Дети Черного Дерева

— Если бы я только могла двигаться, ты бы лежал уже мертвый! — прорычала Сора, с трудом двигая онемевшими губами. Сусуму подарил ей самый тяжелый взгляд, на какой только был способен, и слишком резким движением разрезал ее рубашку. Сора почувствовала, что краснеет, будто вареный рак, и отвернулась. — Теперь ты будешь обязан на мне жениться! — Я, пожалуй, откажусь, — ответил Сусуму, криво усмехнувшись. — Отдам долг твоим спасением. — Ой-ой! Не тяни! — взвизгнула она, хотя вышло поразительно тихо. — Больно! Больно! — Сора, — Хоши сидела рядом и задумчиво щурила правый глаз. — Сколько, ты говоришь, тебе лет? — Шестнадцать! Шестнадцать! Стой, стой, больно же! — А ты выглядела такой серьезной и сильной, — протянула Хоши с легким разочарованием. — Не дергайся, братик не может вытащить из тебя болт. — Но мне больно! Мне больно! — Из твоего плеча торчит арбалетный снаряд, — Йоши наклонился к ее лицу. — Конечно, тебе больно, тупая, что ли? На то арбалет и оружие! — Дети, вы мне мешаете, — Сусуму нахмурился и рукой отодвинул Йоши в сторонку. — Если я не вытащу болт, яд продолжит распространяться по ней, и на этом великая карьера куноичи подойдет к печальному концу. — Не-ет, не вытаскивай, — взмолилась Сора, слабея. — Я буду так ходить всю жизнь! А что? Понаделаю дырочек в кофтах — и нормально… Хоши подсела к ней, нащупала мокрую от пота и крови руку Соры и несильно стиснула в своих маленьких пальчиках. — Тихо, Сора, — прошептала она, — я с тобой. — Хоши, — Сора жалобно посмотрела на нее. — Я потею, как шлюха в церкви! Мне плохо! А он еще со своим болтом! — Кстати, болтом называют хуй, — с видом эксперта заявил Йоши. — Так что это все похоже на эвфемизм секса. — Кстати, ты наказан, — заявил Сусуму угрюмо. — Так, Сора, не дергайся, я сделаю это быстро, а потом тебе станет лучше! Он покраснел, а Хоши не поняла, почему, но сжала руку Соры так крепко, как только могла со своими маленькими пальчиками. Сора зажмурилась и стиснула ее тоже; Сусуму извлек болт и протер тряпочкой края раны. — Во-от так. Ты хорошая девочка, Сора. Только уж больно агрессивная! Если бы ты не похитила нашу сестру, я бы не выстрелил в тебя. — Если бы вы не… — она едва могла говорить от боли и усталости. — У-у… я хочу к папе… — Надо папу, — сказала Хоши старшему брату. Сусуму пожал плечами: — Где ж я его возьму сейчас? Так, Сора, я буду тебя бинтовать… Она не ответила — уснула, измученная болью и ядом, которым Сусуму пропитывал свои снаряды. Ночью Сору била лихорадка, она открывала глаза, задыхалась и громко звала отца к себе, так что никто в маленьком лагере не спал, а Хоши и вовсе все время провела у ее постели, держа за ручку и убеждая, что папа скоро придет — но врала она настолько плохо, что Сора различала фальшь в ее словах и сквозь свой бред, так что только сильнее начинала злиться. Сусуму сказал, что из-за яда она проболеет по крайней мере дня три, но к его вещему удивлению уже с рассветом Соре стало лучше, ее лихорадка прекратилась, воспаленные глаза закрылись, и она проспала в покое несколько часов (Хоши прикорнула рядом), а, проснувшись, даже смогла немного поесть. — Надо же, — подметил Сусуму, наблюдая за тем, как Хоши с ложечки кормила свою знакомку походными консервами. — Твое тело так легко справляется с ядами? — Меня сложно отравить, — ответила Сора; сегодня ее лицо уже не немело, и разобрать слова было проще. — Я с детства постоянно контактирую с ядами, так что на большинство из них у меня выработался иммунитет. Но ты все равно смог здорово меня помучить, старший брат! Молодец. — Велика честь: выстрелил в женщину из-за спины, — проворчал Сусуму недовольно. — Напал на малолетку! Великий шиноби! — Да ладно, я ведь похитила твою младшую сестру. За меня моя семья порвет даже толпу маленьких милых щенят, если им вздумается на меня напасть. — У-у, я бы не смогла ударить щеночка, — потянула Хоши задумчиво. — Даже если бы он начал тявкать на Сусуму! Знаешь, у нас дома есть один мальчик… Она вдруг замолчала и сверх-загадочно посмотрела на Сору. Та повернула голову в ее сторону, проморгалась и вдруг начала смеяться: — А! Нельзя рассказывать все первой встречной, да? — Да! Я очень быстро учусь. — Тебе это очень пригодится во взрослой жизни! — Ой господи, — засмеялся Сусуму, отчего на его левой щеке показалась красивая ямочка, — ты-то, конечно, много знаешь о взрослой жизни! — Не смейся надо мной! — воскликнула Сора обидчиво, дернув еще не пришедшими в норму руками. — У меня… большая семья, я по ним сужу! Вот! Хоши тоже засмеялась, но чему-то своему, и прилегла рядом с Сорой, прячась от злого пустынного солнца под полою палатки. Девчонки сцепились языками с утра и проболтали до самого вечера, прерываясь разве что на воду и еду (хотя и поговорить с набитыми ртами им ничего не мешало). Сусуму наблюдал за ними со снисхождением взрослого человека, глядящего на игру детей, и думал о том, в каком же возрасте люди утрачивают эту способность становиться друзьями за один день болтовни; а в том, что Сора и Хоши расстанутся подругами, уже не было никаких сомнений. Йоши терся рядом, но с ним у Соры явно не было такой близости, как с Хоши, пусть она и улыбалась, и поддерживала его разговоры. Слушая пустой девичий треп и наблюдая за счастливыми глазами сестры, Сусуму пытался вспомнить, как же это называется, когда две души созданы друг для друга, и никак не мог, и удивлялся тому, что явление есть, вот прямо перед ним, а названия для него еще не придумали. Как же так? Может быть, тогда ему стать первооткрывателем этого дела, начать вести путевые заметки, а затем написать длинную и непутевую книгу, которую будут проходить и ненавидеть в университетах? К вечеру Сора утомилась и заснула, а Хоши, перед этим не спавшая из-за нее всю ночь, отрубилась рядом. Их красные и черные волосы перепутались, бледная кожа одной казалась еще бледнее на фоне смуглости второй, а смуглость выглядела темнее на фоне бледности, и даже просто в том, как эти две девочки лежали рядом друг с другом, была какая-то особенная, приятная глазу эстетика крепкой юной дружбы. Сердце Сусуму сжималось от мысли о том, что скоро им предстоит расстаться, и он уже представлял, как Хоши будет плакать, не желая отпускать свою новую подружку. — Будет потоп, — мудро сказал Йоши, уже засыпая рядом с братом. — Я чувствую… она разревется, как стадо коров, когда Сора соберется уходить. — А ты? — Сусуму перебирал пальцами его длинные волосы и задумчиво смотрел на огонь. — Не будешь грустить? — У нас один разум, — сонно сказал Йоши, — но два сердца… Сусуму не понял, что он сказал, но спросить не смог — брат тут же засопел, прижимаясь мягкой щекой к его твердому бедру и едва слышно бормоча во сне про уток. Казалось, Сора тоже не хочет уходить. На следующий день она чувствовала себя просто прекрасно, но явно нарочно притворилась, что до сих пор немного слаба и осталась в постели до обеда. Сусуму не был против того, что она задержалась, но паек, рассчитанный на троих, теперь таял слишком стремительно, а ведь еще предстоял путь домой. Пока он думал, как бы так помягче намекнуть Соре, что им скоро может стать нечего кушать, она вдруг сама встала с постели, сама завернулась в платок и с помощью Хоши надела рубашку, которую Сусуму подшил, оставив лишь едва заметный шов на месте разреза. — Я думаю, мне пора идти, — подметила она. — Я бы очень хотела еще остаться ненадолго, честное слово, очень бы хотела! — эти слова совершенно точно предназначались в первую очередь Хоши. — Очень хочу попробовать рамен в этом Ичираку, о котором ты говорила! Но я боюсь, что папа уже вернулся домой, и если я задержусь, то он испугается, занервничает! А ему нельзя! Да и не хочу, чтобы он потом посадил меня под домашний арест на восемь лет… Хоши смотрела на нее и со всей силы кусала нижнюю губу, но та все равно предательски дрожала. — П-получается, — от слез она еле могла говорить, — п-получается, я б-больше т-тебя не увижу? Мы больше не подруги? Почему я не могу тебе написать письмо? Я хорошо умею писать! — Ну… — Сора неловко улыбнулась. — Просто это будет не очень… в смысле… ну короче, туда, где я живу, письма не доходят, вот! И нельзя, чтобы ты трепалась о моем имени, ясно? То есть, личное имя это еще ладно, Сора и Сора, а вот фамилию не упоминай… — Какая твоя фамилия? — любопытствовал Йоши. — А то корова мне не говорит! — Секрет. Прости, Йоши, И не называй так сестру, вы же близнецы! Йоши многозначительно показал ей кончик языка и повернулся спиной, демонстрируя страшную обиду и полнейшее нежелание продолжать разговор. После подруги по меньшей мере десять минут простояли, держа друг друга в объятиях, и Сусуму был готов поклясться, что Сора тоже едва не проронила несколько шальных слезинок. А чего от нее ожидать? Она такая же наивная и маленькая девочка, как и его сестра, пусть и воображает себе чего-то. — У меня есть идея, — заявила она вдруг, уверенно положив руку на плечо Хоши. — И эта идея просто замечательная! Сейчас мне нужно домой, чтобы сообщить, что я в порядке, но потом… потом мы могли бы встретиться! Как ты на это смотришь? Господин Куроки, есть ли вблизи вашей деревни приметные места для встречи? «А позавчера я был придурком, что пристал со своим болтом», подумал Сусуму, «а сегодня уже господин Куроки!». — Есть парочка, — сказал он уже вслух. — Например, в лесу есть одно очень приметное дерево, рассеченное пополам молнией, прямо в котором свили гнездо маленькие птички… — О, да, я его знаю! Мы носили птичкам жучков и червячков, пока тетя нас не убедила, что мама-птица и папа-птиц сами справятся, — серьезно сказала Хоши. — Интересно, птенчики, наверное, уж выросли? — Прошла пара лет, Хоши, они уже своих птенцов успели понаделать. — Ну, главное, чтобы дерево осталось стоять, а не улетело в теплые края, — Сора взяла Хоши за руки и уверенно, ободряюще улыбнулась. — Как тебе? Мы встретимся у этого дерева, в этот же день, через два месяца… — Этот же день будет только через год! — Я имею в виду, в это же число по календарю. Ты знаешь, что такое календарь? Хоши очень сильно смутилась, и даже лобик нахмурила: — Конечно! Я не дура! Йоши так засмеялся, будто это была шутка. — Ну вот, значит, — Сора тяжело на него посмотрела и покачала головой, крайне осуждающе, — мы увидимся в лесу недалеко от твоей деревни, у этого странного дерева! Поболтаем, а там назначим новое время встречи! Принесешь этот пирог с ревенем, о котором вы все говорите? — Обязательно! А ты тоже захвати что-нибудь вкусное. — О-о, это я умею! Я хорошо готовлю. А вот моя мама умела только кекс в кружке… Сусуму испугался, что они снова сцепятся языками, и придется разворачивать лагерь обратно, так что, осторожно обняв обеих девушек руками, он напомнил им, что время поджимает, попросил не обижаться и пообещал, что обязательно поможет Хоши выбраться из деревни, когда настанет день встречи — а еще что напомнит ей, когда же этот самый день. Они прошли вместе примерно до середины пути, и там их дороги, наконец, разошлись. Девочки опять долго не могли друг от друга отлипнуть, снова были женские слезы, ворчание Йоши и теплые улыбки Сусуму, а после Куроки отправились к Конохе, простившись с Сорой — Су вполне верил, что навсегда. — Ты же понимаешь, что подобная дружба не продлится долго, правда? Вы едва знакомы, — с надеждой произнес он, обнимая сестру за плечи. — Ты не расстроишься, если Сора не придет на встречу, правда? — Ты совсем не знаешь женщин, — умудренным опытом голосом ответила она, и на мгновение показалась совсем взрослой в свои двенадцать лет. — Я готова поспорить, что у нас впереди еще много совместных приключений! — Она красивая и добрая, — подметил Йоши, шедший чуть позади. — Но ни один человек на свете не станет дружить с глупой коровой! Хоши покраснела от гнева, но мудро промолчала, и Йоши так сильно обиделся на это, что пообещал себе не разговаривать с сестрой пять дней. В дверях дома их уже ждала Ясу. Конечно, уходя, Су не сказал никому о цели их путешествия (официально они ездили в соседний город к дальним родственникам), но Ясу слишком хорошо знала, что никаких дальних родственников у семьи Куроки нет, и крайне злилась и на уход, и на ложь. — Тетя! — Хоши выпуталась из объятий брата и повисла на талии тетушки — та была так высока, что миниатюрная Хоши едва доставала ей до живота. — Ты не представляешь даже, сколько всего произошло! Я встретила новую подругу, и мы… и она… а потом! Сусуму напряженно огляделся, выискивая шпионов, все еще дежуривших у дома, и сам привстал на цыпочки, чтобы поцеловать тетю. — Ясу… — Немедленно в дом, — строго сказала она, даже не слушая рассказа Хоши. — Все трое! По ее тону Сусуму уже понимал, что ничего хорошего его не ждет. Ругаться вслух они не могли из-за прослушки, так что Ясу написала длинное письмо, в котором рассказывала, как глубоко разочарована в племяннике, как он отвратительно поступил, и как его поведение негативно повлияло на детей — не могло не повлиять, а ведь он уже совсем не ребенок, ну как не стыдно! Читая, Су иногда качал головой, вздыхал и поднимал на нее взор, а Ясу стояла над ним, скрестив руки на груди, и смотрела так холодно, что безудержно хотелось достать из чулана шубу, пусть был и июнь. Близнецы сидели за столом, сложив ручки на коленках, и молчали, чувствуя гнев тетушки и растерянность брата. — Я понял все, что ты хотела мне сказать, — произнес Сусуму, дочитав и отложив письмо. — Но если бы я не принял в этом участие, дети натворили бы бед. — Не сбрасывай на них свою вину, они еще малы, — Ясу любовно провела рукой по тяжелым волосам Йоши. — Ненаглядные вы наши… Близнецы протянули к ней руки, и всем стало ясно, что буря миновала. Никакой гнев не мог пересилить любовь Ясу к этим малышам. На плите кипел суп, по поверхности которого лениво плавал сожженный до черноты лук, и Хоши мешала его большой поварешкой, а Йоши, развалившись на стуле, рассказывал, какое высокое и белое заграницей бывает небо. Сусуму расставлял тарелки и ложки по столу, шпионы тихо прятались в своих углах, и всем хотелось верить, что эта маленькая выходка сойдет им с рук. — Знаешь, Ясу, — Хоши, словно завороженная, смотрела на танец горелого лука на поверхности бульона, — мы с моей новой подругой так много говорили, обо всем на свете говорили… и мне вот стало интересно. Почему у нас нет мамы и папы? Ясу так резко прекратила шинковать овощи, что нож вонзился в размокшую от времени деревянную доску. — Не начинай опять этот разговор, Хоши. — Мы уже не дети, тетушка! Мы имеем право узнать. Имеем право, — уверенно повторила она, сжимая маленькие кулачки и глядя в сторону. — Если наши родители умерли, то хотя бы скажи, от чего. Сусуму шагнул к сестре и взял ее за плечи. — В самом деле, не нужно… — Ваша мать умерла в родах, — процедила Ясу сквозь зубы, холодно глядя на Хоши, — а отца у вас и не было никогда. — Как это, не было? — не поняла Хоши, прижавшись к Сусуму худым острым плечом. — У всех есть отец, это точно. Как иначе… — И это то, что тебя волнует? — разозлился Йоши. — Наша мама умерла по нашей вине! — Если она умерла в родах, это не значит, что мы виноваты. Я читала, что такое происходит… — Неправда, — строго сказала Ясу. — Если бы вас не было, она осталась бы жива. Обед прошел в полнейшем молчании, только близнецы иногда всхлипывали, переваривая услышанное. У Ясу был непроницаемый взгляд и плотно сжатые в тонкую линию губы, у Сусуму — буря на сердце и полное незнание, как себя вести. Хоши, едва съев пару ложек супа, объявила, что наелась, и попросилась выйти из-за стола, но Ясу заставила ее доедать до конца; когда она отвернулась, Сусуму перелил остаток порции сестры себе и позволил ей уйти, хотя и понимал, что совсем не это ей сейчас нужно. Йоши ни с кем не хотел разговаривать и молча рассматривал сгоревшие кусочки лука в безвкусном супе. Подняв глаза на окно, Сусуму обнаружил, что уже вечер, и никак не мог понять, куда делось столько часов. В сливочных сумерках теплой Коноховской ночи их старый дом казался особенно пустым, скучным, чуждым и неприветливым. Под ногами Сусуму скрипели половицы, на петлях еле держались щербатые двери, а воздух, пропитанный пылью и горечью, казалось, лежал на плечах невыносимой тяжестью. Остановившись в коридоре, он вдруг понял, что не помнит, куда шел, потоптался на месте, пошел в ванную и долго стоял, согнувшись в три погибели и держа голову под струей воды. Он никогда особенно не понимал женщин — а после этого вечера понял, что никогда и не сумеет понять. Особенно ту, что была рядом с самого рождения. Особенно Ясу. Закрыв кран, он маленьким полотенцем взъерошил мокрые волосы, сел на борт ванны и задумался, хотя в голове не проносилось ни одной мысли. С плохо закрученного крана лениво скатывались редкие капли блестящей холодной воды, стекали по раковине и исчезали… Сверху плакал ребенок. Расслышав, что это точно был плач, а не вой сквозняка, Су вышел из ванной, обошел коридор, удивленно посмотрел на лестницу, обычно ведшую на чердак, а сейчас лежавшую на земле, и полез проверить. Естественно, он нашел там сестру; конечно же, она плакала, и — кто бы сомневался? — она сама сбросила лестницу, чтобы никто никогда ее не нашел на чердаке, чтобы она там умерла и чтобы всем стало лучше. — Нам не станет лучше, если ты умрешь! Тем более, нужно было лестницу втащить, а не выбросить. — Ну что поделаешь, если я дура? — Никакая ты не дура, Хоши. — Зачем наша мама умерла? Сусуму несколько мгновений смотрел на нее, пытаясь обмозговать этот вопрос, а затем осторожно произнес: — Люди умирают не зачем-то, а почему-то. И по усилившемуся потоку слез понял, что это было не лучшим утешением. — Ну, Хоши, Хоши, — краснея и потея, Су пытался выпутаться из ситуации, но даже ему самому казалось, что каждой следующей фразой он лишь ухудшает положение. — У многих твоих друзей нет родителей! У Наруто, например… Т-только не спрашивай его, почему… — У кого еще? — Это же твои друзья, тебе виднее. — Ты глупый, Сусуму, — обиженно потянула она. — Ты только хуже мне делаешь! — Я хотя бы пытаюсь… — Чем пытаться, лучше расскажи мне, какой была мама. Прикрыв глаза, Су попытался вспомнить, но даже сама попытка казалась невыносимо болезненной… Пусть с того дня, когда он потерял мать, прошло больше пятнадцати лет, отчего-то ту рану, которую оставила ее смерть на его сердце, не могли залечить ни время, ни свежий воздух, ни даже самые искренние надежды на лучшее. — Мама была… красивой, доброй и смелой женщиной, — максимально обезличенно ответил он, просто чтобы не оставлять Хоши без ответа. — С теплыми руками и нежным сердцем. Судя по лицу сестры, ей этого хватило; а Су было тошно от всех тех воспоминаний, что захлестнули его с головой и, похоже, собирались довести до слез. Мама… была… совершенно особенной женщиной, конечно же, как и все мамы; и даже ее смерть была по-своему особенной. — Су? — Что? — Какого цвета были ее глаза? — Глаза? — удивился он. — Карие, как у меня и Ясу. — Тогда почему мои глаза — синие? — Не знаю, — ответил он искренне. — Загадка Менделя? — Чья загадка? Расслабившись, Су пустился в пространные объяснения, надеясь только, что сестра больше не вернется к болезненному разговору о матери. К ночи он смог уложить ее в постель и сам сумел расслабиться, а на следующий день все члены семьи усиленно делали вид, что ничего особенного вчера не произошло, только Хоши казалась более тихой, чем обычно, Йоши сверх меры злился, а Ясу была необыкновенно деятельна и шумна.

***

Несколько спокойных дней, казалось, предвещали спокойное будущее, но оказались лишь предвестникам бури. В последнее время близнецы жаловались на боли, причем Йоши злился на сестру и говорил, что это ее боль, а Хоши порой не могла встать с постели; в конце концов Сусуму уговорил врачей из больницы прийти к ним домой, ведь сестра не могла даже дойти до них сама, и те с удивлением обнаружили, что шрам, пересекший грудь и живот Хоши, загноился и потемнел. — Ты его теребанила? — строго спросила Тсунаде, увидев это безобразие, и долго ругалась, услышав положительный ответ. Хоши плакала и повторяла, что от нервов шрам чесался, вот она и… а потом… да откуда она могла знать? Йоши бесновался, держась за то же место, где у сестры был шрам, и повторял, что ему тоже больно, и не мог спать, пока ему не вкалывали обезболивающее. — Прежде мы выяснили, что близнецы лечат друг друга, — рассуждала Тсунаде серьезно. — Есть ли у нас основания предполагать, что они чувствуют общую боль? — Это вам виднее, — грубо огрызнулась Ясу, и Тсунаде явно понадобилось все ее самообладание, чтобы пропустить это мимо ушей. — Сделайте что-нибудь уже, мальчик мучается! — Я думаю… нет, на самом деле, я даже уверен в этом, — признался Сусуму, взволнованно теребя рукав своей кофты. — Я часто находил у них одинаковые синячки и ссадины, как если бы один стукнулся — у другой тоже проявилось… — И почему ты ни разу мне об этом не сказал за все годы? — сквозь зубы процедила Цунаде, скрестив руки под грудью. — Почему ты вообще врал мне в лицо, что не замечал за ними ничего особенного? Если бы ты сразу сказал правду… — Я не был уверен, что это что-то особенное, знаете ли! — защищался Сусуму, и выглядел при этом таким несчастным и испуганным, что Тсунаде даже смилостивилась над ним и слегка поумерила пыл. — Это дети! Дети! Они всегда падают и бьются обо все, Хоши, метр с кепкой, даже в двери не каждый раз удачно проходит! Д-да и, не знаю, как вы, а я не веду учет детских синяков и всего такого… и не разглядываю… — Успокойся, ты же шиноби, — с долей презрения в голосе сказала Тсунаде, но было слышно, что она смягчилась, и Сусуму почувствовал себя лучше. — Сейчас нам нужно решить, как поступать дальше. Я не уверена, что у нас есть возможность вылечить Хоши. — Что значит «я не уверена»? — Ясу покраснела от гнева и сжала кулаки. — Ты кто вообще!.. — Не забывайся, — строго сказала Тсунаде, и Су сгреб тетю в охапку и зажал ей рот, испугавшись, что та что-то еще сболтнет, из-за чего их обоих по стенке размажут. — Шрам Хоши — не просто шрам. Он огибает все ее тело и выглядит скорее как шов… как будто ее голову и одно плечо пересадили на другое тело. Не представляю, кто — и как — мог это провернуть. — Вы же легендарная Тсунаде, — Ясу явно сменила тактику и начала умасливать, рукой отодвинув ладонь Су от своего рта. — Неужели вы не справитесь? Ведь вы же величайшая из докторов на всем свете! Сусуму поморщился оттого, насколько неприятно это прозвучало, и отпустил тетю. Тсунаде тоже смотрела холодно — лестью ее было не купить. — Я сделаю все, что в моих силах. — Но!.. — Я сделаю все, что в моих силах, — повторила она строго. — До тех пор приглядывайте за близнецами. И я прикажу нескольким шиноби-медикам дежурить в вашем доме… — И вы даже не дадите нам никаких гарантий? — дрожащим голосом спросила Ясу. Сусуму приоткрыл дверь в комнату, где спали близнецы, и долго рассматривал их, думая о чем-то своем. — Сейчас уже нет. Если бы вы с самого начала мне все объяснили, все, что вы знаете, — Тсунаде шагнула к Ясу и снизу вверх взглянула в ее глаза. — Может быть, все-таки есть что-то, что вы хотите мне сообщить? Их происхождение? Их особенности? Глаза Ясу были стеклянные, как у куклы. — Нет, ничего. Тсунаде выдохнула, и Су почувствовал, что она смотрит ему в спину. — А ты, Сусуму? Он закрыл дверь и повернулся к ней лицом. На его щеках пылал болезненный румянец. — Нет… ничего, госпожа хокаге. Мы совсем ничего не знаем. — Вы, возможно, только что похоронили их этими словами. — Это наши дети, — голос Ясу перестал быть слащавым и снова звучал холодно, — и нам их хоронить. Тсунаде лишь пожала плечами. Возможно, это было к лучшему. Если загадочные дети умрут, она избавится от вороха проблем на плечах.