The Dragon's Bride (Невеста дракона)

      Утром, после выпускного, среди семикурсников царила подавленная атмосфера. Традиционно, к неудовольствию мадам Помфри, у лазарета выстроилась вялотекущая извилистая очередь за зельем от головной боли.       Многие старшекурсники отказались от завтрака в пользу парочки дополнительных часов сна. Те же, кто умудрился принять душ, одеться и привести себя в порядок, направлялись в Большой зал на завтрак, жалуясь на тошноту и головные боли.       Рон Уизли не ложился спать, бодрствуя на дозе кофе, вдвое превышающую губительную для взрослого человека. Так что он был весел, болтлив и спешно жевал кусок тоста.       — Проблемы с эрекцией, волнение во время действия, стеснительная головка — это можно назвать по-разному, Гарри. Не расстраивайся, время от времени такое случается с каждым парнем.       Гарри Поттер, чья прическа казалась взлохмаченной больше обычного, сгорбился над столом, положив голову на сложенные руки. Он выглядел усталым и замкнутым. Стороннему человеку могло бы показаться, что он спит, если бы не мученические стоны, издаваемые им время от времени. Гарри был не в настроении реагировать на поддразнивания Рона.       — Естественно, алкоголь не улучшает ситуацию, — продолжал Рон, распределяя по хлебу большую ложку черничного джема. — Бегаешь по-маленькому каждые полчаса, засыпаешь в неподходящее время, заставляешь старого матадора выйти на арену, даже если он выглядит немного, э-э, поникшим…       — Рон, если тебе нужно пошлить в такую рань, не мог бы ты хотя бы писать ему записки? — ворчливо сказала Джинни, поднимая глаза от каши. Обычно кремово-персиковый, цвет лица Джинни был таким же серым, как и завтрак. Даже ее веснушки выглядели бледными. Время от времени она зевала, прикрывая рот рукой, а глаза смотрели стеклянным, расфокусированным взглядом.       — Прошу прощения, — Рон ухмыльнулся, глядя на ее состояние. Он достал перо из своей сумки, взял салфетку и следующие две минуты радостно строчил на ней. — Передай Гарри, пожалуйста.       Джинни выхватила у брата салфетку и шлепнула ее на стол перед Гарри.       — Не унывай, Гарри, — сказал Рон, складывая свой хлеб пополам. — Я уверен, Элис Кроули — понимающая девушка.       — Я больше никогда не буду пить, — сказал Гарри, взяв салфетку с унылым выражением лица. — Никогда.       Все в пределах слышимости торжественно кивнули. Джинни даже удалось утешительно похлопать Гарри по плечу, но никто не воспринял это заявление всерьез. Джинни, вкусившая все зло коктейлей с шампанским впервые на выпускном вечере,ранее сделала такое же заявление.       Пока все отходили от вчерашнего, диалог весьма буднично продолжался.       — Сомневаюсь, что Элис заметила бы это, — заверил Рон. — Гарри, передай яичницу, пожалуйста. Нет, нет, другую! Мне нравятся, когда желтки шевелятся.       Джинни громко проглотила съеденное и отложила ложку.       Гарри рассеянно поставил перед другом тарелку с яичницей.       — Еще как заметила. Я имею в виду, я действительно намеревался что-то предпринять, но потом она начала фамильярничать со мной. Боже, новости, наверное, уже распространились по всему Хаффлпаффу.       Рон открыл рот, готовый еще раз подбодрить, но его прервали.       — Утречко! — бросил Симус Финниган, распахнув двери Большого зала и подойдя к своим одноклассникам. Гриффиндорец щеголял с оранжевой кожей — явный признак того, что он недавно принял запатентованное мадам Помфри средство от головной боли. Это объясняло его хорошее настроение. Для достижения лучших результатов лекарство часто выдавали на пару с веселящими чарами.       Джинни вздрогнула от шума, бормоча под нос что-то похожее на «дурацкий громкий ирландец», хотя и повеселела при появлении своего «вроде как» бойфренда.       — Славный день! — заявил Симус, перехватывая поднос с тостами у четверокурсников, перед тем как протиснуться между Джинни и Роном. Он оглядел окружающие его лица. — Эй, где же ваш выпускной дух? — спросил он, и начал напевать школьную песню, накладывая на свою тарелку бекон, яйца, каперсы и тосты.       — Он дремлет до тех пор, пока я не закончу школу, — ответила ему Джинни. — Продолжишь петь, Финниган, Мерлин свидетель, я не буду нести ответственность за то, что с тобой сделаю, — она многозначительно повертела нож для масла.       Но Симус уже перестал улыбаться. Он увидел Невилла, который тихонько запихивал кашу в рот через несколько сидений от Гарри. Мальчик пытался оставаться незамеченным, прячась за большой миской с фруктами.       — Ты кое-что отмочил прошлой ночью, Долгопупс.       — Симус, это произошло случайно. Ты же сам знаешь, — крайне неловко выдал Невилл.       — Что «это»? — спросил Рон у Симуса и Невилла, на которого тот смотрел осуждающе.       — Наш дорогой Невилл вчера вечером спустил брюки перед Джинни и Сьюзен Боунс, — Симус сложил руки на груди.       Гарри поднял голову, мгновенно позабыв о собственном унижении:       — Что сделал Невилл?       Невилл покачал головой.       — Не нарочно! Это была чрезвычайная ситуация, мне надо было отлить, там никого не было вокруг, поэтому я пошел в кусты, ясно? Мы все делали это так или иначе! — он с надеждой посмотрел на других мальчиков. — Я думал, что хорошо осмотрелся… но…       Гарри засмеялся, а Рон, казалось, разрывался между сочувствием и гневом.       — Невилл! Ты покойник! Это моя сестра!       Джинни закатила глаза:       — Какое отвратительное лицемерие, Рон. У меня шесть братьев, не то чтобы я никогда не видела… — Рон зажал рукой рот сестры.       — Ты должна оставаться прекрасным и чистым созданием. Иначе мама мне голову оторвет. Соответственно, ты абсолютно точно не видела ничего подобного, — сказал он очень четко, как будто правильное произношение могло бы сделать это правдой. — И ты не увидишь, пока тебе не исполнится тридцать.       Джинни пихнула брата в плечо, после чего Рон снова уставился на Невилла. Тем временем Гарри впервые за день улыбнулся.       — Приятно видеть, что не только у меня сегодня утром проблемы.       Как только он заговорил, хрупкое спокойствие было нарушено.       — Да здравствует Поттер, герой-победитель! — возвестил Дин Томас, который только что вошел в Большой зал. Как и Симус, он был слегка оранжевым. Рон энергично замотал головой. — Под сенью развевающихся стягов он смело проник в ряды факультета Хаффлпафф, чтобы украсть их драгоценный цветок! — Джинни закатила глаза и уставилась в свой стакан с соком. — С высоко поднятым флагом бросился в самую гущу!       Невилл застонал.       Гарри стал пунцовым.       — ЗАТКНИСЬ, ТОМАС! Нет никаких развевающихся стягов! А чертов флаг так и не покинул земли!       За другими столами студенты стали отрывать взгляды от тарелок и посматривать на них. Томас выглядел ошеломленным на мгновение, прежде чем расплыться в широкой улыбке.       — Боже, что случилось?       Гарри вздохнул.       — Уверен, ты скоро об этом услышишь.       Они дружно оглянулись на стол Хаффлпаффа, где очень привлекательная студентка Элис Кроули, партнерша Гарри по танцам прошлым вечером, в настоящее время шептала что-то на ухо Сьюзен Боунс. Кроме того, по крайней мере шесть мальчиков Хаффлпаффа грозно смотрели на Гарри и Невилла.       — Прекрасно, — сказал Невилл с мужеством в голосе, выработанным за семь лет обучения в классе зелий Снейпа. — Я удивлюсь, если у нас не будет фингалов к первому уроку в понедельник.       Джинни усмехнулась:       — Гермиона защитит тебя, Невилл. Дружить со старостой полезно.       — Где же Гермиона? — спросил Гарри, оглядывая зал.       Конечно, для Гермионы не было странным отсутствовать за завтраком. Девушка часто вставала примерно на час раньше, чем большинство других студентов, и по утрам, как известно, брала с собой завтрак на утренние обходы. Но сегодня был выходной, и Гермиона обычно присутствовала на завтраке с остальными ее товарищами по факультету.       Рон запихивал в рот теплые печенья «мадлен», два за раз.       — Уехала к родителям на выходные. Письмо пришло прежде, чем ты спустился.       Аккуратно сложенное письмо было извлечено из-под тарелки Рона и передано Гарри для прочтения.       — Ну, значит, вас некому защитить, — прокомментировала Джинни, с интересом наблюдая, как Тим Гагглби, защитник квиддичной команды Хаффлпаффа, сузил глаза, глядя на Невилла, и медленно стукнул кулачищем о мясистую ладонь.       — Веселей, народ! — обратился Рон. Он отодвинул пустую тарелку и начал громко и долго зевать. — Хандрить сейчас было бы совершенно неприлично. Школа окончена. Помимо Волдеморта и неожиданного появления прыщей, жизнь прекрасна.

***

      «Жизнь имеет тенденцию подбрасывать какую-нибудь гадость, когда меньше всего ожидаешь».       Год назад она была поглощена заговорами темных волшебников, ТРИТОНами, друзьями и различными обязанностями, связанными с назначением на пост старосты.       День назад она была достаточно счастлива, беззаботна и, что более важно, одинока.       Час назад она считала, что переживет остаток дня.       Сейчас Гермиона уже не была так уверена.       «Любопытство может и сгубило пресловутую кошку, но будь она проклята, если позволит этому случиться без боя».       Она сидела напротив Драко в экипаже без лошадей, который вез пятнадцатиминутной дорогой из крошечной волшебной деревушки Тимбл Крик до поместья Малфоев. Их отбытие из грязного маггловского отеля в Лондоне было тихим и мрачным. Сперва молчание приносило облегчение, но теперь только усиливало напряжение.       И это она еще преуменьшала!       Они сделали остановку в почтовом отделении Косого переулка, где Гермиона провела мучительные двадцать минут, строча письма: одно Рону и Гарри («просто заскочила к моей маме на денек…»), а другое — Макгонагалл («Провожу выходные с семьей. Прошу прощения за столь позднее предупреждение…»).       Она никогда не была хорошим лжецом, хотя время, проведенное с мальчиками, должно было сделать ее мастером притворства. Рон и Гарри умели подбирать эффектные выражения, но Гермиона обычно прибегала к запутанным объяснениям и быстрой смене одной темы на другую, после чего несчастный обвинитель утомлялся и прекращал допрос.       Эта тактика хорошо работала в некоторых случаях (когда ее ловил Филч) и не так хорошо в других (когда ловил Снейп).       «Гарри и остальные, вероятно, уже восстанавливаются после вечеринки, впитывая раннее дневное солнце за игрой во «взрывного дурака», шахматы или, возможно, сидят в гостях у Хагрида.       А Джинни, наверное, притворяется, что поражена чрезвычайно терпеливым Симусом Финниганом, избегая беспокойных взглядов Гарри.       Невилл, скорее всего, помогает профессору Спраут, готовясь к своей запланированной стажировке по гербологии.       Блейз Забини, способный школьный староста, наверняка принял во внимание ее отсутствие и собрал остальных префектов».       Гермиона подсчитала, что в настоящее время находилась не более чем в четырехстах милях от Хогвартса — расстояние, которое не имело никакого значения для волшебницы с лицензией на трансгрессию. И все же ей казалось, что ее катапультировали на другой конец света.       Простое существование еще никогда не ощущалось таким чуждым.       Конечно, высокий угрюмый молодой волшебник, ехавший с ней в карете, был причастен к ее дискомфорту.       Она старательно избегала взглядов в сторону Малфоя с тех пор, как они сели в карету, но наблюдение за сельской местностью, сидя лицом в обратную от движения сторону, немного укачивало.       Их короткая прогулка по Косому переулку была забавной. Гермиона радовалась, что не погрузилась в панику настолько, чтобы проворонить комичные детали произошедшего. Малфой все это время держал расстояние в пять шагов, опустив капюшон дорожного плаща на бледное лицо, чтобы никто из прохожих не заметил слегка растрепанную старосту Хогвартса, идущую в его компании.       Вернее, плетущуюся за ним, невнимательным дураком.       Гермиона дважды упускала его из виду по дороге на почту. И дважды он подходил к ней, крайне раздраженный, и грубо тащил ее вперед за локоть, а затем снова возвращал дистанцию. Малфой обращался с ней, как с жертвой чумы в разгар заражения. Ей очень хотелось поднять булыжник у своих ног и швырнуть в его белокурый затылок, поэтому она сунула свой маленький кулак в карман, чтобы подавить этот порыв.       Он почти что затащил ее в почтовое отделение, сунув ей в руку четыре сикля, и велел «поторопиться». Гермиона бросила на него взгляд, который, как она надеялась, передавал ее крайне убийственное презрение, пихнула деньги обратно грубияну, а затем развлекалась, записывая ложь на бумагу.       Когда она вышла из почтового отделения, то обнаружила Малфоя уже внизу улицы, целенаправленно идущего к общественному камину, расположенному рядом с «Тремя метлами». Стиснув зубы, она последовала за ним, как угрюмый ягненок, ведомый равнодушным пастухом. И оттуда они добрались до набережной, расположенной к югу от поместья Малфоев.       Гермиона всегда была очарована богатой историей, которая окружала старые волшебные поместья Европы. Она списывала это на то, что родилась магглом, и каждый раз чувствовала себя, как из параллельной вселенной, когда читала о действительно древних семейных родословных — тех, которые могли проследить свои линии по крайней мере на тысячу лет.       «Это точно как-то сказывается на эго, — решила Гермиона. — Листание страниц Истории Магии, обнаруживая многочисленные упоминания о своем родовом доме. Не только красочные истории о поместьях, но и о жизни вокруг».       К примеру, Тимбл Крик. В течение почти четырехсот лет обитатели крошечной волшебной деревушки трудились на волшебников Малфоев, помогая в содержании огромного поместья — работали в конюшнях, ухаживали за садами, землей и виноградниками — целый народ находился в добровольном, оплачиваемом рабстве.       Увы, некогда трудолюбивая деревушка была почти пустынна, когда они с Малфоем вышли из забитого сажей камина местного паба. Немногие пожилые волшебники, присутствовавшие в баре, смотрели на них из-под ободков своих пивных кружек. Взгляды, направленные на Драко, были далеки от дружеских, и Гермиона с тревогой ожидала шквал гнилых фруктов или, что еще хуже, проклятий.       Но жители деревни не переходили к действиям, и они с Драко спокойно сели в карету до Малфой-мэнора. Если негостеприимное обращение хоть как-то повлияло на него, он этого не показал.       В ее голове крутилось множество вопросов, что было вполне естественно, но ни один из них не казался достаточно стоящим, чтобы прервать их затянувшееся молчание. Во всяком случае, пока.       За последний год многое изменилось. Пожиратели Смерти позаботились об этом. Судьба Малфоев круто развернулась после того, как Люциуса публично объявили Пожирателем Смерти.       После насильного отстранения Фаджа от власти не прошло много времени, как Артур Уизли сменил его на этой важной должности. Нет, его не выбирали из длинного списка — большинство кандидатур обходили этот пост стороной, здраво опасаясь за свои жизни.       Ещё до того, как медная табличка с именем Артура была повешена на дверь его кабинета, он санкционировал многочисленные рейды и объявил военное положение на целых два месяца.       В результате единственным способом добраться до поместья Малфоев была поездка туда на карете. Каминная сеть и трансгрессия охранялись в соответствии с новыми правилами Министерства, теперь ласково именуемыми «Законом Артура».       Следуя новому закону и в обмен на «своевременную деликатную» информацию, которая помогла в последующих арестах десятков Пожирателей Смерти и сторонников Волдеморта, Люциус Малфой был приговорен к шестнадцатилетнему домашнему аресту. Без палочки, магии и посетителей, еще и под угрозой быть проклятым даже за свою высунутую драгоценную голову из окна, оценивающую состояние увядших бегоний.       Другие бывшие Пожиратели Смерти также обменяли длительные сроки своего тюремного заключения в Азкабане на информацию. Многие высшие чины ставили под сомнение эффективность Закона Артура, но существовала проблема переполненности Азкабана, который без дементоров не был настолько же контролируемым, как прежде. Вторая тюрьма находилась на стадии планирования, но средств на нее всегда не хватало. Кроме того, премьер-министр магглов все больше интересовался деятельностью волшебного сообщества из-за возросшего числа магглорожденных волшебников, в страхе перед Волдемортом стремящихся вернуться в маггловское сообщество.       И хотя не было недостатка в молодежи, желающей записаться на службу в новообразованную Гвардию Министра (или «Облегченная версия Аврората», как их в шутку называл Рон), большинство подразделений в различных департаментах Министерства все еще страдали от нехватки кадров. Каждый лишний кнат в истощающейся казне министерства был направлен на безопасность, надзор и разведку. Предосторожность считалась более достойным вложением, чем наказание.       Таким образом, Люциус был заключен в позолоченную клетку. Гермиона подозревала, что Гарри мог многое сказать о приговоре, но к концу судебного производства он был искренне счастлив, что мог посещать школу, не беспокоясь о том, что смерть преследует его на каждом шагу.       В течение двух недель, за которые Люциусу выносили приговор и заморозили банковский счет, Нарцисса Блэк-Малфой собрала вещи и уехала к родственникам в Швейцарию. О ее жизни до этого было мало что известно. В газетах писали о ней, как о немного скрытной обреченной женщине с огромным талантом к изворотливости. Она была прекрасной хозяйкой и выглядела так же красиво, как в свои сорок, когда была сфотографирована в последний раз.       Она взяла с собой все, что смогла унести с помощью уменьшающего заклятия, но решила оставить своего единственного ребенка на попечение мужчины, которого многие открыто называли чудовищем.       Гермиона немного жалела Малфоя. Впрочем, он получил бы больше сочувствия, не расхаживай он по школе со всегда присутствующей на лице ухмылкой и задранным подбородком, молча бросая вызов любому, готовому поднять тему его семьи. В последний раз он упоминал Люциуса при ссоре с Трио в конце пятого курса, во время одного из споров с Гарри.       Предложение Драко повидаться с отцом сперва вызвало у Гермионы недоверие. В конце концов, сложно забыть, кто планировал гибель магглорожденных детей в Хогвартсе и стал причиной едва не случившейся одержимости у Джинни.       Это был тот же человек, что стоял за спиной Волдеморта и наблюдал, как Темный Лорд пытался убить четырнадцатилетнего Гарри, предварительно разобравшись с Седриком Диггори.       Тот же волшебник, который косвенно замыслил и ее собственную кончину в комнате Ума из отдела Тайн.       Единственное, что Гермиона хотела от Люциуса Малфоя, — это приглашение на его похороны, где она станцевала бы джигу с Джинни Уизли над холодной, пустынной могилой ублюдка, что, конечно же, породило бы слухи о ее психическом здоровье.       Вначале она посмеялась над Драко, затем разозлилась, а после, наконец, замолчала, когда поняла, что в его предложении все же был смысл.       Если они хотели быстрого решения проблем без последствий, то, скорее всего, изворотливый отец Драко, у которого были связи, смог бы им помочь. Но это не уменьшило опасений Гермионы. Она не прожила семь лет с Роном и Гарри на чистой удаче. Старший Малфой, возможно, и был нейтрализован, но он все еще представлял опасность.       Без ведома Драко — хотя мерзавец легко узнал бы об этом, подожди он ее на почте — она написала третье письмо с инструкциями для почтальона: доставить его Дамблдору, если она не вернется в Косой переулок в течение трех дней, чтобы забрать его лично.       Конечно, многое может произойти за три дня, и Гермиона решила, что то самое доверие, которое она оказала Драко, покинув с ним школу во время вечеринки, распространяется и на поездку к нему домой. У него уже было много возможностей с ней расправиться, но Гермиона полагала, что Драко, хотя он и был придурком, не был маньяком, убивающим без причины.       Так же, как и его отец, если на то пошло. Люциус был интриганом и хитрецом, не обращавшим внимания на мораль. Трудно предугадать таких людей. Надежность и Малфои не сочетались в одном предложении, в чем и заключалась тревога Гермионы.       К примеру, Крэбб и Гойл чаще всего на оскорбления Рона отвечали предсказуемой открытой атакой. Когда подобное случалось с Драко — требовались недели, прежде чем кто-то предположил, что внезапный таинственный приступ хихикающей оспы Рона имеет что-то общее с короткой жаркой перепалкой, произошедшей больше месяца назад.       Чувствуя, что ее неприязнь к Драко возрастает в геометрической прогрессии, Гермиона сложила руки и наконец уставилась на него.       Он сидел, скрестив ноги и положив руки на колени. Другой парень выглядел бы в этой позе женоподобно, но Драко просто смотрелся сдержанным.       «Бородавки», — решила Гермиона, мысленно кивнув. Было бы проще поставить его на место, если бы он не был таким привлекательным. Всего несколько бородавок в стратегических местах. Кустистые брови и нос картошкой тоже не помешали бы.       Но, конечно, у Малфоя не было бородавок, пятен, дефектов или каких-либо физических недостатков. Она знала это, потому что у нее было время изучить его тело на досуге. У него было шесть футов и два дюйма гладкой белой кожи. Тот ее вид, что похож на кремовый шелк при свете костра. Кожа женская, разве что туго натянутая на стройное, мускулистое мужское тело.       В какой-то момент в течение предыдущего года Драко Малфой совершил неизбежный переход от детства к взрослению. О, следы «мальчишества» еще присутствовали, если постараться их найти. Его почти обиженное надувание губ, например, или нежный румянец щек, когда он выкладывался физически. Его волосы не потемнели, как у многих других светловолосых мальчиков. Они были по-прежнему настолько светлыми, что приближались к платиновому. Гермиона подозревала, что это больше связано с его наследственностью, а не с поздним физическим развитием.       Другие части его тела, несомненно, были взрослыми. Гермиона, возможно, была даже в восторге от того, как он вел себя в интимных ситуациях, даже не ожидала от него меньшего, несмотря на то, что ему всего восемнадцать. В Малфое не было ничего обычного, и она очень сожалела, что именно эта черта заставила ее сделать то, что однозначно квалифицировалось, как самый большой пиздец в ее жизни.       Тишина внутри кареты теперь почти физически приносила боль. Если она еще хоть раз пошевелится, Гермиона была уверена, у нее появятся мозоли на заднице.       Малфой даже не сдвинулся с места с самого начала путешествия. Словно вырезанный из гранита, настолько неподвижным он был. Глубокая выбоина на дороге заставила ее сесть немного прямее. Ей было жарко, липко, и она была раздражена.       Нет. Молчание больше не пойдет.       — Как давно ты не был дома? — спросила она, не следя за непреднамеренным смыслом слов.       Сначала казалось, что он собирался игнорировать ее дальше, но потом ответил, не отводя глаз от происходящего за окном:       — С Хэллоуина.       — Это почти восемь месяцев.       — Грязнокровка умеет считать. Еще одно чудо света?       Гермиона не знала, что оскорбило ее больше — употребление им этого отвратительного слова или то, что он, похоже, вообще не придавал этому значения. По правде говоря, он не использовал это оскорбление в ее сторону уже несколько лет. Это никогда не производило на нее такого эффекта, как на Рона, а Малфой не любил быть неэффективным.       — Мне было интересно, когда я снова услышу это слово, — вздохнула она.       — Если ты не хочешь его слышать, тогда не давай мне повода его произносить, — сказал он ей. — Кстати, пока мы обсуждаем эту тему, я напомню тебе держать язык за зубами при моем отце. Я буду вести переговоры. Говори только тогда, когда к тебе обратятся. Постарайся не смотреть ему в глаза, если это возможно. Я понимаю, что это может убить тебя, но не задавай вопросов. Вообще не произноси ни слова. Постарайся быть почтительной, и у нас не будет проблем.       Гермиона фыркнула. Теперь это было оскорбительно.       — А я-то думала, что Папа Римский живет в Ватикане.       Наконец он посмотрел на нее. Ветерок, который дул в открытое окно, скинул его длинную челку на лоб. Он нетерпеливо смахнул ее.       — Что ты сказала? — спросил он, сузив глаза.       — Ничего. Ничего такого, о чем бы ты имел представление, — рассеянно пробормотала она.       — Я знаю, что такое чертов Ватикан, — огрызнулся он, неожиданно вернувшись от безразличия к гневу.       Гермиона слегка испугалась, чувствуя себя еще более неуютно теперь, когда его взгляд был устремлен на нее. Нервничая и испытывая сильную жажду, она облизала губы. Его взгляд на мгновение метнулся к ее губам, прежде чем переместиться к ее глазам.       — Тебе действительно нужно сделать эту ситуацию еще более неприятной, чем она есть? — тихо спросила она его.       — После плохого должно стать еще хуже, прежде чем станет хорошо, поэтому я просто готовлю тебя к неприятностям, — саркастично ответил Малфой, сделав акцент на слово «неприятности».       — Ты действительно думаешь, что твой отец может знать кого-то, способного отменить заклинание?       С таким же успехом она могла бы поинтересоваться, сделаны ли замки из камня или играют ли в квиддич на метлах.       — Нет, Грейнджер. Мы заглянем к моему отцу, чтобы выпить чаю со сконами*. В наши дни он так редко развлекается, заключенный в своем собственном доме.       Гермиона нахмурилась.       — Я просто хотела бы знать, почему ты думаешь, что рассказать отцу — хорошая идея?!       — О, я не знаю, — огрызнулся Малфой. — Может быть потому, что, кроме самого Волдеморта, мой отец знает больше о работе Черной магии, чем любой другой живущий ныне волшебник. Или потому, что несмотря на то, что он был правой рукой Волдеморта и творил такие вещи, которые ты даже представить себе не можешь, а его связи настолько прочны и обширны, что он смог договориться с Министром и избежать Поцелуя дементора?!       — Знаешь, мы тоже не полные идиоты, — возразила Гермиона, на что Малфой закатил глаза.       Это утверждение, вероятно, квалифицировалось, как первый комплимент (и последний), который она когда-либо ему сделала.       — Как ты думаешь, хорошая ли это идея — бродить по школе, читая о том, как убрать незаконные магические татуировки? — сощурился он. — Хотя я подозреваю, что такие люди, как ты, имеют чуть больше свободы, чем остальные.       Гермиона хмыкнула.       — Я не застрахована от подозрений, если это то, к чему ты клонишь.       — Как и я, несмотря на то, что последние два года я пытался убедить всех, что ненавижу своего отца и все, за что он боролся.       Это была правда. Что бы ни говорили о Драко Малфое, с тех пор, как его отец заключил сделку с Министерством, он ясно дал понять, что не хочет иметь ничего общего со всем, что хоть как-то связано с Волдемортом. Конечно, многие люди полагали, что это был единственный логичный план, с помощью которого он мог сохранить свое право на все имущество Малфоев.       Министерство изъяло изрядную часть денег и владений в качестве репараций, чтобы покрыть причиненный войной ущерб, но в распоряжении Малфоев находилось достаточное количество денег, несколько загородных домов и маячившее наследство от матери и деда. Кроме того, был сам Малфой-мэнор…       С опозданием Гермиона поняла, что ей действительно пора перестать читать «Ведьмополитен».       Но Малфой, конечно, был прав. Им придется делать это тайно и тихо. В любом случае Гермиона сомневалась, что они найдут средство в Хогвартсе. Контрзаклятие, скорее всего, будет незарегистрированным и незаконным.       — Я так понимаю, это не будет счастливым воссоединением для вас двоих? А как же совместные пикники на берегу старого пруда?       Ее не волновало, что у Драко были проблемы дома. Но тема его отца была чрезвычайно болезненной. Гермиона не могла не отпустить пару едких комментариев об отце Драко — тот был тем еще засранцем.       Малфой мгновенно рассердился. Он расцепил ноги и наклонился вперед, угрожающе тыча пальцем в ее личное пространство.       — Заткни свою пасть, Грейнджер, или я расскажу тебе в мельчайших подробностях, на что способен твой маленький ротик, когда из него не льется мусор.       Она постоянно удивлялась, как он мог быстро переключаться между холодным равнодушием и горячей яростью. Гермиона тихонько кипела. Никто с ней так не разговаривал. Даже другие слизеринцы не осмеливались открыто оскорблять старосту. Но сейчас они не были в Хогвартсе, и ее не окружали друзья. И несмотря на то, как отвратительно Малфой обращался с ней, Гермиона не могла не подозревать, что его плохое настроение было связано с тем, что он боится своего отца больше, чем она.       Поэтому она держала язык за зубами.       Карета замедлилась, когда из-за деревьев показался Малфой-мэнор. Гермиона выдохнула, не заметив, как задержала дыхание, впрочем, отпустить края оказалось более важной проблемой.       Конечно, она видела фотографии дома. Все видели. Когда начались допросы Пожирателей Смерти, газеты еженедельно радостно печатали трехстраничный разворот об их предполагаемых владениях.       Особняк Малфоя был особенно интересен, учитывая, что это был второй по величине волшебный замок в Британии. В особняке также хранилась самая полная коллекция артефактов в Европе. Все они были изъяты и каталогизированы. Наиболее подозрительные предметы были уничтожены, в то время как худшие хранились в хранилище Министерства из-за того, что никто не был уверен в том, как их уничтожить.       В старших классах, на занятиях Защиты от темных искусств, в Хогвартсе устраивали экскурсии в хранилище с конфискованными предметам темной магии из различных волшебных домов. Это было полезное упражнение, поскольку оно знакомило их с теми извращенными умами, с которыми им придётся сталкиваться.       Увидев Малфой-мэнор вблизи, Гермиона отметила, что домашний арест Люциуса приобрел драматичный исход. Без магии уход за таким массивным сооружением сошел на нет.       Вьющиеся лозы, которые когда-то были декоративными, сейчас угрожали закрыть все стены в толстом, зеленом, удушливом плюще. Мертвые, гниющие листья валялись у парадного входа. Некогда первоклассные густые газоны сейчас желтели, вымерли или выросли в некоторых местах настолько, что могли спрятать маленького ребенка.       Мэнор был готичный, угрюмый и зловещий, но Гермионе он нравился. Он напоминал ей старые дома владельцев плантаций в Новом Орлеане, которые она видела во время последней поездки с ее родителями на летних каникулах. Дому Малфоев понадобилось бы еще двадцать лет, чтобы его посчитали ветхим, но Гермиона была уверена, даже тогда он бы не утратил своей привлекательности. Было легко представить Люциуса, Нарциссу или Драко, живущих здесь. Естественно, ни один простой волшебник не мог проживать в таком месте.       С истеричным смешком, навеянным паникой, Гермиона представила, как входные двери впускают, а потом выплевывают ее слишком нечистокровную персону на окружающий гравий.       Интерес, страх и предвкушение вернули влагу на ее язык и, позабыв указания Малфоя молчать, она развернулась поговорить.       Он немного хмурился. Его руки, что покоились до этого на коленях, сейчас игрались с медными пуговицами летней мантии. Он выглядел обеспокоенным настолько, что подогрел воображение Гермионы. Ее сердце забилось чаще.       Серебристые глаза встретились с карими и разделили взгляд, полный молчаливого фатума. Внезапно она потеряла желание говорить.       Жаль, что он был таким непримиримым идиотом, подумала Гермиона, когда карета сделала резкую, пыльную остановку перед входом в мэнор.       Иначе она могла бы подержать его за руку.