По следу Виктории

      — Все хорошо? — мужчина на секунду задержал ладонь на плече Позова и, дождавшись напряженного кивка, чуть отступил, — давай, собирайся оперативнее.       У Димы от волнения дрожали руки. Сумка с одеждой, до этого безвольно валявшаяся у его ног, была грубо поднята за потрепанные ручки и погружена в багажник машины. Вслед за ней отправилась и зимняя куртка парня, которая никуда не влезла. Матвиенко о чем-то говорил с врачами клиники, то и дело оглядываясь на парня, где-то вдалеке звучал грубый бас медбрата, догоняющего пытавшихся бежать пациентов, — все это смешалось для Позова в общий, почти неслышимый фон.       Он оглядывался по сторонам, не натыкаясь на стены, жадно вдыхал грязный городской воздух, и ему почему-то казалось, что происходящее не более, чем очередной бред под дозой. Вот сейчас он проснется и окажется в своей комнате, с кричащей под ухом матерью и пакетиком из-под Виктории в руке. И весь курс реабилитации, полиция, Попов, Матвиенко — плод его больного воображения.       — Ну что, едем? — Матвиенко был как обычно бодр. Он сложил большие пальцы на ремень и с прищуром оглядывал растерянного Диму, — эй, шкет, ты чего завис?       — Ничего, — с запинкой выдохнул парень, опустив голову, — пойдем в машину.       Сережа ободряюще улыбнулся и чуть подался вперед для поцелуя, но Позов увернулся так, что губы мужчины лишь слегка мазанули по его щеке. В ответ на недоуменный взгляд парень неопределенно пожал плечами и, не дав себя даже обнять, сел в машину, захлопнув за собой дверь.       Дальше они ехали в полной тишине. Матвиенко изредка бросал беспокойные взгляды на парня, который, прикрыв глаза, прислонился головой к окну. Дима изменился. Не столько внешне, как это могло бы показаться сначала. Нет, его внутренний мир словно пережил несколько апокалипсисов и одно землетрясение, в итоге, не оставив за собой ничего из прошлого.       — Ты… — голос Сережи впервые звучал настолько неуверенно, — остаток весны будешь жить один?       — Да, — кратко бросил Позов, не отрывая взгляда от дороги, словно проезжающие мимо машины интересовали его гораздо больше, чем разговор с мужчиной. Матвиенко едва заметно вздрогнул.       Он, конечно, и сам видел, насколько сильно меняются люди после подобных заведений, но… он и правда не ожидал, что из клиники ему придется встречать лишь блеклую тень Позова. Никаких жесткий усмешек, саркастичных замечаний или даже просто раздраженного чужой тупостью вздоха. Пустое равнодушие.       — Ясно.       Дима коротко кивнул и опустил взгляд вниз. Говорить с кем-либо ему не хотелось. Особенно, с Сережей. На самом деле, сейчас он хотел лишь как можно быстрее оказаться дома и забыть о клинике, как о страшном сне. А еще, по-хорошему, нужно съездить к Антону. Кузнецова говорила, что он измучил сам себя мыслями. Возможно, даже обвиняет себя в том, что Позов оказался в клинике.       Парень горько усмехнулся.       В напряженном молчании они доехали до дома Димы. От вида знакомого двора, где-то в груди тупой болью отозвались воспоминания. Позволив Матвиенко донести до двери квартиры одну из своих сумок, Позов украдкой подумал о том, что для них обоих было бы лучше не встречаться никогда. По крайней мере, Диме не пришлось бы мучить мужчину своей моральной опустошенностью, а Сереже… просто было бы легче. Не встретившись с Позовым, Матвиенко даже и не догадывался бы о мальчишке с окраины, бывшем наркомане, моральном уроде и просто отвратительном лучшем друге.       — Спасибо, — сухо произнес парень, небрежно поставив сумки на порог квартиры, — без тебя я, наверное, не добрался бы, — он сунул руки в карманы и нервно усмехнулся, — мама же в больнице…       Матвиенко хмуро кивнул и как-то виновато опустил голову, словно его вина была в том, что Дима, по-сути, остался сиротой. Позов решил не обращать на это внимание, лишь закатил глаза и цокнул языком.       — Если ты не против, я хотел бы завтра съездить к маме, — на секунду Матвиенко показалось, что голос парня дрожит, словно у маленького ребенка. Лишь на миг, и наверное, правда показалось, — хотя, у тебя же работа, сам доберусь, не парься, — видимо, заметив что-то в глазах Сережи, спешно произнес Позов и натянуто улыбнулся.       — Отпрошусь, — мужчина беспечно махнул рукой и фыркнул.       Они молчали, несколько минут просто глядя друг на друга. Напряжение переросло в ужасную неловкость, словно они были совершенно незнакомыми людьми, застрявшими в одном лифте. Матвиенко не узнавал парня напротив. Это был не Дима. Точнее, это был другой Дима.       С личностью Позова будто бы поиграл маленький ребенок, разбив ее на части, а затем попытавшись собрать по кусочкам, словно пазл. При этом какие-то детали этого пазла перевернулись или сложились не так, а какие-то вообще потерялись и исчезли навсегда. И этот новый, «склеенный» Дима оказался до одури недоверчивым.       Он смотрел на Сережу волком. Он шарахался от объятий и терпеть не мог поцелуи. Он будто и вовсе забыл, что когда-то любил Матвиенко.       — Прости, — Дима неловко повел плечом и, поддавшись вперед, бегло коснулся щеки мужчины губами, — я хочу побыть один. Если ты сможешь, то приезжай, пожалуйста, завтра часам к трем.       Дима привалился спиной к двери, которую только что захлопнул перед носом Сережи, и медленно выдохнул. Затем, он откинул в сторону сумку и прошел на кухню, как был, в кроссовках и кожанке. Поставил чайник кипятиться, отошел от столешницы и замер на месте. В голове противно звенела тишина.       Клиника забрала у него все: эмоции, чувства, переживания, даже желание жить. Сил на то, чтобы сказать Матвиенко о том, что он чувствует, попросту не осталось. Все, что остается Диме — это попробовать улыбнуться, коснуться его руки своей ладонью, сказать о любви невербально, но… все эти действия кажутся такими сухими и бездушными, что лучше бы их вообще не существовало.       — Твою мать! — резко воскликнул Позов и с силой ударил ногой стул, — твою мать, твою мать, твою мать! — выкрикивал парень, вновь ударяя ступней по мебели, — ненавижу!       Взвыв, словно раненое животное, Позов сполз по стене вниз и уткнулся лицом в согнутые колени. Его трясло, словно от холода, губы дрожали, а перед глазами появилась пелена. Одно неверное движение, еще одна отвратительная мысль — и слезы потекут по щекам, заставляя позорно всхлипывать и давиться собственной беспомощностью.       Никогда раньше ненависть к себе не охватывала Диму так сильно. Он любил Матвиенко всей своей прогнившей душой, любил до проклятого заикания, до вспотевших ладоней и прочих метафор, которые можно увидеть в любовных романах. Он понял это еще в клинике, может даже раньше. Гораздо раньше, наверное, еще при первой встречи.       — Сука, — парень поднял голову и медленно выдохнул, стараясь сдерживать бьющиеся через край эмоции, — какая же ты сука, Позов.       Чувства Позова разрушительны. Если это ненависть, то это самая сильная ненависть из всех, а если любовь… впрочем, такой, как Дима, не достоин любви. Его презирала даже родная мать, о чем вообще может идти речь.       Лучше бы его навсегда закрыли в какой-нибудь психушке.       — Да успокойся ты! — воскликнул парень, с силой сжимая собственное запястье, — хватит!       Дима знал, к чему приводят истерики. Он бросил, он отказался от наркотиков навсегда и, как сказал врач, сейчас главное не сорваться. Если он вернется к Виктории (или к морфию, который начал принимать прямо в клинике), то это конец. Он умрет. Умрет где-нибудь под забором или, может, в собственной постели, как умирали до него и еще умрут после.       Пересилив себя, парень смог подняться с пола, сделал глубокий вдох и медленно подошел к стене. На ней — отвратительная картина с фруктами, которой, как думала мать, она давным-давно заклеила дыру. В дыре — Виктория. Последняя партия, изготовленная Добровольским и, скорее всего, одна из последних в их районе.       Ладони у Позова вспотели, поэтому он спешно вытер их о края джинс. Наркотики в его руках, главное — это не сорваться, иначе все начнется по новой.       Нервно сжимая-разжимая кулак, в котором была зажата Виктория, он дошел до ванной. Сердце стучало бешено, дыхание сбилось. Шум слива воды разнесся по комнате, и парень облегченно выдохнул.       Он смыл наркотики в унитаз. Теперь он свободен. *****       — Ты готов? — Матвиенко на несколько секунд задержал руку на плече Димы и ободряюще улыбнулся, — можем еще подождать.       Они стояли на крыльце психиатрической клинике уже три минуты. Рука Позова, потянувшаяся к ручке двери, замерла в воздухе, так и не решаясь ее повернуть. Парень прикрыл глаза и, судорожно вздохнув, решительно кивнул.       — Нет, пойдем.       Сережа натянуто улыбнулся и направился вслед за парнем. Не то чтобы он очень сильно переживал за Диму, он все-таки мальчик уже взрослый и пережил не мало, но… иногда мужчине казалось, что Позов находится на той самой грани, когда даже одно незначительное потрясение может его сломать.       — Все будет хорошо, ладно? — Матвиенко на секунду сжал похолодевшие пальцы парня в своей руке, а затем отпустил и кивнул в сторону двери в палату. Дима вошел в нее, не оборачиваясь на мужчину.       Сережа прождал под дверью около получаса, кажется, даже почти не шевелясь. Он лишь сидел напротив двери и смотрел в одну точку — туда, где только что стоял Дима. Нервный, чуть раздраженный, с натянутыми до предела нервами и до невозможности прямой спиной.       Когда Позов вышел из палаты, Матвиенко даже не сразу его заметил. Лишь когда парень с тихим вздохом начал съезжать вниз по стене, Сережа спохватился и, придержав его за плечи, усадил на лавку.       — Все нормально? Не хочешь воды? — руки с напряженных плеч Димы он так и не убрал.       Сглотнув ком в горле, Позов судорожно вздохнул и поднял глаза на мужчину. Их застилала пелена непролитых слез.       — Она меня не узнала, — дрогнувшим голосом произнес Дима и, опустив голову, уткнулся лицом в плечо Матвиенко, — я… не знаю. Можно, я просто побуду так?       Сережа на это даже не стал острить или ухмыляться, как он делал обычно. Его сильные руки просто сомкнулись на спине парня и притянули его ближе к себе, заставляя того сдавленно всхлипнуть.       — Мы справимся, — едва слышно прошептал мужчина, наклоняясь к самому уху парня и касаясь его щеки колючей щетиной.