Ловушка для каменного сердца

–То есть, вы утверждаете, что в водах Нака появилось некое существо, рвущее ваше сети и препятствующее ловле рыбы? – Тобирама несколько раз взмахнул кистью над бумагой, создавая вид полной заинтересованности. –Не некое, а паскудный амикири*, Тобирама-сан. – Нервно поправил мужчина, подбоченившись. – Джуно и Касаде лично видели, как это мерзкое существо проплывало под их лодкой, когда они возвращались с уловом, а Михо утром обнаружил испорченные сети без шанса на восстановление. Бедный старик в отчаянии, ведь рыбалка была единственным способом прокормить семью. Спина его уже совсем не гнется, и в поля возделывать рис его не возьмут. –И вы считаете корнем всех бед мифического демона-креветку? –Вам кажется это смешным? – Рыбак насупился и осуждающе цыкнул. –Нет, Иоши-сан. Конечно я не считаю это смешным. – Тобирама устало потер переносицу и, отложив в сторону перо, положил подбородок на сцепленные в замок руки. – Я лишь пытаюсь найти более логическое объяснение всему происходящему. –Логическое объяснение? – Рыбак взвился, вылупив и без того на выкате глаза. – А я вам его дам, Тобирама-сама, ваше логическое объяснение. Наше селение торгует с многими странами, наша рыба на прилавках больших городов, на самом столе господина сегуна. И, если сезон будет безрыбным, весь клан понесет убытки. Все, кто считают, что на продаже риса держится экономика, глубоко ошибаются. Рыба приносит едва ли не половину всей прибыли в общий доход. –Иоши-сан, я прекрасно понимаю вас и вашу проблему, но поймите меня и вы. У меня в подчинение осталось не так много шиноби, как вы думаете. Большая часть была отправлена на помощь нашим людям, оставшаяся часть занята либо на миссиях, либо на постах. Неужели с напастью вам не справиться своими силами? –Могли бы, не обратились к вам за помощью. – Уязвленно заявил рыбак, складывая на круглом животе пухлые ручки с узловатыми пальцами. –Хорошо, Иоши-сан. Пометки для себя я сделал, что-нибудь придумаю.       Рыбак откланялся, но уходя, недоверчиво косился и что-то недовольно бормотал себе под нос. Тобирама его не услышал, поскольку в кабинет ворвалось двое очень шумных посетителей. Один тащил за рога упирающуюся и нещадно блеющую козу, другой следовал за ним, оглушительно топая сандалиями по дощатому полу. –Ками ради, оставьте скотину на улице. - Взмолился Тобирама, обхватывая руками голову.       Мужчины на миг умолкли, переглянулись, один из них высокий, худощавый, держащий козу за рога, выступил вперёд. –Так из-за неё-то и сыр-бор, Тобирама-сама.       Коза протяжно заблеяла, застучала копытом по полу. Худощавый пару раз встряхнул животину, шлепнул по крупу, но это едва ли подействовало. Копытом норовисто бить перестала, но время от времени продолжала давать о себе знать пронзительным блеянием. –Купил я, значит, скотинку у этого, с позволения сказать, торгаша, по одной цене, а при выкупе пройдоха затребовал монет почти вдвое больше. – Худощавый кинул в сторону своего оппонента негодующий взгляд. –Олух неграмотный. - Второй мужичок, толстячок с редкой седеющей бородкой, оттеснил худощавого в сторону и продвинул свое грузное тело вперёд. - Тобирама-сан, без сомнения, знает какова суть кредита. Время идёт - процент капает. Вот и накапало за полгода почти на вторую козу, кто ж виноват, что уплата задержалась. Выложил бы сразу всю стоимость - и дело с концом. –Обсчитать меня удумал? – Взвился обманутый покупатель. - Думаешь, дурака нашёл? Шиш тебе, а не проценты. За скотину я уплатил сколько оговорено изначально было, большего не получишь, прохвост. –Такова суть торговли, мой недалёкий друг. - Толстячок обречённо вздохнул, словно перебранка измучила его, и он желал поскорее ее закончить. На деле же глаза торговца азартно поблескивали. Ему нравилось придумывать ответные колкости и подтрунивать над своим менее образованным оппонентом. –Неужели подобного рода дело требует моего вмешательства? - Страдальчески выдохнул Тобирама. –Хаширама-доно всегда был учтив и отзывчив к нашим проблемам. - Важно ответил толстячок. –Лучше бы Хаширама бумажками занимался. - Под нос проговорил Тобирама, прежде чем поднять на спорщиков взгляд. - Так какого рода помощь от меня требуется. –Вы должны нас рассудить.       Тобирама окинул мужчин вымученным взглядом, что на них никак не подействовало, и протяжно вздохнул, моля Ками даровать ему сил и терпения. –Насколько я понял, вы - продавец. - Тобирама взглянул на толстячка, утвердительно кивнувшего в ответ. - А вы - покупатель. - Последовал кивок от худощавого. -И так как у покупателя недоставало денег, продавец отдал скотину в кредит. Я все верно понимаю?       Спорщики закивали. –И вы не подкрепили эту покупку документально? - Худощавый помрачнел, что служило самым красноречивым подтверждением. - И у вас нет свидетелей, готовых подтвердить ваши слова?       Лицо худощавого накрыла суровая вуаль. –Я поверил этому торгашу на слово, кто ж знал, что эта лживая паскуда... –Попрошу подбирать выражения. - Насупился толстяк. - Я предупреждал, что раз кредит, то процент расти будет. Кто ж знал, что ты болван, не знающий, что такое процент. –Да я тебя, шкура продажная... - Худощавый бросил козу и кинулся на толстяка с кулаками. Скотина, почуяв свободу, оглушительно блея, галопом бросилась в сторону седзи, выставив вперёд рога. Торговец громко взвизгнул, пытаясь оторвать руки худощавого от своей рубахи, но тот вцепился накрепко, и не переставая тряс толстяка, несмотря на значительную разницу в весовых категориях.       С видом мученика Тобирама возвел глаза к потолку, глубоко вздохнул и сложил печать. В ту же минуту два клона перехватили дерущихся мужчин, оторвали друг от друга и развели в стороны, третий - поймал беснующуюся скотину и наскоро выволок из кабинета. –Взяли себя в руки. Оба! - Сурово процедил сквозь зубы Тобирама, которого терпение неумолимо покидало. – Один из вас оказался непрофесииональным торговцем, другой же – необразованным покупателем. Любую покупку нужно заверять на бумаге, при свидетелях. Покупаете ли вы козу или корову, да хоть пригоршню тмина, сделка должна закрепляться подписями с обеих сторон. Вы, как торговец, наверняка, должны были это знать. - Тобирама с укором взглянул в маленькие хитрые глаза торговца. - Но, по мне понятным причинам, проигнорировали сей пункт сделки. Оттого и спор, и неразбериха. Что до вас. - Тобирама перевёл взгляд на неудачливого покупателя. - Вы действительно попали в неприятную ситуацию из-за своей непросвещенности. Лишь надеюсь, что данный случай вас научит быть более осмотрительным в будущем.       Тобирама уронил локти на стол и энергично потер виски, стимулируя мыслительный процесс. –Я обязую покупателя выплатить вам лишь половину накапавших процентов. - Тобирама сурово взглянул в лицо толстячка, от чего тот не посмел препираться. Худощавый так же затих. Оба в голове подсчитывали свои убытки. –Но, если ещё кто-то обратится ко мне с жалобой на вас, господин торговец, штрафа не избежите. - Тобирама кивнул на выход. - Если нет возражений, вы можете быть свободны.       Мужчины не глядя друг на друга, наскоро покинули кабинет, оставив Тобираму в благоговейной тишине.       Сенджу обессиленно откинулся на спинку стула и с силой зажмурил глаза. Ему все же легче было печати складывать, катаной махать да войну обсуждать, нежели слушать долгие нудные разговоры о поднятиях пошлины и торговле, разрешать нелепые проблемы и дурацкие споры, при этом всем своим видом выказывая свою полнейшую заинтересованность. В эти моменты хотелось нещадно зевать во весь рот, а лучше, завалиться на футон, пригреться у очага, слушать монотонное шуршание дождя в крытой соломой крыше и не думать ровным счетом ни о чем. За прошедшую неделю желание это превратилось в одержимость. Выслушивая претензии, Тобирама мысленно отстранялся, слушая в пол-уха. Последние пару дней забрали все силы и лишили последних капель терпения. Обычные разговоры и обсуждения плавно перешли к пустым, временами до абсурдности идиотским темам. Казалось, люд ополоумел, приходя к нему с просьбой избавить их от проделок демона или наказать соседа за колдовство, только потому, что корова его приносила молока на пару литров больше. Одно радовало – пустяковые проблемы клана означали, что дела в селении шли более чем благополучно.       Тобирама наскоро раскидал по папкам пергаментные листы, рассортировал свитки с рапортами, черканув попутно на нескольких свою короткую подпись, и погасив масляную лампу, быстро вышел из кабинета. Несмотря на изматывающий день, полный нескончаемых разговоров и встреч, Сенджу чувствовал себя в приподнятом настроении. Предвкушая горячую фурако, вкусный сытный ужин и теплую чистую постель, Тобирама осознавал, что именно эти скромные радости и наполняли жизнь счастьем. Счастьем, которое он впервые так открыто и доверительно делил с девушкой, все больше вызывавшей уважение и невольное восхищение. С Ханой был пройден непростой тернистый путь, и чувствовал он, что они только в начале этой дороги. Тобирама и сам себе не признавался, но путешествие это было удивительным и довольно приятным.       Тобирама никогда не вел оседлый образ жизни. Привык к движению, активным действиям, даже, когда сил оставалось лишь на то, чтобы ползти, он полз, но только вперед. Посиделки у ирори со всей семьей остались в далеком прошлом. У него были дом, комната, спальное место, на котором прежде он спал крайне редко. Он выбирал самые долгие миссии, ночевал со своими шиноби под открытым небом, редко забредая на постоялые дворы. Ему нравилась жизнь кочевника, хоть и возвращался после каждого задания домой, нравилось чувствовать свободу и независимость было приятней горячего очага и теплой кровати.       Так было прежде. А сейчас Тобирама ловил себя на мысли, что все время думает о доме. Когда тренируется на полигоне, ведет собрания, разбирает документы. Его тянуло домой, и нетерпение терзало до тех пор, пока нога не ступала на порог обители.       И сейчас он спешил, ощущая колышущее душу волнение. Последние несколько дней его не покидало снедающее чувство тревоги и дурного предчувствия. Хана менялась на глазах, становилась печальней, все чаще уходила в себя. И ее немота способствовала этому. Она всех сторонилась, и Тобираме напоминала умирающее животное, предчувствующее приближение смерти и пытающееся запрятаться в дальний угол, подальше от чужих глаз. Часто он заставал ее сидящей у окна, погруженной в свои мысли. Ей не давала покоя неизвестность, сжирающая остатки надежды и отравляющая жизнь. Хана не ведала о судьбе братьев, и от своей собственной не знала, чего ждать. Тобирама волновался о брате, но сердца не рвал. Война давно стала для него делом привычным, и что было бы, сходи он с ума каждый раз, когда Хаширама отправлялся на поле боя. Другое дело, что прежде они не воевали порознь. На миссии отправлялись, но на войну - никогда. Масла подливало в огонь присутствие на битве Мадары, но Тобирама глушил любые подозрения на счёт Учиха. В этот раз они воевали заодно, за общую цель, против общего врага.       Сейчас Тобираму больше беспокоил отсутствующий вид Ханы, ее пустой остекленевший взгляд. В своём желании укрыться ото всех она вызывала невольный страх. Его не покидало тревожное ощущение приближающейся катастрофы, которую он был не в силах предотвратить. Хана перестала быть для него чужой. Ее ровное тихое дыхание стало для него лучшим средством от бессонницы, ее образ – привычным спутником на протяжении дня и ночи. Он больше не пытался изгнать его из головы, встречал с распростертыми объятьями на рассвете, провожал, погружаясь в крепкий сон, чтобы вновь увидеться с ним в сновидениях. Последнее время Тобираму преследовало навязчивое желание прикасаться. К длинным пальцам, неторопливо переставляющим шоги по доске, к изящным рукам, объятым тонкой тканью юкаты, шелковистым волосам, свободно струящимся по плечам и спине. Не случайно, а целенаправленно, всей ладонью ощущать тепло и мягкость. Ему, как сенсору, была необходима тактильность, чтобы прочувствовать, узнать, понять.       Тобирама пытался убедить себя, что чувство его - сугубо покровительствующее, вызванное жалостью и желанием защитить, но с каждым днем убеждать себя в этом становилось труднее.       Хана видела приближающегося к дому Тобираму. С ее места открывался отличный вид на гравиевую дорожку, по которой неспешно ступал Сенджу. Желтый свет из настежь распахнутых окон тускло подсвечивал его облик, но Хана смогла заметить усталость на его лице. С тихим вздохом она убрала коробку с шоги на верхнюю полку. Клановые дела снова изнурили Тобираму, и она не хотела утомлять его еще и игрой. Последние дни превратились в непрерывные мучения. Переживания за братьев множились и обрастали, как снежный ком, перерастали в одержимость, маниакальную от них зависимость. Хана знала, что и Тобирама, и Наори и остальная прислуга понимали и разделяли ее тревоги, но в желании выговориться, поделиться своей печалью, разделить ее с кем-то казалось сосредоточился весь ее мир. Хана оставалась нема. Если по началу пыталась издавать звуки, больше по привычке, порываясь заговорить, то последние несколько дней не размыкала губ. Вынужденное молчание приносило мучение, но со временем на место отчаянного противостояния недугу приходило смирение и принятие. Хана будто училась жить заново, и эта жизнь в тишине её пугала все меньше. В молчании она слышала больше, чем прежде. В молчании рождалась скупая истина. Хана чувствовала себя немощной, узницей комнаты и собственного тела. Тишину разбавляли лишь воспоминания, продолжавшие говорить в ее голове, когда сама она не могла проронить ни слова. Они крутились, перебивая друг друга, и она металась между ними, силясь сосредоточиться хотя бы на одном. Вот ее первая встреча с новой семьёй после смерти отца. Таджима ведёт её к дому, приобняв за худенькое плечико. В руке её кукла саруббо, крепко прижимаемая к груди, в волосах - нежно-розовый цветок лотоса. Она играла на берегу реки, пускала камешки, наблюдая, как гладкая галька скачет по водной глади, когда дядя пришёл к ней с печальной вестью. Она до конца не понимала, не верила, или не хотела верить. Слова дяди будто наталкивались на невидимый барьер, достигали ушей, но не разума. Осознание придет многим позже, но не будет слез и истерик, она примет его смиренно, как истинная дочь шиноби. Смирению ее в свое время научил отец, и она достойно несла его до этого дня. Хаджима всегда говорил: "Даже самую норовистую кобылу можно научить покорности, в ином случае, виноват не наездник, а глупая скотина. В этой жизни надо ясно определять, для кого ты – покорная кобыла, а для кого – наездник с кнутом". Хана слова эти помнила ясно, вот только не могла отделаться от мысли, что покорной кобылой ей так и предстоит прожить всю жизнь.       Дом Таджимы Учиха по меркам шиноби и, по скромной оценке, Ханы, привыкшей к скудной обстановке родной обители, выглядел богато. Глава клана владел немалым хозяйством, держал при дворе псарню и конюшню. После смерти хозяйки, дом заполнила прислуга. Однако, сыновья Таджимы, как и сам глава, от прочего люда мало чем отличались: не носили вычурных нарядов, отдавали предпочтения национальным клановым одеждам. Впрочем, Хана мало знала о семье главы клана. Хаджима редко говорил о брате и племянниках, да и жили они, словно отшельники, на отшибе, у самых границ клана, и о происходящем Хана могла узнавать лишь из скупых отцовских новостей. Хаджима будто намеренно отгораживался от семьи, словно хотел вычеркнуть ее из своей жизни. В те времена Хана не сильно задумывалась над отношениями между ее отцом и его братом, но сейчас, когда времени на размышления было предательски много, что-то подозрительно странное виделось ей в этой истории.       Мадару, как и Изуну, Хана видела лишь однажды, на площади, во время казни. Потрясенная увиденным, она почти сразу забыла их лица, но, встретив двоюродных братьев вновь, тут же узнала. Изуна сидел на пороге, смотрел на нее с сочувствием, приветливо улыбался, а увидев в руках ее скудный скарб, тут же поспешил внести его в дом. Мадара сидел на низкой деревянной ступеньке, сосредоточенно затачивал наконечник палки. Хотя лицо его не заслоняла еще непослушная грива волос, Хана никак не могла вспомнить его выражение. Как бы не пыталась, как бы не напрягала память, не могла упомнить и представить, что могло быть написано на его привычно холодном и жестком лице в тот момент.       Мысли ее нарушили приближающиеся шаги, и она оглянулась в момент, когда седзи разъехались в стороны и на пороге появился Тобирама. Их взгляды встретились глаза в глаза, душа в душу. Хана лучезарно улыбнулась, Тобирама с усилием сглотнул, сухо кивнул в знак приветствия и отвел глаза от лица девушки.       Если бы у него спросили, что находит он в Хане привлекательного, Тобирама бы сразу и не ответил. В ней не было привычной девичьей мягкости и покорности, она смотрела остро, не пряча глаз, говорила прямо, без лукавства и приторного кокетства. Хана противоречила его представлениям о скромной и терпеливой жене, и уж точно не олицетворяла безропотную покорность, она походила на одомашненного дикого зверька, который, как бы его не холили и не лелеяли, смотрит в лес. При этом обладала удивительной чуткостью и сердцем, полным сострадания и любви к близким.       Тобирама никогда не искал легких путей, выбирал самый сложный и опасный, добивался всего упорством, трудом и потом, и сейчас предчувствовал, что путь в сердце Ханы – еще одно испытание, которое он не желал провалить. Ему было привычней встречать томные взгляды и кокетливые полуулыбки. Как брат главы клана и перспективный шиноби, он являлся лакомым кусочком для многих незамужних девиц. Сам он к браку относился снисходительно, не отвергал перспективу обзавестись семьей, но и не поддерживал. После вынужденного согласия и женитьбы Тобирама даже сожалел о том, что не обручился раньше, тогда бы не пришлось играть свадьбу с малознакомой девицей, и, что более важно, менять привычный уклад жизни. Но сейчас, глядя в обсидиановые глаза своей жены, Тобирама ощущал силу своего желания обладать и телом, и душой именно этой девушки. В такие моменты осознание, что она принадлежит ему, целиком и полностью, от кончиков иссиня-чёрных волос до маленьких аккуратных пальчиков на ногах, кружило голову лёгкой эйфорией. Она близка настолько, что протяни руку и коснешься, но в то же время недосягаема, отчуждена, пугающе равнодушна. Тобирама мог предъявить на нее права, и никто и ничто не могло бы помешать ему, но насилие он не приемлет. В делах семейных Сенджу предпочитал взаимность, а не силу. Никто ещё не добился любви, используя тиранию, вместо ласки и нежности. Вот только после всего случившегося Тобирама не представлял, как быть Хане мужем. Не знал с какой стороны подступиться, какие слова подобрать. В их первую ночь после заключения брака она ясно дала ему понять, что подпускать к себе его не собирается. Поменялись ли ее взгляды относительно его персоны? –Как твоё самочувствие? - Тобирама оперся плечом о ребро седзи, потирая носком сандалии воображаемое пятнышко на полу.       Хана сдержанно улыбнулась, благодаря за внимание, легко коснулась пальцами шеи и равнодушно пожала плечами. Никаких изменений в ее состоянии не наблюдалось. –Этот пройдоха хоть что-то делает? – Тобирама нахмурился, оттолкнулся от двери и шагнул в комнату. - Или только умело создаёт важный вид, потому что по лицу его вижу - место Мито ему греет зад, но ума и умений не прибавляет.       Хана тихо хихикнула, Тобирама улыбнулся уголком рта. Взгляд его пал на деревянный футляр с шоги, покоящийся на верхней полке стеллажа, там, где оставил он его пару дней назад. –Не хочешь играть? - Сенджу посмотрел на Хану, чтобы увидеть ответ. Она отрицательно покачала головой. - Мы можем поиграть в го или рэндзю**, если шоги надоели.       Снова отрицательное покачивание. –Может быть тебе надоела моя компания? Я могу позвать Наори, если желаешь.       Тобирама махнул рукой в направлении двери, но Хана его остановила, энергично замотала и рукой, и головой. Затем покусала костяшку согнутого указательного пальца, раздумывая над чем-то, после чего, будто что-то решив для себя, встрепенулась. Указала пальцем на него, состроив при этом чертовски изнуренное лицо, следом указала на футляр с шоги, ткнула пальцем себя в грудь и покачала головой. Настала очередь Тобирамы размышлять над сценкой пантомимы. Догадка пришла на удивление быстро. –Ты видела, что я прихожу уставшим и не хотела меня беспокоить играми? - В груди зародился необычный рокочущий звук, сорвавшийся с губ долгим облегчённым вздохом. Ее внимание и чуткость вызвали в нем всплеск сильных, незнакомых чувств, и ведомый порывом он шагнул к ней. - Война забирала гораздо больше сил, но я всегда находил время на партию другую. Это позволяет мне разряжать накопившуюся дневную нагрузку, и при этом сохранять душевное здоровье и полностью не расслабляться. Внутриклановые дела могут быть чертовски изнуряющими, но я всегда с радостью проведу время в твоей компании. И не важно, будем мы играть в шоги, го или какую другую игру.       Слова повисли между ними лёгкой невидимой дымкой. Тобирама вмиг растерял свою привычную уверенность и невозмутимость, выглядел потерянным и даже казалось смущённым. Что было между ними ещё кроме этих слов? Хана чувствовала лёгкое волнение, покалывающее кончики пальцев, желание прикоснуться к его руке, ощутить тепло, твёрдость и в тоже время мягкость его кожи, и тоску, от осознания, что этого не сделает, первой шага на встречу не ступит, потому что уверенности, что он не оттолкнет недоставало, а страха упасть в его глазах напротив было через край.       Легкая грусть по дням, когда служба клану и брату являлась единственной жизненной целью порой еще тревожила Тобираму. Он жил братом, войной, кланом, и страх, что в свое сердце он начал впускать кого-то постороннего, снедал его изнутри.       Между ними стояла его гордыня и беспричинная вина. А переступить через одно, и отодвинуть в сторону другое не хватало сил и смелости. –Ты несчастна в нашем браке. – Хана ничем не выразила свое удивление, лишь глаза ее шире распахнулись, выпуская наружу чернильную мглу. Ни один мускул лица не дернулся, когда Тобирама это произносил, а внутри велась внутренняя борьба между черствостью натуры и всеобъемлющим желанием защитить эту девушку, даже от самого себя. Рядом с ним она казалась совсем маленькой, хрупкой, уязвимой, а он посмел топтать ее чувства, оскорблять и унижать. Тобирама ощущал себя последней скотиной, ничем не лучше мужиков, поколачивающих жен за малейшую провинность, и пусть до рукоприкладства не дошло, чувства вины не поубавилось. - Но я никогда не желал тебе зла, считал, что ты имеешь право на лучшую жизнь. Война была между нашими кланами, между мной и твоими братьями, но её не должно было быть между нами. Я позволил ненависти ослепить меня, дал слабину и она меня поглотила. Но подобного я больше не допущу. И не позволю другим причинить тебе зло.       Глаза Ханы отражали оранжевый свет горящей в углу лампы, и этот свет переливался и блестел на черной радужке ее магматических глаз. Она слабо дернулась, только острый взгляд Тобирамы мог уловить это движение, хотела было подойти, но передумала. Тобирама подошел сам, набрался смелости и преодолел чертовы пару шагов всегда их разделяющие. –Ты вернешь голос, я обещаю тебе это. – Случайное касание их пальцев вызвало легкий испуг и первым порывом было отдернуть руку, но, когда Хана доверительно вложила свои теплые пальчики в его ладонь, Тобираму захлестнуло необычное, но ясное чувство привязанности.       Хану переполняли счастье и щемящая душу нежность, убедившись, что Тобирама руку не отдернет, она крепче сжала его ладонь, выражая тем самым силу своей благодарности. В мыслях о своих печалях и тревогах она совсем позабыла о том, как радоваться мелочам, а слов Тобирамы оказалось достаточно, чтобы в душе ее пустили корни ростки надежды. Она ему верила. –Мито и Хаширама найдут средство, способное исцелить тебя. – Голос Тобирамы осип, по руке, сжимавшей ладонь Ханы, вверх к плечу тянулось тепло и легкое приятое покалывание. Непривычно было держать кого-то за руку, особенно девушку, к тому же девушку-Учиха. Для него любое прикосновение имело свой смысл, и этот жест выражал полное доверие и крепкую привязанность. – А пока, если не желаешь коротать дни в скуке и одиночестве, предлагаю тебе поработать на благо клана.       Бровь девушки изогнулась, на лице ясно отразился вопрос. –В клане осталось мало людей, обученных грамоте, да и те заняты своей работой, а у меня не всегда хватает времени на бумажную волокиту, поэтому твоя помощь будет очень кстати.       Хана широко улыбнулась и с энтузиазмом закивала головой, от чего несколько прядей волос упало на лицо. Не разрывая зрительного контакта, Тобирама машинально убрал непослушный локон за ухо, проведя едва ощутимо подушечкой пальца по щеке девушки, но этого движения оказалось достаточно, чтобы Хана натянулась, словно струна, а с лица ее стерлась вмиг улыбка, сменившись томностью и чувственностью приоткрытых губ, выражавших немое удивление.       Тобирама судорожно сглотнул. Он остро ощущал исходящий от ее волос и кожи аромат фиалок. А губы, словно две спелые сочные вишни манили его своей сладостью и терпкостью. Пришлось призвать к себе все самообладание, чтобы не поддаться порочным желаниям вкусить манящий плод. Слишком рано. И для нее, и для него самого. Близость физическая не могла способствовать близости душевной.       Тобирама осторожно освободил свою руку из плена теплых пальцев, сделал шаг в сторону и отвернулся. Хана, растерянная и смущенная, следила за ним взглядом, не двигаясь с места, ища в своих поступках что-то отталкивающее и неуместное, что-то, вынудившее Тобираму вновь отстраниться и отгородиться невидимой стеной. –Завтра у нас много работы. Надо встать на рассвете, чтобы все успеть до обеда, а после придет время собраний. – Бросил он через плечо, стараясь придать голосу бесстрастность. Он ощущал ее немой вопрос, выскабливаемый взглядом на его спине, но не обернулся, старательно расправляя только ему видимые складки на футоне.       Хана не шевелилась все то время, пока Тобирама поправлял спальное место, но, когда принялся взбивать подушку, поняла, что разговора он избегал намеренно и направилась к своему футону. Зашуршали одеяло и простыня, она некоторое время устраивалась на постели, пытаясь найти более удобное положение, и, наконец, после непродолжительных ворочаний, затихла.       Тобирама еще несколько раз встряхнул подушку, после чего с ожесточением сжал ее пальцами. На руках проступили синие прожилки вен, которые он без всякого интереса рассматривал, трясясь в бессильном приступе отчаянья. Внутри все чувства пребывали в смятении. Он и самому себе не признался бы, что из страха потерять себя в обсидиановых глазах, трусливо бежал, возможно, от лучшего, что могло произойти в его жизни.