Дети Черного Дерева

Небо было такое яркое и ослепительное, что на него невозможно было поднять глаза; но даже это утреннее прозрачное небо все равно не могло сравниться с небесами ее родной Суны, злыми, жаркими, хищными небесами, которые она ненавидела, блуждая под ними, и по которым она тосковала, если ей приходилось отправляться на чужбину. Утро только-только заиграло в зелени деревьев, Канкуро, судя по тяжелому дыханию и похрапыванию из его спальни, еще спал, и Темари чувствовала себя совершенно свободной — настолько свободной, насколько это возможно для куноичи из другой страны. Да, в любой момент может быть объявлена война, кто-то может решить, что она зря зашла в этот район, кто-то может просто устроить показательный бой с нею в назидание своим друзьям и ее товарищам; но до тех пор, пока она может просто идти по пустой улице, спрятав руки в карманы и глядя в ослепительное голубое небо, она чувствовала себя достаточно свободной, чтобы быть счастливой. Белое здание больницы словно само по себе выросло из-за угла, и Темари остановилась, повернулась на каблуках, задержалась на мгновение в раздумьях… Как только Канкуро изволит проснуться, они должны будут собраться и отправиться в родные пенаты, ведь они дети казекаге, они нужны Суне, они шиноби и должны защищать, в первую очередь, свой дом, а уже потом — весь остальной мир. Но… Но это будет значить, что она вряд ли снова увидит близнецов. И казалось бы, какая ей разница? За пару коротких встреч в больнице она чисто физически не успела прикипеть к этим детям, не успела толком узнать их, и, по чесноку, ей было совершенно все равно на их будущее и здоровье… они совершенно, абсолютно чужие друг другу люди, просто больные дети и женщина, что помогла спасти их… просто малознакомые ребята… Темари выдохнула и решительно пошла к больнице. Несмотря на то, что судьба сделала ее дважды старшей сестрой, возможности проявить заботу о братьях у нее никогда не было — оба, черт возьми, едва научились ходить, как возомнили себя донельзя самостоятельными и серьезными ребятами, которым не нужны никакие советы! — а этим детям, этим двум маленьким детям нужны были забота и любовь, и да! У Темари этого дела было полное сердце. Медсестра поприветствовала ее по имени и сразу же сказала, что близнецы не спят, из-за чего краска бросилась в лицо Темари — не ходила ли она сюда слишком часто? Не уделяла ли она слишком много внимания этим детям, ни навещала ли их слишком открыто?.. Не поползут ли теперь по Конохе слухи, что она привязалась к каким-то больным ребятам, что она слабая, сентиментальная идиотка? Как скажется это на ее репутации? — Проходите, пожалуйста, — произнесла медсестра с доброй улыбкой. — Они о вас спрашивали. И все сомнения Темари мгновенно отошли на двадцатый план. Окно в палату было приоткрыто, и прохладный утренний бриз покачивал шторы. Йоши, мальчишка, лежал на спине и, по видимому, считал пятна на старом потолке. Его сестрица, Хоши, лежала на боку и глядела перед собой пустым взглядом; хотя дети были теперь вымытые и чистенькие, в хорошей, пусть и пропахшей больницей одежде и с опрятно остриженными волосами, но почему-то каждый раз, когда Темари к ним приходила в гости, она не могла избавиться от ощущения, что день ото дня близнецам становится хуже. — Привет, Темари, — Йоши взглянул на нее усталыми, но не по годам умными глазами. — А я думал: придешь или не придешь? — Я ведь почти каждый день прихожу, — возразила она, и сама же удивилась этой мысли. — Что с Хоши? — Ее снова терзает боль, — ответил Йоши преувеличенно-литературным языком. — Медсестры дали ей таблеток, так что теперь мы хотим спать. — Таблеток дали ей, а спать хотите оба? — Мы все делаем вместе, Темари. У нас даже тело одно на двоих. Он так часто повторял эти слова про общее тело, что Темари почти перестала задумываться о том, что это означает. Должно быть, это была какая-то фантазия, или, может быть, игра; а она была, увы, слишком взрослой, чтобы позволять себе мечтать и фантазировать. Так что даже не пыталась разобраться. Пусть себе фантазируют, лишь бы не болели. — Скажи, Темари, — Йоши уперся тонкими белыми ручками в постель и попытался сесть, так что она взяла его за плечи и помогла. По сравнению с его изнуренным тельцем ее маленькие женские руки казались совсем взрослыми, большими, грубыми от тяжелого веера и кунаев, — ты знаешь, почему у неба голубой цвет? — Потому что излучение голубого спектра имеет более короткую длину волны, и больше рассеивается в атмосфере, — ответила она, и лишь затем подумала, что это объяснение будет слишком мудро для мальчишки. — В общем… — А я понял, — кивнул Йоши серьезно, — ты такая умная, Темари, я в восхищении… Но почему тогда на закате оно красное и оранжевое? И розовое? — Потому что солнце находится под другим углом, и другая часть спектра рассеивается сильнее. — О чем вы говорите? — Хоши приоткрыла глаза. — Я вас не понимаю. — Ты и не поймешь, — огрызнулся Йоши на нее, — спала себе — и спи! = Не разговаривай так с сестричкой, — попросила Темари, проведя рукой по его волосам, и он сразу же зарделся, словно перед первым свиданием. — Мы говорим о солнце, Хоши. — Солнце красивое, — улыбнулась Хоши. — Но смотреть на него больно. Темари слабо улыбнулась в ответ и согласно покивала. Разница в интеллектуальном развитии близнецов была просто колоссальной: пока Йоши с легкостью рассуждал о физических законах и даже был в состоянии процитировать кое-что из литературы, которой зачитывался, кругозор Хоши натурально ограничивался ею самой, парой лесных животных, названия которых она все равно иногда путала, да парой-тройкой детских песен, которые она выводила не совсем твердым детским голосом. Темари даже была готова предположить, что на самом деле между ними два-три года разницы, но близнецы не просто были одного возраста с виду, они были практически не отличимы внешне — и это несмотря на разнополость! — и поэтому сомневаться в том, что это именно близнецы, было слишком глупо. Скорее можно было подумать, что взрослые, обязанные заботиться о них, выделяли одного близнеца, и забивали на другую; и оттого Темари невольно чувствовала более сильную симпатию к Хоши, чем к Йоши. А еще и потому, что они были одного пола, и Темари слишком хорошо представляла, какая разная судьба может ожидать этих детей. Она пересела на кровать девочки и провела рукой по коротким черным кудрям — остриженные, их волосы стали заметнее виться. — Тебе все плохо, Звездочка? — Мое плечо болит. — А что говорит доктор? — Что мы умираем, — Йоши взглянул на ярко освещенное солнцем окно и едва заметно двинул плечом. — Что мы слабее с каждым днем. Никто не может понять, почему мы не идем на поправку. Все, чего они добились, это смогли подрезать наши волшебные волосы. — Не будь таким пессимистом, Йоши, — Темари перебирала хилые вихри Хоши и задумчиво глядела на ее бледное и усталое лицо. — Вы еще слишком малы, чтобы умирать. — А я не боюсь, — тихо сказала Хоши, снизу вверх глядя на Темари с такой собачьей преданностью во взоре, что было не по себе. — Если я умру, то я увижу маму, и я даже хочу этого немножечко. — Не говори так, Звездочка, твоя мама расстроится, если вы встретитесь так рано. Мамы желают своим детям долголетия, даже если их смерть будет означать долгожданную встречу. — Ты это по себе знаешь? — усмехнулся ядовито Йоши, но Темари ответила, не дрогнув: — Да, по себе. На этот раз близнецы оба поняли, о чем речь, и притихли, а Хоши нащупала руку Темари и крепко-крепко прижала к своей щеке. Щека была трогательно-мягкая и очень горячая на ощупь. — Может быть, наши мамы сидят сейчас на небе и вместе пьют чаек! — Наверняка так и есть. Разговор скоро утомил детей, и они оба заснули. Темари осталась сидеть в палате, хотя время спешно тянулось к обеду, Канкуро, наверное, уже проснулся, и теперь братья искали ее, ведь не могли без нее уйти; но Темари так и не сказала близнецам, что больше не придет их навестить, и не могла заставить себя уйти, не попрощавшись и не объяснившись как следует. Все же не совсем они чужие друг другу люди. Спящая Хоши продолжала держать ее руку, и она чувствовала ее слабое дыхание на своей коже. Принесли обед, но дети капризничали и не хотели есть. Заглянула Пятая, принялась ругаться, но Йоши начал ругаться на нее в ответ, а Хоши — жалобно плакать. Теперь снова было не до прощаний: Темари успокаивала близнецов, успокаивала хокаге, уговаривала всех троих не ссориться и совершенно забыла о времени; в итоге оба ребенка повисли на ней, Йоши справа, а Хоши — слева, уткнулись мокрыми от слез и пота лицами в ее одежду и долго жаловались на жизнь, а она слушала их, обнимала и думала о том, как сама станет однажды матерью, и как сильно будет любить своих родных детей. — Хватит, хватит, развели тут море-океан, — слегка пожурила она их, взявшись за худые белые ручки. — Что вы ко мне прилипли? Вы есть друг у друга, вы близнецы, а, значит, были вместе еще до рождения; будьте взаимной поддержкой и опорой друг для друга! Ну, будете? — Нет, — насупился Йоши. — Не хочу, она дура. — И я не хочу, — ответила жалобно Хоши, — он зануда. Темари тяжело вздохнула и пообещала себе никогда не заводить детей. — Семья — это самое важное, — повторила она настойчиво, сцепляя их ручонки друг с другом, даже если сама глубоко в душе не верила в свои слова. — И никого ближе родственников у вас никогда не будет. Ну-ка, помиритесь, дети! Я жду. Близнецы посмотрели друг на друга враждебно, но послушно сцепились мизинчиками, не желая расстраивать Темари; она взглянула на их одинаковые руки, словно принадлежавшие одному человеку, а не брату и сестре; и вдруг заметила, как маленькая царапинка на руке Хоши, вероятно, оставшаяся от укола или капельницы, затянулась и пропала прямо на глазах. — Хм, — выдохнула Темари, — Хоши, ты чувствуешь сейчас что-то? — Ну, — девочка прикрыла глаза и задумалась. — Ты приятно пахнешь. Домом. — Спасибо. Но я имела в виду, чувствуешь ли ты что-то в себе? Она замолчала, раздумывая, а Йоши фыркнул и ответил за нее: — Да! Она чувствует силу! Я точно знаю, мы оба это чувствуем! — И по какой причине? — Потому что мы рядом! — Ага, — Темари сделала вид, что ее это совсем не удивило. — Потому что у вас одно тело, верно? — Звучит логично! — И правда. Силы покидали близнецов так быстро, что и десять минут разговора оставляли их еле живыми; поэтому Темари скоро разложила их по кроватям (поднять худощавое детское тело было проще простого для такой сильной куноичи), еще раз провела пальцами по их волосам и все же сказала: — Вы знаете… я ведь родом издалека, и сегодня я возвращаюсь домой. Понимаете меня? — Понимаю, — ответила сонно Хоши. — Это значит, что ты увидишь своих друзей и близких. — И я понимаю, — добавил Йоши. — Это значит, что ты больше к нам не придешь. — Вы оба правы, — невесело засмеялась она. — Я действительно встречусь с друзьями, и действительно перестану вас навещать. Но я не оставляю вас в одиночестве. Вы есть друг у друга. — А Канкуро? — Хоши раскрыла пошире глаза и сжала пальцами одеяло. — Канкуро не придет попрощаться? — Прости, милая, он страшно занят. — Чем же таким он занят, интересно? — Всяким. Разным. Марионетками. Мужскими делами. Эти мальчики такие деловые, не правда ли? — Да, — засмеялась Хоши, хотя на глазах ее стояли слезы. — Деловые. — Я обязательно приеду в Коноху снова, — обещала Темари, с тоской глядя на мир за окном. — Обязательно навещу вас позже, когда вы выздоровеете и будете жить в доме. — Мы умрем, — повторил упрямо Йоши. — Совсем скоро умрем. Так все говорят. Темари поднялась, обошла кровать Хоши кругом и уперлась ногой в ее борт. С неприятным скрипом ножки заскользили по полу, оставляя под собой едва заметные полосы, а затем обе железные кровати с тихим глухим ударом столкнулись. — Не умрете, — заявила Темари серьезно. — Хорошие дети не умирают. Близнецы с сомнением посмотрели друг на друга. — А мы хорошие? — Просто замечательные. Разговор с хокаге отнял у нее еще лишних полчаса, но зато уходила она с совершенно спокойной душой. Окно в палату близнецов было все еще приоткрыто, и Темари видела с улицы, как качается шторка на нем, и представляла в своей голове, как дети спят, прижавшись друг к другу худыми телами; и почему-то теперь она даже не сомневалась, что встретится с ними вновь. Ярко-синее небо Конохи начинало бледнеть, словно понимая, что с синевой детских глаз ему никогда не сравниться. Неожиданно, спустившись с высокого больничного крыльца, она увидела краем глаза Канкуро и остановилась. — Почему ты к ним не зашел? — Я к ним и не собирался, — ответил он, скрестив руки на груди. — Я искал тебя. Темари смерила его внимательным взглядом и засмеялась: — Если бы ты заглянул в палату, я бы тебе поверила, — сказала она, не прекращая улыбаться и красиво щуря глаза. — Но ты ждал меня на улице. Потому что боялся расчувствоваться. — Тупица! — разозлился он. — Как будто бы ты что-то понимаешь в моих чувствах! Но она была права, во всем права; и после того, как они поравнялись на улице, по дороге к гостинице, за вещами, она сказала: — А дети вспомнили о тебе. И Канкуро мечтал бы иметь маску, в которой можно спрятать свою улыбку.

***

Идея сдвинуть кровати близнецов принадлежала куноичи из Суны, и Тсунаде еще долго не могла простить себе того, что не сама пришла к этому. Уже в тот же день, придя вечером на очередную проверку, она обнаружила, что состояние детей улучшилось, они даже сумели немного поесть. Пригласили какого-то Хьюгу, имени которого Тсунаде, к своему стыду, не помнила, и тот подтвердил, что чакра вытекает из одного ребенка и перетекает во второго, и так же обратно; объяснить этот феномен не смогли ни книги, ни другие шиноби, к кому бы Тсунаде ни обращалась, но результат был на лицо: дети очень быстро пошли на поправку, хотя, надо признать, начали постоянно ругаться. Тсунаде, подошедшая к делу с максимальной ответственностью, провела череду экспериментов, где под пристальным взором бьякугана сажала Хоши и Йоши близко друг к другу, а затем рассаживала по разным углам комнаты; выяснилось, что их тела без остановки выбрасывали чакру, и если рядом не было второго близнеца, то эта энергия исчезала в воздухе. «Как огонь», сказал безымянный Хьюга с некрасивым большим носом. «Это выглядит так, словно они горят, на самом деле…». Привели их старшего брата Сусуму, и даже их тетушку Ясу, но те оказались простыми людьми с нормальным потоком чакры; попытались выяснить у них, с чем может быть связан этот феномен, но оба утверждали, что ничего загадочного за детьми не замечали, никаких особенностей в их поведении не отмечали, и вообще понятия не имеют, о чем все вокруг толкуют. Ясу вообще ругалась и говорила, что Коноха зря мучает детей, а все потому, что ненавидит ее погибшую сестру; Хьюга со страшным носом сильно пугался гнева этой высокой и прекрасной женщины, краснел и мямлил, а Сусуму холодно смотрел на хокаге и ледяным тоном повторял, что ничего странного за детьми никогда не замечал, и даже про «волшебные» волосы ничего не слышал. Тсунаде прекрасно знала, что это блеф, но смолчала, лишь сказав себе, что отныне за этими ребятами нужно будет тщательнее следить. И следила! Когда близнецы почувствовали себя достаточно здоровыми, чтобы не нуждаться в постоянном наблюдении, их переселили в небольшой дом практически у самой стены деревни, и за этим домом ни днем, ни ночью не прекращалась слежка. Вот только было не подкопаться: Сусуму вел жизнь обычного среднестатистического шиноби, даже довольно успешного, так что вскоре встал вопрос о его повышении, а еще за ним постоянно увязывались женщины, ведь он день ото дня становился все прекраснее лицом, но ни одну из них он не удостаивал своего внимания, даже на свидание ни разу не сходил. Ясу, высокая, стройная и сильная женщина с потухшим взглядом и неопрятным пучком красно-коричневых волос на голове, ухаживала за домом и постоянно сжигала обед, портила пол, выливая слишком много воды, уничтожила шторы, неправильно постирав, ни с кем не общалась, не здоровалась с соседями, с пеной у рта ругалась с бакалейщиком из-за слишком высоких цен, но надышаться не могла на близнецов и каждый вечер обязательно целовала их перед сном. Дети росли не по дням, а по часам, много читали, играли в подвижные игры, дружили с прочими детьми из деревни и не дружили друг с другом. Йоши нравились науки, поэтому он просиживал целые дни в библиотеке и всем говорил, что станет врачом, хотя не брезговал и подвижными играми, а пару раз даже подрался с мальчишками и получил в нос; Хоши больше любила сказки, а свободное время проводила в магазине Яманака, где с большим восторгом подрезала, переставляла и собирала в букеты свежие цветы, так что Иноичи однажды сказал, что она не Хоши, а Хана какая-то, и узнал от своей дочери, что он дурак. Вечера семья Куроки проводила на кухне, играя в ими же сделанные настольные игры без четких правил, причем дети поднимали столько шума, что даже у именитых шпионов быстро начиналась мигрень, а многие после слежки за домом объявили себя закоренелыми детоненавистниками. Все те странности, что преследовали детей в начале их жизни в Конохе, словно пропали, и даже визиты Песчаников, участившиеся из-за установления дипломатических связей между странами Огня и Ветра, походили на обыкновенные визиты друзей. Йоши смотрел на Темари с каким-то особенным обожанием, но в том, что мальчишка влюбился в красивую девушку, не было ничего удивительного, а она не собиралась на эти чувства отвечать. Скрепя сердце, Тсунаде сократила количество шпионов, но полного доверия семья Куроки так и не дождалась. Вопросы оставались актуальными: при наличии достаточных запасов чакры, близнецы были практически не способны ее контролировать, сколько бы над ними ни бились учителя; белая кожа, покрывавшая их тела, была совершенно чистой, без малейших намеков на родинки, родимые пятна или воспаления, и их длинные черные волосы невозможно было разрезать обычными ножницами, зато прекрасно резались лезвием чакры (Асума изволил шутить на тему того, что теперь придется открывать подразделение ниндзя-парикмахеров). Но в остальном это были обычные дети, наблюдение ни к чему не приводило, и если и было в них что-то особенное, то они сами, скорее всего, не имели об этом ни малейшего понятия, или же прекрасно умели это скрывать. — Вы считаете, что мы странные? — мальчишка, Йоши, с каждым днем становился все проницательнее, и его огромные, умные, синие глаза смотрели, казалось, прямо в душу Тсунаде всякий раз, когда им приходилось встретиться для регулярного медицинского осмотра. — Мы тоже знаем, что с нами что-то не так, хотя и не знаем, что именно. Не думайте, что мы все знаем, просто не говорим, ладно? — Да! Да! — Хоши, что рассматривала комнатные цветы на подоконнике, обернулась и уверенно кивнула. — Наша кожа! И волосы! И глазки! Это нас тоже очень волнует. Мы разговариваем об этом каждый вечер. Но! Никому ничего не ясно. Даже в книжках, там тоже про таких, как мы, ничего нет, а Ясу запрещает нам спрашивать. — Мы не меньше вас хотим понять, — Йоши смотрел на плотно сжатую в кулак руку. — Кто наш отец? Почему умерла наша мама? Почему мы не можем использовать ниндзюцу? Почему эти дурацкие черные волосы не разрезать ножом, почему только у нас двоих волосы черные? Я хотел бы быть шатеном… Тсунаде провела тяжелой рукой по его отросшим волосам и осторожно произнесла: — Если вы, ребята, согласитесь мне немного помочь, то мы сможем что-нибудь об этом узнать. Что вы скажете? Близнецы переглянулись: глаза Йоши говорили о том, что он не доверяет Тсунаде, но хочет узнать правду любым способом; глаза Хоши, напротив, были полны доверия хокаге, но страха перед открытием каких-либо тайн. Но решение они приняли легко, даже не обсуждая его. — Мы согласны, — кивнул Йоши. — Делайте, что хотите. — Делайте, что хотите, — эхом повторила его сестра. — Мы хотим остаться в этом прекрасном месте, а для этого мы хотим убедиться, что не опасны для вас всех. Ах, какие красивые цветы! Тсунаде взглянула на зеленые листья комнатного растения, а затем — на высокое голубое небо за окном. Да, ее ждало очень много работы.