечье рукой. Через ткань белой рубашки проступала кровь. Сначала маленькие, тусклые, словно от вишнёвого джема капли. Потом ткань стала багроветь, будто её поднесли к жалящим языкам пламени костра. На трясущихся ногах Драко встал и выплюнул Трэверсу в лицо следующее: — Расстроились, профессор? У вас были на неё свои планы?! Трэверс смерил его жгучим взглядом исподлобья. И вновь множество событий, сменяющих друг друга за секунду. Пальцы Алана вонзились в Драко. Неведомая сила притянула их к стене, словно магнит. Трэверс сжимал его шею ладонью, слегка душа. — Legilimens! — он видел, как потрескавшиеся губы аврора шепчут любимое заклинание. А Драко был не прочь показать ему всё. Почти всё. Малфой, собрав последние силы в кулак, ошпарил Трэверса победоносным взглядом. И Алан с любопытством пролистывал все светлые воспоминания Драко, заключённые лишь в ней одной. Поцелуй на дне бассейна в Ванной старост. Беготня по коридорам, освещённым луной. Библиотечный подоконник. Отражение в зеркале Еиналеж. Шахматы, лёгкие касания кончиков пальцев под тяжёлыми фолиантами. Валяние в снегу. Объятия в Визжащей хижине под пледом. Танцы в ирландском пабе. Аппарация в домик. Танцы на фоне гор и сияющих звёзд. Страстный поцелуй, когда они чуть не бьются макушками о потолок. Он несёт её на руках… Нет, Драко не посмеет показать больше… Сосредоточив весь магический потенциал, Малфой блокирует картинку, где они обнажённые лежат в постели, купаясь в свете луны… Но Алан отступил сам, хоть и легко пробивал ничтожную защиту, выстроенную Драко. Лишь проклинающий взгляд голубых глаз продолжал яростно плавить черепную коробку так, что у Драко хлынула из носа кровь. Малфой поймал тот момент, когда губы Трэверса скривились от боли. И осознал: то была боль не физическая, а внутренняя, растекающаяся под рёбрами, глубоко в сердце. «Неужели у таких монстров, как он, есть сердце?» — Драко ядовито скалился, когда Алан рывком отпустил его шею. Аврор отстранился, повернулся спиной. Малфой обессилено сползал по стене, наблюдая за тем, как Трэверс отдаляется прочь. Да, Алан умел быть холодным и, в отличие от распалившегося сегодня Драко, мастерски прятал свои чувства. Но здесь не нужно быть провидцем, чтобы ощутить досаду, исходящую от его движений. Алан подошёл к окну, прижал руку к холодному стеклу и томно облокотился. Он судорожно и обиженно задышал, вгрызаясь взглядом в холодный снежный пейзаж. Драко встал на ноги и, качаясь, немедленно ушёл. Хоть левую руку на месте метки пронзала нестерпимая боль, а кожа выла от раздирающих царапин, Драко знал, что уходит из класса ЗОТИ победителем.

***

Эта история могла бы быть короче, пойдя по другому, более счастливому сценарию. Если бы не обстоятельство, заключающееся в простой и элементарной случайности. В контексте ситуации, развернувшейся между Драко, Гермионой и Аланом в Хогвартсе 25 января 1999 года, сыграло отсутствие случайности, которую так часто ждут читатели в историях вроде этой. А жаль! Ведь, если бы Гермиона не занималась самоедством, судорожно глотая огневиски из фляги, она могла бы прийти в класс ЗОТИ раньше, чем планировала, и увидеть, что творил Трэверс с Драко. Тогда её мировоззрение круто бы поменялось. Ведь больше всего она ненавидела жестокость. Для неё было неважно, применялась ли та во благо или в качестве наказания. Алан Трэверс навсегда бы пропал для неё как мужчина. Каков шанс, что Гермиона могла бы пересечься с Драко в коридоре, когда шла в сторону класса ЗОТИ? Вероятно, немалый. Но Хогвартс — не малюсенькая магловская школа, где все ученики как на ладони. Хогвартс — огромный замок. Но какая будет твоя реакция, читатель, если я скажу, что дело было всего лишь в нескольких секундах? Будет ли это правдоподобно? Увы, истории известны случаи, когда целые жизни обрывались, словно натянутая нить, за ничтожное время! Драко скрылся в углу за поворотом, чтобы отдышаться и набраться сил. Ему нужно было доковылять до подземелья на трясущихся от боли ногах. Буквально через несколько секунд Гермиона, сжимая свитки с инвентаризацией и тряся распущенными кудрями, стремительно влетела в тот же коридор, откуда ушёл Драко. Да, их разделило несколько секунд! Они могли бы встретиться, и тогда бы, непременно, правда всплыла наружу, избавив этих двоих от многих проблем. Но этого не случилось. Злой рок судьбы? Или… горькая правда жизни, в которой кто-то свыше не считает нужным давать знак всякий раз, когда о нём так слёзно просят.

***

Она несмело вошла в класс ЗОТИ. На интуитивном уровне Гермиона ощущала растущее в душе беспокойство. Не увидев Алана в кабинете, сразу же поняла: ей следует пойти наверх. Она вошла в каморку, освещённую бледным тусклым светом. Здесь царил хаос, на полу можно было увидеть валяющиеся пергаменты. Гермиона скользнула взглядом по фолиантам, которые ей непременно хотелось бы изучить. Трэверс что-то судорожно писал на пергаменте, сидя за столом не шелохнувшись. Он поднял на неё спокойные глаза, метнув взгляд на одинокий стул, стоявший напротив. Гермиона безропотно села. — Алан, — начала она, набрав в грудь воздуха. — Нам нужно поговорить… И тут ещё МакГонагалл сказала провести инвентаризацию. Я надеюсь, ты поможешь мне. Он молча протянул ладонь. Грейнджер вручила ему свитки. А сама поёжилась, чувствуя, как огневиски даёт в голову. Она принюхалась. Ей показалось, что воздух в каморке Алана пропитан запахом огденского и… «Кровь… похоже на запах крови!» — она сморщилась, убеждаясь лишний раз: сходит с ума. — Говори, — бесцветным голосом сказал Алан, шурша свитками с инвентаризацией, и сощурив глаза, стал вчитываться в текст. — Я хотела поговорить про наши отношения, — протянула она, ощущая дрожь в голосе. И кое-что ещё, помимо дрожи. На миг ей показалось, что она нахлесталась не алкоголя, а Амортенции. Глаза цеплялись за венку на шее аврора, которая отчего-то возбуждённо пульсировала, хотя на лице его царило полное спокойствие. Захотелось опустить ладонь в длинные волосы цвета жухлой осенней листвы, почувствовать их мягкость, ощутить скольжение терпкого дыхания на своей коже, поймать на себе взгляд пьянящих холодных глаз. Тело окутала истома, с каждой секундой разрастающаяся внизу живота. Она быстро облизала губы, желая найти в себе точку опоры. «Какая же ты шлюха, Грейнджер!» — бичевала Гермиона себя снова и снова. Между тем Алан не отрывал взгляда от бумаг, хотя казалось, мыслями он был отнюдь не в свитках МакГонагалл. Воздух сковала неловкая пауза. — Мне кажется, они зашли… — Гермиона мялась, отчего-то оттягивая момент. — Знаешь, в чём главный минус Прытко Пишущего пера? — он заговорил, резко перебив её, но всё ещё не отрываясь от бумаг. — В том, что иногда невозможно разобрать некоторые слова. «Зачем он это сказал?» — пока мозг бился в догадках, сладостные муки вперемешку с дурными мыслями продолжали яростно атаковать её тело. — Подойди ко мне, — Алан резко поднял на неё глаза. — Я не могу разобрать это слово… В тот момент её словно бы пронзило молнией. Стоп-сигнал, говорящий о том, что необходимо бежать прочь. Но этот безумный огонь, танцующий в его глазах, так и манил. Манил нырнуть в пропасть, рухнув в воду с головой, захлебнуться. Гермиона даже полупьяной понимала, что будет после того, как она подойдёт. Но ноги сами понесли её. Она подошла, встав слева. Гермиона тупо уставила глаза в свитки. И поняла: сама ни черта не может разобрать. Она склонилась ниже, думая, что сможет рассмотреть хоть что-то. Алан не соврал: эти закорючки без увеличительного стекла не расшифруешь. Гермиона разомкнула пересохшие от возбуждения губы: — Кажется, это… но я не уверена, нужно увеличительное стекло… Тогда Алан поднял голову, фиксируя зрительный контакт. Воздух вновь пронзило знакомое напряжение. — Да-а-а? — его губы протянули это коварным полушёпотом. Теперь она поняла: он продолжает играться с ней так же, как в Большом зале. И Гермиона сдалась. Дальше всё происходило словно в замедленной съёмке. Трэверс вскочил с места, обхватил её ладони руками и прижал. Она легонько ударилась спиной о доску, но из-за возросшего до небес наслаждения не ощутила боли, скользнувшей по позвонкам. — Алан, — голос её предательски дрожал от ощущения сладкого долгожданного плена. А голова вертелась из стороны в сторону. — Что же мы делае… — Не болтай! — раздражённо шепнул он. Алан пригнулся, высокий рост не позволял ему смотреть ей в лицо на равных. Он стремительно приблизился к Гермионе. Она закрыла глаза, ощущая, как его губы накрыли её. Алан выдохнул с облегчением. В следующую секунду язык яростно раздвинул её губы, проникая между нижним и верхним рядом зубов. Она простонала, чувствуя, как Алан начал агрессивную игру, поддевая её язык к нёбу. Гермиона сжала колени, ощущая разливающийся пожар, который предательски жёг точки, сплетенные между бёдер невидимой паутиной. Пока он продолжал терзать её язык, она извивалась, словно змейка. Тело сыграло с ней злую шутку: все инстинкты, низменные желания обернулись войной против разума. В мыслях уже не осталось ни доли прежней укоризны. Все её принципы, чувства к Драко, долгие логические цепочки сузились до одной пронзительной до боли фразы: «Дай мне ещё!» Может, во всём виновата сила невиданной притягательности, которая была заключена в нём? Может, поэтому она так легко сложила оружия? Он отстранился, по-хозяйски поднял её руки вверх, прижимая запястья к доске. И прежде чем продолжить, посмотрел на неё собственнически, властно, хищно. Так, что Гермиона осознала: пути назад нет, она в его плену. Она выгнулась, чувствуя, как твердеющие соски начали зудеть, и бросила на Алана пьяняще-дерзкий взгляд, затуманенный поволокой бешеного возбуждения. Он, поняв её с полумысли, опустил правую руку вниз. Левая же продолжила сжимать беспомощные холодеющие запястья. Он прошёлся кончиком указательного пальца по дорожке мелких пуговиц на сером кардигане и наклонился к её уху, возбуждённо дыша. Его подогнутая коленка ударилась о её сведённые ноги, пытаясь яростно их раздвинуть. Она, с болью глотнув воздух, издала стон, пытаясь сосредоточить силу в мышцах, не желая легко сдаваться натиску. А затем Гермиона застонала ещё громче, чувствуя, как кончик языка касается ушной раковины, медленно спускаясь к мочке. Она процедила воздух зубами, закусила краешек губы и зажмурилась, благодарно чувствуя, как темнота сменила расплывшиеся перья и пергаменты, разбросанные на его столе. На свете осталась лишь она и сладость, которой отдавал его язык, скользящий по шее в сторону ключиц. Вместе с неземными ощущениями росло небывалое напряжение. Гермиона не могла удерживать ноги сдвинутыми и, трясясь от страха, развела затёкшие колени. Он снова отстранился, опуская вторую руку вниз. А она так и осталась стоять со вскинутыми вверх локтями, словно её пригвоздили к доске. Гермиона почувствовала, как кончики пальцев медленно ползут по шее, словно Алан ловил кайф, изучая её изгибы. Он рывком сорвал с неё галстук, швырнув тот на пол. Гермиона продолжала кусать губы и выгибаться. И она поймала себя на мысли о том, что с ней творится дикая катастрофа: влага бесстыдно пропитала ткань белья, принося явную неловкость и дискомфорт. Её тело давно было готово, и оно начинало биться в истоме — требуя, требуя, требуя. Одна рука быстро обхватила её талию, а вторая поползла к ягодицам. На его лице читалось удивление, когда рука скользнула по обнажённой коже, задевая ткань трусиков. — Чулки, — довольно зашептал он, усмехаясь. — Я заметил их в классе! Не думал, что ты так сможешь… Понимая, что руки затекают, она обхватила ими шею Алана. Тот, следуя порывам, вновь впился в её губы, терзая их страстным поцелуем. Казалось, потеряла себя не только она. Его руки в исступлении обхватили её талию и, поднимая, развернули Гермиону на сто восемьдесят градусов. Он усадил её на край стола. За секунду Алан смахнул рукой всё барахло, оно с грохотом полетело вниз. Он уложил её на стол и навис над ней. Ладонью скользнул по её щеке, рвано целуя в губы с придыханием. Пальцы быстро расстегнули блузку до середины. Рука медленно спустилась вниз с лица, касаясь груди. Гермиона, наверное, забыла всё на свете, кроме своего имени. Она бесстыдно обвила ногами его бёдра, пока пальцы заключали в плен её соски, быстро их терзая. «Как же я хочу тебя, Алан!» — молила она, но даже пьяный язык не мог позволить произнести ей это вслух. И наконец, форменная юбка была задрана вверх. Но Трэверс повременил, останавливаясь. Его сжатые указательный и средний палец провели дорожку от её подбородка до губ, агрессивно размыкая их. Она, опешив, сначала не поняла, что он хочет, а затем покорно приоткрыла губы, впуская его пальцы внутрь. Улыбаясь её неловкости, Алан вынул пальцы изо рта. Затем он поднял резинку трусиков, пробираясь к складкам. Она подалась ему навстречу, чувствуя, как пальцы заползают в нутро. Трэверс загадочно улыбнулся, вероятно, удивляясь тому, как сильно она намокла. Его пальцы быстро терзали её стенки, накрывая тело сладостными волнами истомы. Гермиона бесстыдно прикрыла глаза, тело её быстро привыкало к бешеному ритму. Она прогнулась вперёд, поддаваясь ему навстречу. Стонала, извивалась, нервно кусала губы. Ни в одном самом развратном сне она не могла представить, что будет вытворять такие непристойности на столе преподавателя в Хогвартсе. Позже она, конечно, будет корить, съедать себя изнутри, обвиняя в этом огденское и собственную наивность вкупе с бесхребетностью. И похоть. Которая проснулась в ней после того, как она вкусила запретный плод… Вскоре он вынул пальцы, и казалось, сейчас Алан расстегнёт бляшку ремня, и их взаимодействие перейдёт к другой, более пикантной фазе. Она блаженно прикрыла глаза, готовясь почувствовать его внутри себя. — Тебе хорошо, Грейндж? — Да-а… — стон покорно вырвался из её груди. А потом она обмякла, словно стояла обнажённой на морозе, а кто-то окатил её ведром ледяной воды. «Грейндж?» Алан хитро улыбнулся, хотя в глазах читалась явная тоска. Уголки губ медленно ползли вниз, а на лице отпечаталось презрение. Тело Гермионы забила дрожь. «Он знает». Она, поняв абсурд ситуации, быстро свела раздвинутые ноги и одёрнула юбку. Её опухшие от поцелуев губы стыдливо запылали. И казалось, сейчас она находится в комнате, где помимо неё не только Алан, а вся школа стоит за спиной и насмехается над ней. Настолько ей стало горько и стыдно. Алан молчал, сверля её презрительным взглядом. Молчал, будто бы специально держал на тонком поводке, сгущая эмоции. Она стыдливо бросилась застёгивать блузку, пряча глаза в пол, и заёрзала ногами, продолжая чувствовать влагу собственного тела. — Ты, наверное, думаешь, — протянул он, — зачем я полез к тебе, если знаю, да? Мне хотелось посмотреть, как далеко ты зайдёшь… Поэкспериментировать, так сказать, — бросил Алан, в голосе ощущалась безмерная тоска, рвущая грудь на кусочки. И он начал издеваться: — Ты просто грязная сучка, Грейндж! Она, будто её ударили мешком по голове, вскочила со стола. — Уходи, — сказал Алан с абсолютно пугающим спокойствием в голосе. — Бумажки я заполню и отнесу директору сам. Можешь не волноваться!

*** Гриффиндорская спальня, 18:00

Гермиона лежала в своей постели, прикрывая дрожащее тело бордовым пледом. Прошло два часа, как она вернулась. И, рухнув на кровать в одежде, долго лежала, уставившись опухшими глазами в одну точку. Молча она наблюдала за тем, как балдахин соседской кровати впитывает в себя темноту сгущающихся за окном сумерек. До неё доносился слабый смех девчонок. Они обсуждали новый номер «Спеллы», строили планы на далёкие выходные в Хогсмиде. Для неё все эти разговоры были дальше, чем Плутон от Солнца. Просто потому, что Гермиона битый час проклинала себя за совершённые глупости, жёстко корила за ошибки. А ещё она зафиксировала абсолютно страшные мысли, родившиеся в её голове. Гермионе Грейнджер действительно нравился Трэверс. Но имело ли теперь это значение, если преподаватель сам оттолкнул её? «И слава Мерлину!» — думала она. Но легче от этого не становилось. Нет, Гермиона не будет мстить с помощью Алана. Она вообще больше не будет мстить Драко, пытаясь вызвать в нём огонь ревности. Иначе этот огонь вовсе превратится в адское, сжигающее всё на своём пути пламя. А ещё она будет всеми силами избегать Трэверса, постарается выкинуть эту историю с преподавательским столом из головы. Потому что ей не нужны проблемы. Да, теперь она точно будет обходить Алана стороной. Что касается Драко, здесь было всё сложнее. Но, переварив произошедшее, она понимала одно: необходимо поговорить. Вот только сил у Гермионы разговаривать с Драко, как и с кем-либо не было. — …вы же знаете, что Малфой женится на Гринграсс? — затараторила Парвати. Кто-то сухо прокашлялся, Гермиона почувствовала, как её пронзили укоризненно-пристальные взгляды девчонок. «О Мерлин, обсуждайте сколько угодно, мне плевать!» — Гермиона терпеливо сжала губы. Может хотя бы сейчас гриффиндорки будут снисходительны к ней? Или же вновь проявят свою звериную сущность? Как там в магловских справочниках писали: львы — животные хищные, всегда ищут в стае самых слабых… Только вот Гермиона не была слабой. Просто душе было больно, непонятно и странно. Ей нужно было побыть одной, чтобы всё обдумать. — Пойдёмте на ужин уже! — воскликнула Фэй. — А Гермиона идёт? — учтиво спросила Келла. — Гермионе не до этого, — с притворной жалостью сказала Парвати. Она слышала, что девчонки ушли, оживлённо обсуждая в дверях её, Малфоя и случай, произошедший на ЗОТИ. — Интересно, как Трэверс накаж… — слабо донеслась до неё фраза, на которую Гермиона не обратила никакого внимания. Тогда она уже думала о Килберне, о своём доме, где всё было до боли просто, до боли знакомо. О маме и папе, о новых друзьях, в частности Крисе. Он улыбался так тепло, нежно и даже немного блаженно, словно никогда не таил ни тени зла и жестокости в душе. «April, comes she will, when streams are ripe and swelled with rain»,— её обескровленные губы зашептали знакомые с детства строки. Когда наступала весна, Кэрол ставила пластинку Саймона и Гарфанкела с этой песней. За окном распевались апрельские грозы и дожди, ветер сносил податливые ветви деревьев, прижимая их к стеклу. Да, была уверена Гермиона. За зимой обязательно придёт весна. За снегом — апрельские ливни. А потом мир накроет ласковый и тёплый свет, согреет нежными солнечными лучами. После весны приходит лето, после боли — счастье. Всё, чего так хотелось Гермионе, — простого счастья без единой подоплёки.

***

Спальня Слизерина, 16:15

Драко благодарил Мерлина за то, что не столкнулся ни с кем из знакомых по пути до подземелий. Усталый Малфой не хотел смотреть на себя в зеркало. Но то было нужно, чтобы диагностировать глубину увечий. Он вспомнил дополнительные Скамандера и, глупо иронизируя, понял: сейчас эти знания, полученные на изматывающих его отработках, пригодились кстати. Всё просто. Нужно только раздеться, осмотреть себя. Далее следовало промыть царапины, обработать антисептической жидкостью, а затем залечить их мазью из экстракта бадьяна. К слову, бадьян не только заживлял глубокие царапины, но и не позволял шрамам зарубцеваться на коже. Драко нехотя расстегнул рубашку, пропитанную каплями крови и пота. И вспомнил взгляд тех малолеток, которые ему встретились. Он вглядывался в их лица, ожидая встретить цепенеющий ужас. Но им было всё равно: видимо, кровь от пера Трэверса, как и царапины, оставались невидимыми. «Интересно, что это за магия? Ясное дело, тёмная. Но какая именно?» — думал Драко, пока рубашка его спадала с плеч вниз. Он обнажился полностью. И, встав напротив зеркала, нехотя бросил на себя взгляд. Нервно сглотнул. Его затрясло. Ком подкатил к горлу, из глаз брызнули слёзы. Жалко ли было ему собственное тело, исписанное уродливыми багряными царапинами, складывающимися в ругательства? Очевидно, да. За время войны его изуродовал разве что Поттер, бросивший Sectumsempra в туалете. И то Vulnera Sanentur Северуса сделала своё дело, освободив тело Драко от уродливых шрамов. Малфой горько усмехнулся, вытирая неконтролируемый поток слёз. С другой стороны, хотя царапины и ныли болезненно, страдала душа Драко — стонала от несправедливости, от унижения, что нанёс ему Трэверс! Ненависть к Алану росла с геометрической прогрессией. Салазар возьми, с этими ранами, царапинами и шрамами! Тот факт, что у Трэверса имелся компромат на Драко и его семью, позволял аврору вертеть им, сколько душе угодно. И Малфою потребуется много сил, чтобы придумать, как противостоять Алану. Но самое страшное — Трэверс медленно, но верно протягивал свои руки к его Гермионе. В тот момент дверь в комнату резко скрипнула, и Малфой чуть ли не подпрыгнул от неожиданности. — Воу, воу, Драко! — послышался знакомый голос Блейза. — На свидание собираешься? Малфой смерил его дрожащим от отчаяния взглядом. И Забини помрачнел, словно прозрел, увидев уродливые царапины на теле. — Драко, ты выглядишь таким… — в голосе Блейза чувствовалось замешательство, смешанное со страхом. — Тебя что, Трэверс Crucio пытал? Драко горько усмехнулся, направляясь к шкафчику. Оттуда он достал полотенце и перекинул его через плечо. Блейз тем временем сел на свою постель. Он уставился в стену, будто бы смущался обнажённого друга. — Ладно, ты выйдешь из душа, и мы сядем, обговорим всё то дерьмо, что произошло сегодня! Окей? — спросил Блейз тоном, непредвещающим возражения. Драко покорно кивнул, зажав в руке пузырёк с антисептиком и баночку с мазью. Он долго стоял в душе, омываемый тёплыми струями. Затем, шипя от пощипывания, обрабатывал царапины. Сосредоточив ментальную магию на спине, он очистил те раны, до которых не мог дотянуться. Вертя в руке баночку с мазью, которую они изготовили на дополнительных занятиях Скамандера, Драко горько ухмылялся злобной иронии, которую преподнесла ему жизнь. Он ведь не хотел забирать мазь, собирался оставить баночку в классе Рольфа! Драко откупорил крышку, погрузил кончики пальцев в приятно пахнущую консистенцию и, окинув себя быстрым взглядом в зеркале, нанёс бадьян на огромную надпись на груди. Если бы Драко тогда оставил мазь в классе, то уродливые шрамы навсегда бы отпечатались на теле. Ведь на занятиях Скамандера, которые плавно переросли в отдельный курс по Колдомедицине, Драко выучил основное правило: чтобы не осталось шрамов, раны нужно залечить в течение суток. Снова оглянув тело, Драко испытал новые для себя ощущения. Чувство той внутренней непреодолимой силы, что росло в нём. Сегодня они с Аланом вели со счётом один-один. Решимость искрилась в отражении серых глаз. Нет, теперь он точно не посмеет отступиться от Гермионы! Он не оставит её одну, ведь это подобно самому страшному краху! Малфой не позволит Трэверсу подступиться к ней! И к чертям собачьим эту помолвку с Гринграсс! Драко обязательно что-нибудь придумает и справится с подступающими трудностями. Он же чёртов Малфой! А Малфои всегда выходят сухими из воды. Назло таким идейным, стоящим до последнего ублюдкам, как Трэверс. Пальцы нащупали слова ниже левого ребра, прямо под сердцем, зеркало симметрично искажало их. «Грейнджер». Нет, эта пытка ни разу не уменьшила его чувства к ней. Наоборот. Сейчас, когда всеми силами нужно было сокрушаться произошедшему в классе ЗОТИ, бичевать, злиться, ненавидеть себя, Малфой думал о другом. «Интересно, почему перо написало её фамилию на пергаменте? Да ещё и царапина въелась так глубоко!» — озадачился Драко, вбирая мазь на подушечки пальцев. Его сердце волнительно забилось, когда он подумал о мягких волосах, плывущих по его обнажённой груди. А пальцы мазнули бадьяном по царапинам, складывающимся в слово «урод», перечёркивая его. Он оставит её фамилию, вколоченную шрамами в кожу, под сердцем. На память. Всё равно лишь Драко способен узреть эти буквы.

*** Гриффиндорская спальня, 18:20

— Гермиона, чёрт тебя дери, Грейнджер! Ты опять вздумала морить себя голодом? — из полудрёмы её вызволил голос Ханны Аббот. Она приподнялась на локтях и, разлепив глаза, увидела Невилла, Ханну и Полумну, окруживших её постель в тёмной спальне. На прикроватной тумбочке стоял поднос с ужином. Желудок от голода скрутило в узел, он предательски заурчал. Полумна бесцеремонно плюхнулась рядом с Гермионой. — Может, тебя с ложки покормить? — неуместно пошутила Лавгуд. С другой стороны на постель присела Ханна, одаривая Гермиону неловкой, но мягкой улыбкой. — Не надо меня кормить! — возмутилась Гермиона, хватая поднос с тумбочки. — Да уж! — закатил глаза Невилл, достав палочку, и зажёг Lumos. — Собралась ужинать в кромешной темноте… В спальне по очереди зажглись свечи в канделябрах, факелы, бра и люстры. Прежде чем приняться за ужин, Гермиона обвела взглядом каждого из них. И больше всего, как ни странно, она была благодарна Ханне. Ведь Аббот не нужны были слова, чтобы понимать её. Блондинка молча заключила Гермиону в тёплые объятия, мягко гладя по волосам. И тогда Грейнджер поняла до боли простую истину. Неведомо огромная мощь заключается не в торжестве мести, а во всепрощении. И, определённо, огромная часть той исполинской всепоглощающей силы, что заставляет жить и идти вперёд, кроется в наших друзьях.