Legless

Дазай проснулся от того, что его разбудил дежурный врач с вопросом, что это ребёнок спит на диване в коридоре, а не в палате, как и положено, на что юноша ответил, что в палате слишком душно, а в коридоре спится лучше. Не отвечать же ему по правде, что сопалатовцы устроили ему разговор по душам с применением насилия и выставили за дверь с угрозами для жизни? Ладно Атсуши-кун, он милая булка, он может только забавно строжиться и ворчать, а вот Акутагава представляет реальную опасность: ему ничего не стоит замахнуться чужим костылём и прогнать взашей, как крысу из холодильника в какой-нибудь международной общаге. А с виду хилый болезный мальчик… Это всё обман. В Рюноскэ запечатан страшный демон, не иначе, причём озлобленный на весь мир в обычном состоянии и с выражением-отъебитесь-от-меня-лица во время приподнятого настроения. Осаму решил не рисковать ещё раз за эту ночь и удалился вздремнуть на диван, чтобы действительно не оказаться в инвалидной коляске. Когда колясочник только заглянул в палату, начался ебучий МХАТ, потому что так искусно изобразить парализованные ноги, когда ноги работают, может только он — Осаму, мать его, Дазай. Пришлось даже подыграть этой псине сутулой, когда он, обернувшись, попросил Рюноскэ подкатить его поближе к своей койке и Тюе соответственно. Сука, ему не хватает берета на голове и черепа в руке: «Быть идиотом или не быть? Вот в чём вопрос!» Только, если честно, у Осаму возникла мысль, что Акутагава может не принять чужака, мало ли, кинется ещё на него. Будто приводишь в дом новую собаку к своей первой собаке и наблюдаешь за их встречей. Тюе было неловко, это видно. А ещё было видно то, как неловко Атсуши — неловко за то, что он в принципе стоит, когда рядом с ним некто с нерабочими ногами. Боже, бедный мальчик, всё в порядке, успокойся. Тюя оказался таким милым, когда забеспокоился. Он ведь взаправду тогда подумал, что Дазай упал, и решил проверить, так ли это. Нет, главное даже не это — главное то, что Тюя осмелел и заглянул в чужую палату, засветившись на глазах чужаков. Дазай ещё долго будет припоминать своим товарищам их удивлённые лица, когда они увидели незнакомого Рыжего. Типа… ну ничего себе, Осаму-то не врал. Стопроцентно у Акутагавы в этот момент просто всё мировоззрение перевернулось: как это, бросить Дазая на пол и разочаровать во всём мире пацана-погодку в коляске? Это совсем бесчеловечно. Накаджима тогда так и стоял, пялясь своими жёлтыми глазами прямо на Тюю, и первым очнулся Рюноскэ, ногой быстро пододвинувший коляску прямо под задницу Дазая и почти не специально неаккуратно бросивший его в неё, чтоб уселся. Хитрая, блять, жопа. «Неходячий» даже ноги свои за колени поправил, приподняв их и поставив на подставку для ног, корча из себя инвалида. Талант, мать его. В Дазае вообще кладбище талантов, и недавно внутри него появилась могильная плита над могилой циркача. Акутагаве вообще хотелось воплотить внутренний мир Дазая в реальность, но Осаму постоянно куда-то убегал, а если и был на месте, то в его глазах отражалась вся невинность этого мира. Словом, убить не получалось. Зато получалось бить. Дазай не дал Тюе так просто вернуться к себе. Он успел схватить за руку и затянуть в свою палату под предлогом познакомиться наконец с живыми людьми, вот, мол, смотри, это Акутагава, Готическая Принцесса™, которую лучше не злить и так не называть, а то можно получить по морде, а это Накаджима Атсуши-кун, да-да, тот самый, который сальтуху ебанул и любезно пригласил нас всех троих в эту больницу отдохнуть с месяцок. На этом моменте Атсуши изумился так, будто ему тайну бермудского треугольника рассказали (ну или то, как списывать у того жёсткого препода по матану и не только не палиться, но и избежать смертоубийства за наглёж на пересдаче), но ответить так ничего и не ответил — Тюя глухо усмехнулся, после того как взглянул на робкого белобрысого пацана, ведь Накаджима меньше всего похож на того, кто может ебануть сальтуху и так изувечить своих товарищей. После проникновенного взгляда Дазая на него пришлось изобразить дерзость на лице и кивнуть, мол, ну бывает, что поделать. Ха-ха… И это учитывая то, что Атсуши лишний раз в диалог-то Акутагавы и Дазая влезть боится, а тут трюки такие. Ладно, Рыжий не знает, можно и чуть-чуть приврать. Тут даже Рюноскэ пришлось поддакнуть и якобы согласиться: «Это было таким ножом в спину от тебя, Атсуши-кун, — Акутагава сделал акцент на последнем имени, мельком глянув на Осаму, ведь трое из четырёх прекрасно понимали, что всё это обращено отнюдь не к подставному циркачу. — Так хотелось выбить из тебя всю дурь, но, к сожалению, моя рабочая рука немного не в состоянии». Дазай на это лишь улыбался. Слушал и лыбился, зараза. Снял с себя вину за всё это представление, но не хотелось рассказывать Тюе правду. Рыжий был робок и хмур, но в какой-то момент он даже голос подал, мол, ситуация забавная и не такая уж критичная, будет что вспомнить, верно? Верно. Все трое кивнули. Даже посмеялись. Хотелось применить тактику «дай этому зверю что-нибудь, что он ест, и тогда, возможно, он начнёт больше тебе доверять», но Тюя от предложенного яблока отказался, как и от печенья, и от шоколадки, и вообще от всей заначки, спрятанной от медсестёр под подушкой. «Вы же не против, если наш новый друг будет посещать нас чаще?» — Дазай с милой улыбкой развернулся на своих ошеломлённых товарищей, рассевшихся по своим койкам, и Атсуши только рассеянно кивнул, попытавшись улыбнуться, а Рюноскэ хмыкнул, мол, да пожалуйста, в любое время: «Наконец-то в нашей компании появился некто нормальный на колёсах вместо этого подобия человека с колёсами не только на коляске, но и в кармане», — Акутагава явно имел в виду Дазая в коляске, и вроде и не спалил контору, и прекрасно оскорбил. Тонко провёл параллель между колёсами-таблетками, с которых нереально вставляет, ведь правда кажется порой, что свои шутки Осаму травит исключительно под ними. Как только Осаму выехал проводить Рыжего в его палату, ведь она так чертовски далеко и Тюя один не справится, вернуться обратно уже не удалось — Рюноскэ захлопнул дверь и отправил спать в коридор. Там виновника и обнаружил доктор. Было около пяти утра. В выходные дни будят обычно сразу к завтраку, а это часов девять. Дазай клятвенно заверил, что уходит в палату, и, дождавшись, пока дежурный врач уйдёт к сестринскую, сел на диване, потирая глаза и зевая. Он спал около трёх часов, а тут снова разбудили. У-у-у, собаки! У-у-у, нелюди… Осаму проморгался, потянулся рукой вверх, пытаясь размять спину, и встал, шаркая к себе. Чёрт. Дверь-то закрыта. Подперта стулом или чем-то вроде того. Твою мать. Акутагава забаррикадировался основательно, ничего не скажешь! Дазай гипнотизирует дверь взглядом, почёсывая поясницу под футболкой, и думает. Нет, перезагружает систему головного мозга. На диван обратно нельзя — сгонят, а на полу дрыхнуть неохота. Дазай моргает ещё раз, хмурится, растирает лицо и смотрит теперь на дверь соседней палаты — да-да, той, которая принадлежит Тюе, и именно в этот момент в голове рождается план. Осаму бросает взгляд на стопку старых книг на полке и подходит к ней, хватая несколько разом и быстро смотря на переплёты. Закладками в этих древних летописях служат обрывки бумажек и самые обычные скрепки, и знали бы только люди, что скрепка — это ключ от всего мироздания! Нет той двери, которую опытный домушник не вскроет обычной скрепкой, если та, конечно, крепка. Дазай раскрывает одну из книг и вынимает со страницы стальной «ключик», разворачивая его, выпрямляя и понемногу изгибая. Ага, отлично, теперь дело за малым — всего лишь за кнопкой на доске объявлений для медперсонала и лежащих в стационаре: здесь бумаги распорядка дня, обязанности, врачебная клятва и всё такое. Осаму прочитал это в первый же день от скуки и больше читать не хотел, зато заприметил кнопку. Как оказалось, не зря. Чем хороши маленькие замки — не нужно больших отмычек. Откуда Дазай это знает? Да так… Ниоткуда. Он тихо подходит к двери пятой палаты, глянув в замочную скважину и с неудовольствием обнаружив там темноту — ключ вставлен. Что ж, очень жаль. Осаму наклоняется, нахмурившись, и аккуратно тычет иглой кнопки в скважину, держа саму кнопку зубами, всунув вместе с ней и скрепку, зажатую в пальцах. Плохо идут, ой плохо. Нужно наклонить и изрядно поковыряться, чтобы ключ с треском высвободился и со звоном упал на пол. Медвежатник замирает. Не дай бог его кто увидит в такой позе, серьёзно. Нужно выждать тишину, чтобы Тюя не проснулся, если он вообще спит, а то неудобно получится: старается Дазай, старается, взламывает дверь и тихо заходит, а там Рыжий сидит в коляске у окна и смотрит на него взглядом охреневшей сторожевой собаки, мол, ты чё, псина сутулая, совсем охуел? Но нет, парень прислушивается и не ощущает никакого движения за дверью. Тюя либо не услышал, либо услышал, но проигнорировал. Конечно, мало ли, какие посторонние звуки в больнице случаются. Дазай довольно хмыкнул и продолжил ковыряться в замке дальше, прищурив глаз, держа кнопку под наклоном и слушая щелчки после каждого движения скрепкой. Так, вот так, ещё немного и… Щелчок. Отлично! После очередного треска погромче дверь открылась, и Дазай решил никуда не убирать свои инструменты прошаренного медвежатника, пряча их в карман шорт. Пригодятся ещё наверняка. Прежде чем дверь открыть, он подкатывает поближе коляску, оставленную в коридоре, и осторожно заглядывает внутрь. Пятая палата ничем не отличается от всех остальных. В принципе, Дазай уже видел её, только ночью. Тюя лежит лицом к стене на той постели, которая в палате циркового отделения как раз свободна, и коляска его стоит подле койки. Осаму на носках проходит внутрь, приподняв рукой коляску и тихо поставив её возле первой же койки — той самой, на которой в своей палате он и спит, — и бесшумно закрывает за собой дверь. Главное сейчас — не разбудить Рыжего и беззвучно улечься, чтоб вздремнуть до завтрака. Тебе же не трудно поделиться палатой, Тюя-кун? Не будь собакой на сене, отдай одну кровать. Осаму садится на голый матрас — в больницах комплект постельного белья выдают на одного человека, а не на всю палату, но подушка без наволочки всё-таки остаётся подушкой, а больше юноше и не нужно. Он не мёрзнет, может поспать и раскрытым. Смотрит теперь на обитателя пятой палаты, пользуясь случаем: Рыжий спит, накрыв одеялом ноги и обнимая себя одной рукой за живот, пальцами второй сжимая подушку и почти спрятав в ней лицо. Грудь вздымается медленно, почти незаметно, дыхание глубокое. Тюя действительно красивый юноша. Если бы не его ноги, с его личной жизнью всё было бы в порядке. Нет, ну, Дазай не отрицает, что не спрашивал, как дела на его личном фронте, но что-то ему подсказывало, что никак: к парню вообще никто не заходил в палату, кроме врача. Может, Осаму просто не видел, чтобы к нему заглядывали родители, но всё-таки. Насколько несчастен этот пацан, как можно судить по увиденному? Дазаю показалось, что он даже искренне надеется, что просто мало видит. Ладно, хватит глазеть на красивых спящих мальчиков, пора и поспать. Парень зевнул, потягиваясь здоровой рукой вверх и укладывая головой на подушку без наволочки. Мда, условия так себе, конечно, чай, не у себя в палате, но выбирать не приходится. Сложил руки на своём животе. В палате Тюи тепло. Пахнет… нет, ничем не пахнет. Всё-таки усталость берёт верх, и Дазай засыпает довольно быстро. Наверное, Рыжий не будет сильно против такого соседства на пару часов.

«Почему я… почему меня не переехало машиной напополам, — он сильно жмурится, потирая глаза и не желая подниматься. — Может, это действительно сон? Я, может, открою глаза и проснусь сейчас у себя дома? Да, да, опущу руку — Соболь оближет мне ладонь. Осмотрюсь, окажусь в своей комнате, встану и пойду на кухню, и Соболь за мной. Прямо под ноги, как обычно. И я споткнусь, а он отпрыгнет. И я буду злиться на то, что он снова это сделал. А потом нужно будет его выгулять… подальше от дороги, — Накахара вздохнул, встряхивая головой и так и не решаясь раскрыть глаз. Всё ещё непривычно, что не можешь двинуть ногой. Он оглаживает свой бок, морща нос, и вдруг слышит, как будто кто-то возится совсем неподалёку. — Ха-ха… Соболина так же крутится на своей лежанке. Валяется кверху животом, мохнатый конь, как у себя дома прямо. Так, стоп, — Тюя внезапно открыл-таки глаза, пялясь в светло-зелёную стену. — Соболь дома. А я в больнице, — Накахара резко поднимается на руках. — Что за херня?»

Тюя не может понять, в чём прикол лежащего тела на другой кровати в его палате. Даже дышит вроде, насколько зрение позволяет определить. Рыжий склонил голову к плечу, потирая глаз ладонью и ещё раз пытаясь убедиться в том, что спящий в его палате второй человек ему не привиделся, и чёрт возьми, почему это Дазай? Он палаты ночью перепутал и припёрся в закрытую палату?.. Закрытую? Тюя встряхнул головой и протянул руки вперёд, хватаясь за стальные перекладины койки в её подножии, подтягиваясь ближе и подтягивая свои же ноги за собой. Твою мать, реально Дазай. Спит себе спокойно. И коляска его вот, рядом. Как он здесь оказался? Тюя забыл закрыть дверь? Ключа в кармане нет, ключ вставлен в замок. Да как это, блять, работает… Он смотрит на свою коляску, смотрит на Осаму снова и не понимает, что происходит. Как?! — Эй? — Тюя спрашивает громким шёпотом, будто чего-то боится. Вдруг ему кажется? Мало ли, от лекарств в голове помутнилось уже. — Дазай? Рыжий внимательно смотрит на него, и от удивления в какой-то момент глаза широко распахиваются: когда Осаму что-то невнятно мыкнул, он перевернулся на другой бок и… двинул своей ногой, сгибая её в колене. Сам! Тюе думается, что ему всё-таки показалось. Он же колясочник! Какого чёрта? — Дазай, чёрт тебя дери! — Тюя уже прикрикнул, и Осаму вздрагивает, открывая глаза. Его ноги больше не двинулись, он приподнялся на руках, потирая ладонью глаз. — Дазай, твою мать! — Чего ты кричишь? — парень выглядит сонным и недовольным, будто это Рыжий вломился в его палату и бесцеремонно разбудил. — Я прекрасно слышу и без твоего вопля. — Ты двигал ногой! — Тюя крайне ошарашен. Он ещё не знает, чувствовать себя дико обманутым или продолжать недоумевать. — Ты спал и двигал ногой! — Чего?.. — Осаму зевнул, как раз-таки ни капли не удивляясь. Ха-ха… его выдержке может позавидовать любой. Он чуть ли холодным потом не обливается. Твою мать, твою мать, твою мать! Нужно срочно что-то придум- Придумал. — Ногой двигал? Мэ. Фигня, — руками он очень даже правдоподобно спустил свои «не двигающиеся» ноги с постели к полу. — Мне часто говорили, что во сне это получается как-то неосознанно. Когда не сплю — не получается. Уже проходили. — Но… Разве такое бывает? — у Тюи в голосе слышно не то недоверие, не то разочарование, но громкость он явно убавил. — Бывает. Понимаешь, я не умею контролировать свои мозги, когда сплю. Что-то в моей голове происходит по ночам, благодаря чему мои ноги дёргаются. Просыпаюсь — нет, нет, всё по-прежнему парализовано. Не верь. Везде обман. Дазай искренне благодарит свою хорошую память за просмотренные врачебные сериалы и за беседы с собственным дядей — хирургом и доктором медицинских наук. Да, да, он помнит серию одного сериала из телевизора, где парень-колясочник мог вставать и спокойно ходить по дому, когда лунатил по ночам, причём при бодрствовании он снова не мог чувствовать свои ноги. Его ещё родственники пытались разоблачить и снимали на камеру, мол, смотрите, да этот обманщик ходит, а обманщик этот понятия не имеет, откуда такие кадры и как такое вообще возможно, ведь он ногой двинуть не может уже несколько лет кряду. Ему потом судмедэксперт из полицейского участка помог, рассказав о каких-то хитровыебанных фишках бессознательного, пока спишь. Ну, а ещё Дазай благодарен тому, что Рыжий не особо разбирается в тонкостях медицины. — Обман… — Рыжий даже вздохнул после недолгой паузы, будто расстроился. Непонятны его эмоции: то ли он потерял надежду уличить «Неходячего» во лжи, то ли разочаровался в том, что ноги после травмы позвоночника могут быть всё ещё активны. — Всё-таки обман… — Да не переживай ты. Ты, может, тоже ногами во сне дёргаешь, просто этого пока никто не замечает. Во, я даже доказать могу, — Осаму щиплет себя за кожу на коленке несколько раз, делая вид, что ничего не чувствует. Одной рукой он опирается на постель, незаметно для собеседника скрестив два пальца. — Вообще ничего не ощущаю, клянусь своим опекуном. Тюя в ответ снова горестно вздыхает, усевшись на постели и глядя в пол. У него носки такие милые, как успевает заметить Осаму — синие, с рыже-белыми мордахами шиба-ину. — А ты как тут хоть оказался? — Тюя потянулся руками вверх, отодвигаясь затем к стене спиной, помогая себе руками, и сидя с вытянутыми ногами. — Я забыл закрыть дверь? — Ну… Мастера не раскрывают своих секретов! — Дазай усмехается, зевая, прикрывая здоровой рукой рот и очень коряво сползая с постели на коляску. Бьётся задницей о подлокотник, шипит, но усаживается и очень сдерживается, чтоб не шевельнуть ногой. — Ай, твою же… — А если серьёзно? — голос Тюи уставший, сонный, негромкий. Его волосы лохматые, некоторые пряди торчат клочьями на макушке. — Как ты сюда пробрался? — Через окно перелез, соседствуем же, тут недалеко. — Дазай, без шуток, — парень хмурится, потирая ладонью глаз и наблюдая, как тот катит одной рукой колесо коляски, подъезжая к его койке. — Как ты здесь оказался? — Если я расскажу, я вряд ли попаду сюда ещё раз тем же путём, так что разреши не рассказывать, — он коротко выдохнул, опёрся рукой о койку Тюи и еле-еле начал приподниматься, чтоб залезть и сесть. Рыжий, что удивительно, тут же помогает, наклонившись и схватив за руку, помогая взобраться. Дазай усаживается поудобнее, весь сосредоточенный на том, чтобы не двигать ногами, и вроде как у него даже получается не выходить из роли. Рукой укладывает свои «нерабочие» конечности получше и наконец успокаивается, глянув на Тюю и улыбнувшись. — Приветики. — Разве нужно здороваться, когда бесцеремонно вламываешься в чужую палату? — Я, конечно, бесцеремонно вломился, но я всё ещё джентльмен. — Ты странный. — Ты тоже. — Ладно, тут не поспоришь. Дазай усмехается, вздыхает и опирается спиной о стену, задрав голову кверху и прикрыв глаза. У него хорошее настроение. Конечно, сегодня же день, когда нет никаких процедур, как тут не радоваться? Осаму слышит, как Тюя копошится на кровати, и слегка приоткрыл один глаз, наблюдая: Рыжий достал из-под подушки блокнот, посмотрел на него, спрятал и выудил пачку фломастеров. Самые обычные фломастеры. Дазай даже глаза открыл, смотря, что же этот чудак будет делать. — Эй, Осаму, — Тюя не смотрит на него, доставая из пачки оранжевый, чёрный, серый цвета и разворачиваясь корпусом, протягивая руку к загипсованной руке непрошеного гостя и осторожно взяв за незагипсованные пальцы, потянув на себя. — Ты не против? — Не против чего? Дазай не пытается сопротивляться, пока Тюя, открывая фломастеры, начинает что-то рисовать на его гипсе. Не очень удобная поза, учитывая, что к Рыжему Осаму сидит правой, здоровой, рукой, поэтому Рыжий горбится, склонившись. Дазаю не очень видно, что там рисует Тюя на его гипсованной лапе, зато он может разглядывать рыжую макушку. Пряди так забавно отросли: обрамляют лицо с боков и отросли в небольшой хвост, доходящий длиной до конца лопаток. Интересно, он захватывает его резинкой или так ходит? Пользуясь занятостью Тюи, Осаму поднимает свою здоровую руку и касается его волос, накручивая пряди хвоста на палец. — Что ты делаешь? — Тюя отвлёкся, повернув голову. — Рисуй-рисуй, я просто задумался, — Дазай качнул головой, так и не отпуская чужие волосы с руки. — Ты давно отращивать начал? — Ну… Лет с двенадцати, по-моему, — Осаму чувствует, как по гипсу тихо шаркает кончик фломастера. — Мама не против, пидором не обзывают, расчёсывать не трудно, обрезать пока не хочу, предупреждая твои вопросы. Ого. Информация о персонаже дополнена. — Ха-ха, видимо, я не первый, кому понравились твои волосы. — Понравились? — Тюя даже остановился, окончательно оторвавшись от рисования и приподнимаясь, опираясь на руку — Дазай сразу смотрит на свою руку, видя, что незаконченный набросок похож на вполне себе вменяемую собачью морду. — Ну, не некрасиво же, зачем мне врать. Прикольно смотрится, — Осаму уже рассматривает рисунок, но Тюя вдруг накрывает его рукой. — Эй. — Я не дорисовал, не смотри, — Рыжий хмыкнул, выпрямился, отодвинулся на руках подальше, наклонился и в итоге улёгся животом на койку, снова потянув Осаму за его незагипсованные пальцы и притянув к себе поближе. Видимо, так ему удобнее. — Любишь собак? — Дазай вздохнул, придвинувшись поближе так, чтоб Тюя мог улечься ему на колени. Так же ещё лучше, и никуда никому не надо тянуться. На самом деле, Осаму помнит, что, вообще-то, Рыжий упоминал о том, что его собака выбежала на дорогу, перед тем как его сбила машина, но лучше спросить о факте наличия в более спокойной обстановке. — Люблю, — Рыжий отвечает, не отвлекаясь от рисования — мажет то оранжевым, то коричневым подкрашивает, то чёрным. — У меня есть собака. — Какая собака? — Хаски. Рыжий, — ну понятно, кого этот собачник рисует у Дазая на гипсе. Свою псину. — Соболем зовут. — Но ведь соболи же тёмные. Ласки обычно рыжие и горностаи. — Я вообще изначально хотел назвать его Гризли. Что ты хотел от одиннадцатилетнего ребёнка? — Тюя прикрыл ладонью рот, чихая. — Будь здоров. — Спасибо. Так вот… А, ну мы просто брали его совсем щенком. Месяц ему был, кажется, и был он тёмный, почти бурый. Кто ж знал, что он перелиняет. В конце концов, мне, ребёнку, никто не объяснял, что нужно смотреть на подшёрсток, чтоб понять, какого цвета будет шерсть у зверя. Мне всё равно было как-то. — Ну, знаешь, то, что ты в свои одиннадцать назвал его не Рексом и не Мухтаром, уже прогресс. Хоть какое-то разнообразие, — Дазай, поддерживая беседу, подмечает про себя, что Тюе как минимум нравится разговаривать о животных и собаках. Ветка диалога разблокирована. — Я сочту это за комплимент моему интеллекту, — Тюя потянулся к пачке фломастеров, доставая оттуда розовый и, кажется, пририсовывая рисунку собаки язык. — Во-от, последний штрих… — А сколько тебе лет? — Семнадцать. — Ага. Значит, твоей собаке шесть лет. — Поздравляю, ты умеешь считать, — Рыжий усмехнулся, докрашивая детали и закрывая фломастеры, приподнимаясь на руках. Дазай наконец поднимает руку, глядя на рисунок, и… Чёрт, это красиво нарисовано. Не абы как: тени серым фломастером на местах белой шерсти, блики глаз, отсутствие кривизны в пропорциях. — Ух ты, — Дазай улыбается, краем глаза замечая, как Тюя убирает фломастеры обратно. — Ты учился рисовать сам или где-то? — Сам, — в голосе наконец-то перестали звучать усталость и печаль. — А не видно разве, что вкривь и вкось начиркано? — Ты серьёзно? Топ же выглядит, — Дазай опускает руку, глядя теперь на Тюю. — Мне нравится. Красивый собакен. — Спасибо, — Рыжий в неловкости отворачивает голову, снова придвигаясь спиной к стене и тянется руками вверх. — А людей умеешь? — Не. Их рисовать неинтересно и трудно. Получаются какие-то… Палка, палка, кружок, вот тебе и портрет. Не моё, короче. Животных рисовать люблю больше. — А меня нарисуй? — Разве что в виде собаки, ага. — А давай. — Ты серьёзно? — Тюя посмотрел прямо в глаза, приподнимая бровь. — Я же пошутил. — А я юмора не понимаю. Давай после завтрака нарисуешь? — Э, ну… — Окей, забились! — Дазай смеётся, сползая с койки обратно на коляску, но уже более аккуратно. — Я тогда сейчас поеду к столовой, а потом вернусь к тебе. Хорошо? — Да ладно, ладно, хорошо, — Тюя выглядит немного удивлённым и согласившимся будто из-за неловкости. Так соглашаются, когда не понимают, что происходит. Осаму подъезжает на коляске к двери, махнув рукой на прощание и выезжая из палаты, закрывая дверь и оставляя Рыжего снова в законном одиночестве. Накахара ищет телефон на тумбочке. — Окей, гугл, референсы дворняг. Дазаю, на самом деле, повезло выехать из загадочной пятой палаты именно тогда, когда все травмированные уже ушли на завтрак. Дверь его палаты чуть приоткрыта — ну слава тебе господи, можно наконец вернуться в родные пенаты без угрозы быть побитым подручными средствами. Он оставляет коляску возле своей койки, опасливо выглядывая из-за двери и осматриваясь по сторонам, выжидая любую опасность вроде того же показавшегося на горизонте Тюи или возвращающегося с завтрака Рюноскэ, но ничего не видит, глаз сверху на интерфейсе закрыт, Осаму врагами не обнаружен. «Ну, в крайнем случае скажу, что сижу в столовой без коляски, потому что взяли погонять», — он насвистывает какую-то весёлую мелодию, спрятав телефон в карман шорт и направляясь в священное место — яблоки яблоками, а поесть-то охота. Его закадычные товарищи сидят за самым кошерным местом, ей-богу — стол возле окна с видом на цивилизацию, то есть на оживлённую дорогу с настоящими и не покалеченными людьми. Осаму сам лично отбил этот стол, садясь за него первым и строя из себя невероятного калеку, которому тяжко вставать с места, но это всё уже другая история… Акутагава, как всегда, подачку этой столовой отодвинул от себя и есть не стал, Атсуши ковыряет тарелку вилкой и больше разговаривает с Одноруким, чем ест. Его костыль лежит на его коленях и следующем стуле. — Ишь, совсем распустились без меня, — Осаму отодвигает крайний стул, разворачивает его спинкой вперёд и садится так, сложив руку на спинку. — Чё как? — Ты — и без своего актёрского реквизита? — Акутагава намекает на отсутствие коляски, на что Дазай демонстративно закатывает глаза в стиле «опять обижаете нежную актёрскую душу с тонкой душевной организацией». — Как ночёвка в коридоре? — Рюноскэ подпирает щёку ладонью, ухмыльнувшись уголком губ. — Понравилось? — Да, знаешь, неплохо. Не душно, никто не мешает храпом, никто не ворочается каждые пятнадцать минут… — Что это? — Атсуши-кун стукнул вилкой по гипсу аккурат там, где нарисована рыжая собачья морда. — Завидуете? — Дазай хитро щурится, вытягивая руку с гипсом. — Охуенная псина же. — И кому было не жаль тратить на тебя свои фломастеры и своё время? — Рюноскэ глянул в глаза Дазаю скептически. — Извини, я не раскрываю своих секретов тем, кто оставляет несчастных людей спать в коридоре. — Кажется, ты минуту назад расхваливал своё новое спальное место. — Ну, поныть-то святое, — Осаму усмехается, отпивая из стеклянной кружки положенный к завтраку чай. — В любом случае нарисовано самим богом, недоступным никому из вас, жалким смертным. Накаджима и Акутагава переглянулись, синхронно удивлённо вскинув брови. — Тем рыжим в коляске? — они спросили в один голос. — Чшш! — Дазай резко вскочил с места, нечаянно стукнув гипсовой рукой по столу и вынуждая Рюноскэ с Атсуши отклониться назад, чтоб не прилетело в лоб. От грохота в столовой на секунду воцарилось молчание, все обернулись на стол у окна, но, не найдя в замершей троице ничего занимательного, снова вернулись к обсуждениям страданий насущных — столовая вновь зашумела десятками голосов. Осаму уселся на место. — Его имя нельзя произносить вслух! — Мы и не говорили его, — Атсуши-кун держит у рта стакан с чаем двумя руками. — В любом случае он не хочет, чтобы о нём здесь знали. — Это… странно, — Накаджима только хмыкнул, Акутагава молча пожал плечами. — Ну, в любом случае он красиво рисует. — Я знаю, — Дазай самодовольно улыбается. — Ладно, пойду я от вас, злые вы. — Ты рискуешь опять не попасть в палату, если снова сотворишь какую-нибудь вакханалию, — Акутагава остаётся на месте, ожидая Накаджиму. — Не беспокойся, я перелезу через окно! — Атсуши, напомни мне забаррикадировать и окна. Дазай, казалось бы, ушёл, но через минуту второпях возвращается снова, стараясь не врезаться в чей-нибудь стул или не споткнуться о чей-нибудь костыль. Рюноскэ думается, что он уже успел отвыкнуть от общества этого недобитого МХАТовского актёра, и смотрит на него взглядом «что опять тебе здесь надо, чмо». — Так, парни, вопрос жизни и смерти, — вернувшийся стукнул ладонью по столу, чтоб уж точно двое из сидящих за столом его заметили — мало ли. — Атрофия мышц бёдер лечится? — Я не планирую поступать в медицинский, — ну да, тут не поспоришь, Атсуши-кун сказал как отрезал. — А тебе зачем? — У тебя дядя доктор медицинских наук, зачем у нас-то спрашиваешь? — Акутагава пренебрежительно фыркнул. — Чёрт, точно, — Дазай хлопнул себя ладонью по лбу и снова спешно удалился из столовой. Да, конечно, со всеми бывает, когда забываешь, кем работают твои родственники, с которыми ты живёшь четырнадцатый год. — Он, когда делал сальто, ударился головой, — Акутагава вздыхает, наблюдая, как Атсуши отодвигается на стуле и берётся за костыль, медленно вставая. — Все мы тогда головами ударились, так что не он один, — Накаджима опирается на костыль, и Рюноскэ, встав со своего места и начиная хромать в сторону выхода, подходит ближе — подстраховать, если что, а то второй сломанной ноги не переживёт ни Атсуши, ни Акутагава. Дазай сидел в своей палате на койке, сложив ноги на коляску и катая её взад-вперёд, держа в руках телефон. Блять… Тут нихера загуглить невозможно! Интернета как в тайге, ей-богу. Осаму хмурится, отбрасывая телефон на кровать, закусывая губу и думая. Тюя не знает, врачей не спросить… Как бы узнать? Дядя вряд ли ответит, он занят, обещал приехать только во вторник — вроде как в этот день он свободен. Ништячков всяких подгонит. Дазай не обижается на него — у опекуна забитый график и нервотрёпная работа. Ему вообще грех грешить на то, что лояльный дядя его обеспечивает, здорового-то лба, хотя четырнадцать лет назад мог сдать в детдом и не париться. Не сказать, конечно, что у опекаемого и опекуна внеземное понимание друг друга и отношения отца с сыном, но, наверное, их дружеские отношения кое-как заботящегося наставника и хитрого оруженосца, вполне способного выжить в дикой среде под названием «улица», даже лучше. Тюя вроде обмолвился о том, что у него по крайней мере есть мать — уже хорошо. Видимо, тоже сильно загружена в работе. Отца нет? Работает вахтами? Забил на сына? Рыжий не упоминал. Ладно, нужно будет поспрашивать этой ночью, когда выйдут покурить. А, нужно не забыть спросить ещё кое о чём… Нет, не Тюю. Когда в палату приходят Атсуши и Рюноскэ, ни Дазая, ни его актёрского атрибута на колёсах в палате уже нет. Опять куда-то смылся. «Что-то мне подсказывает, что он за стеной», — Накаджима уселся на свою койку и указал костылём в сторону пятой палаты. «Ага, или из окна от скуки сиганул», — Акутагава говорит это с абсолютно серьёзным лицом, при этом не сомневаясь в словах друга. Он так и подумал, что Осаму там, в этой загадочной пятой палате. Если задуматься, Дазай умудрился доебаться до самого молчаливого и по поверьям несуществующего пациента… Вот они, сила слова и внешнее обаяние. Притягательный ты экстраверт. — Ты напоминаешь мне ретривера, — Осаму снова подсел к Тюе на постель, улыбаясь, после того как повернул ключ в двери и закрылся. Рыжий сидел на своём месте, умудрившись сложить свои ноги в позу лотоса и поставив на них планшет. На тумбе рядом с его постелью стоит поднос с тем же, что давали и в столовой — чай выпит, яблоко у Тюи в руке, к остальному он не притронулся. — О, я знаю такого, — Дазай хочет глянуть, что там Рыжий на планшете смотрит, но экран погас. Эх. — Вообще изначально я планировал нарисовать тебя дворнягой… — Я буду не против, даже если ты нарисуешь мне на гипсе морду дохлой собаки, честно. — А ты не слишком-то и требователен. — Мне просто нравится, как ты рисуешь. Тюя на это фыркнул. Протягивает руку, мол, давай сюда свой гипсовый трафарет, и Дазай смеётся, от души хлопнув загипсованной ладонью по чужой руке. Рыжий айкнул, встряхнув кистью. — Эй, полегче, — он держит пальцами за гипс аккуратно, без давления, но цепко. — У меня пёс и то лапу даёт осторожнее. — Ох, ну прости, что я не твоя псина. Парень что-то пробубнил в ответ, зажимая колпачок фломастера в зубах, открывая и нанося первые штрихи чуть выше нарисованной рыжей собачьей морды. Дазая даже немного расслабляет наблюдение за тем, как Рыжий рисует. Он так увлечён, грызёт колпачок от фломастера, зажатый в зубах. Красит бежевым, добавляет коричневый, в какой-то момент поднимает голову и долго смотрит в глаза, затем кивает сам себе и рисует таким же коричневым глаза. Осаму улыбнулся. Как мило. У Тюи правда хорошо получается рисовать, а ещё он особо не задумывается над словами, пока занят. А это значит, что… — А ты в какой школе учишься? — Пока ни в какой. — В смысле? — Осаму удивлённо вскидывает бровь и чуть наклоняет голову, словно пытается посмотреть Тюе в глаза. — В прямом, — он закрывает бежевый фломастер и берётся за чёрный. — В этом городе моей матери предложили хорошее место работы, вот мы и переехали сюда. Единственное, что я успел сделать в день первого дня заезда в дом, это выгулять Соболя. Ну и посетить это чудесное место. На этом знакомство с городом закончилось. — Сожалею. А с собакой-то всё в порядке? — Ха-ха, — Тюя глухо усмехнулся. — Это первое, о чём я спросил врачей, когда отошёл от наркоза. Мама заверила, что с ним всё хорошо. — Мне кажется, своего пса ты любишь больше, чем себя. — А ты мне предлагаешь любить ещё кого-то? — он приподнимается на руке, дорисовывая последние оставшиеся детали. — Кроме него и матери у меня никого здесь нет. Информация о персонаже дополнена: нет отца, нет друзей в этом городе, очень любит свою собаку, иногородний. Дазай мысленно «записывает» это, запоминая. С языка чуть не слетает «а давай ты пойдёшь в мою школу», но моментально прокручивается в голове диалог с возмущением Тюи насчёт того, что, во-первых, как он пойдёт, а во-вторых, как Дазай ходит в школу, неужели, мол, колясочники не обучаются на дому. Чёрт, чуть не спалился. Он прикусывает язык весьма вовремя, понимая, что тему нужно сводить. На что-нибудь… что-нибудь такое, чтобы… — О, знакомо, — он улыбается, рассматривая приветливую морду светлой с тёмными ушами мохнатой собаки. Ха-ха, и правда похож. Интересно, Тюя на автомате проектирует окружающих людей в виде собакенов? Это забавно. Посмотреть бы на все его рисунки, не зря же у него блокнот под подушкой спрятан. — У меня тоже никого нет, кроме дяди и его кота. По Рыжему видно, что он не решается задать вопрос о родителях, хотя хочется. Какая, однако, ситуация: Дазай не стал развивать тему о школе, Тюя отказался от вопроса о родных. Действительно, пусть пока это останется при них. — А как же они? — Тюя подождал, пока Дазай не взглянет на него, и кивнул в сторону стены, за которой его, Дазая, палата с находящимися в ней Рюноскэ и Атсуши. — Ну, я имел в виду именно из членов семьи, а так да, они тоже у меня есть, — Осаму провёл пальцем по свежему рисунку пса на своём гипсе. — Классно рисуешь, правда. — Спасибо, — Тюя смущённо улыбается, отвернувшись и убирая фломастеры обратно. — Хочешь посмотреть что-нибудь? — Я за любой кипиш, — Дазай почти правдоподобно одной своей рукой складывает ноги поудобнее, сгибая в коленях, и опирается здоровой рукой на постель, подсаживаясь совсем близко. — А что посмотрим? Тюя проводит пальцем по экрану планшета, ставя его жёстким сгибающимся чехлом на свои острые колени и заходя в папку загрузок, проматывая список вниз. Ого, много у него скачано. Основательно подготовился… Как будто знал, что что-то с ним случится. — У меня тут Магистр дьявольского культа есть. Смотрел? — Ну, там про магистров… и дьяволов… и сатанинский культ? — Мог бы просто сказать, что не смотрел. — Да ну тебя, так неинтересно, — Тюя в это время прибавляет звук. — Ладно, ладно, всё, молчу. <…> — Он похож на панду, только пятна вокруг глаз красные. — Дазай, завались. <…> — Лань, лань… Почему не олень или лось? — Дазай, закройся. <…> — Мне нравится концепт этого местного сатаны. Не, ну прикольно же! «А, помогите, тут демоны! Да, вообще-то, это я их создал и я могу ими управлять, но я ни капли не сатана, я просто человек, помогите, я так напуган!» — Ты можешь быть хоть каплю серьёзным? <…> — Вот я сотку йен ставлю на то, что этот Лань Вэю парнем приходится. Ну ты посмотри на их поведение, Вэй же к нему липнет, как собака. Прелестью обзывает, порнуху ему рисует, троллит, кроликов дарит. Такой… Пафосный, спокойный, серьёзный первый и изворотливый и хитрый второй. Ну не идеальная ли пара? Один в чёрном, другой в белом. Как говорится, совет да- — Дазай, ты меня напрягаешь. <…> — Мне кажется, я в 3D-графике могу за пятнадцать минут состряпать экшн получше, чем эти сценаристы на бое с этой черепашкой. — Ладно, тут соглашусь. — А в том, что они так заботятся друг о друге, пока находятся наедине друг с другом? А? А? Как тебе такое? Готовь сотку йен, я тебе отвечаю, что они за кадром того-этого. Ну, ты понял. После этого боя-то точно! — Угомонись, пока я тебя фломастером не прирезал. <…> — Как зовут этого в фиолетовом? — Дазай, он тут с первой серии, а мы на десятой, как ты не запомнил? — Ну… Я забыл. <…> — Бля… Мне жалко его дядю. Клан озлобленных пидорасов. — Предводитель у них сучий потрох, его слуги не виноваты в этом. Сам подумай: они либо подчиняются, либо их убьют. — Здравая мысль. <…> В какой-то момент Осаму хотел поныть, что у него ноги затекли, но приходилось менять их положение здоровой рукой молча. — Кажется, я пропустил обед. — Тут мясорубка поинтереснее. Ешь мой, я не хочу. Зря принесли, что ли. — Да поешь тут, ага, как же, раз такой накал страстей. Мне нравится вот этот, который стрелок из предательского клана, который ещё Вэя смутился при первой встрече… А, вот этот, короче, — Дазай тычет пальцем в экран на одного из персонажей. — Забыл имя, но он всё равно милый. Надеюсь, с ним всё будет в порядке. <…> — Чёрт, его убили. — Это так… подло. <…> — Давай, давай, мочи этих собак некрещёных! — Дазай смотрит с блеском в глазах, сжав руку в кулак. — Режь, режь! Наконец-то эту шлюху прирезали, вау. Давай! Вэй, я в тебя верю! Вломи каждому! О боже, он вломил! — Мы все в тебя верим! Разрежь ему лицо! Ой, — Рыжий так от души встряхнул руками, что уронил планшет с колен. — Ну вот, из-за тебя пала целая империя. — Дазай, завались. — Знаешь, я хочу себе такую же армию мертвецов. Если продырявить колпачок от фломастера, получится флейта? — Давай ты не будешь глумиться над моими фломастерами и уж тем более экспериментировать над трупами в морге. — А я так надеялся… <…> — Вот хрен ли эта лань такой гуманист? «Так не учат, так нельзя, ты что, как можно убивать вот так, бу-бу-бу!» Не видел, что с ними делали, и лезет учить. Правильный, мать его. Ябеда. Ладно, на алкоголь пожаловался в начале, хрен с ним… Тьфу. Таких за школами вылавливают и бьют обычно за то, что жалуются старшим. — А ты, Тюя, я гляжу, разбираешься в этом. Зажимал уже кого-то за стукачество, да? — Вот если бы твой друг внезапно стал доброжелательным к тебе Сатаной, ты бы гундел, что он поступает неправильно и убивать нельзя, или болел бы за него? Мол, давай, расхреначь тому лицо! Или разорви пополам вот этого, а вот того мертвецами загрызи. Или кричал бы, чтобы он пощадил, потому что по кодексу чести так не положено? Вот что бы ты выбрал? — Я дурак, что ли? Я бы присоединился. Я бы такой… Бум! Хдыщ! — Дазай активно жестикулирует здоровой рукой, легко хлопнул ладонью Рыжего по макушке. — Фьюх! Хуяк! А ну иди сюда! А ну по одному!.. Да у меня Сатана в друзьях, да что вы мне сделаете!.. Да я вам всем! Да я!.. — Эй, меня-то за что бьёшь? — Я показываю наглядно. <…> — Это всё было одним большим флэшбеком?! Ёптвоюмать! — Тюя схватился за голову, смотря в стену. — Шестнадцать лет спустя, мать их! А я-то думал на протяжении всех серий, почему Вэй не использует свою демоническую силу… Вот же чёрт… — Ты серьёзно не понял этого? — Дазай усмехается, выпрямляя рукой свои ноги и потягиваясь, хрустя затёкшими шейными позвонками. — А спросить нельзя было? Я-то думал, почему ты негодуешь… — А сказать нельзя было? — А разве это не было очевидно? — Встал и вышел отсюда. — Ну да, бегу и тапки теряю. Тюя рычит, стукнув Дазая по его здоровому плечу кулаком, на что Осаму делает возмущённое лицо, шуточный замах со звуковым сопровождением «Хдыщ!» и едва уловимое касание кулака к щеке. Рыжий демонстративно прикасается к «ушибленной» щеке, восклицая «О боже, ты сломал мне челюсть, я умираю!», и медленно, для пущего эффекта, отклоняется спиной назад, будто падает. «Не-ет, я не хотел тебя убивать! — Осаму хватается за голову и возносит руку к потолку. — Господи, за что! Теперь на моей совести смерть невинного!» Рыжий с минуту лежит неподвижно, пока его оплакивают, как вдруг тянется руками к своей ноге, поднимает её и пинает ею Дазая в бедро: «Ага, поверил! Но нет, это был обманный манёвр! Бойся моей мести!» Осаму сразу отклоняется вбок, падая на спину и выставляя руками вперёд: «Нет, только не убивай меня, лежачих не бьют!» Тюя злобно усмехается, приподнимается на руках и нависает сверху, занося одну руку и… щёлкнув Дазая в лоб: «На, получай, это мой коронный удар!» — Ах ты так! — Дазай фыркнул, замечая на склонившемся над ним лице Тюи бледные веснушки вновь, и резко приподнялся на локтях. Он хотел стукнуть лбом в лоб а-ля лобовая атака, вот только что-то не очень вышло: замешкался с резкостью — получилось так, что он, поднимая голову, коснулся носом чужого носа и замер. Ой. Лицо Рыжего изменилось с весёлого и воинственно-настроенного на удивлённое. Прикосновение длилось всего пару секунд, но оба успели покраснеть и отвести взгляды, перед этим всё равно глядя друг другу в глаза. Блять, неловко. Лучше б от резкого удара головой в челюсть зубы выбило, чем вот так. Рыжий оттолкнулся на руках и сел, выпрямившись, отвернувшись. Пряди его волос закрывают покрасневшие уши. Дазай сам поднялся, в неудобстве потирая шею. — Это… Это было нечестным приёмом, — Тюя говорит, поджав губы. — Хе… А кто говорил о честном бое? — Осаму головы не поворачивает, но старается держаться в нормальном тоне голоса. — Ты сразился с самим Дазаем Осаму, тут никто не говорит о честности правил. — Тц, Джокер выискался, — Тюя откладывает планшет на подушку, мазнув пальцем по экрану и смотря время. — Сейчас время посещений. Езжай к себе. — Ууу, выгоняешь, — Осаму вздохнул, сползая с койки на свою коляску и едва сдержав себя от того, чтоб не придвинуть коляску поближе своей ногой. — Ну и сиди тут один. — К тебе разве никто не придёт сегодня? — Не, ко мне только во вторник соизволят прийти, — Дазай садится в коляску уже более аккуратно, ставя свои ноги на подставку. Интересно, правдоподобно ли получается. — К тебе хотя бы во вторник… — А к тебе разве не приходят? — Мама с головой ушла в работу, — Тюя руками согнул одну из ног в колене, сложил на него ладони и упёрся в них подбородком. — В конце концов, моё лечение нужно оплачивать. Коляску купить, обезболивающие, что-то ещё, — он вздыхает, замолкая на минуту, и Дазай уже медленно разворачивается, чтобы отъехать к двери, как вдруг Рыжий продолжает: — Если бы мама приходила ко мне каждый день, я бы не выдержал её взгляда. — Она что, злится на тебя? — Осаму обернулся через плечо, стоя посреди палаты. — Нет. Она просто… Она жалеет меня и винит себя во всём случившемся. То, что она работает день и ночь, для неё лучше. Может, забывает периодически. — Понимаю, — Осаму вздыхает тоже, прекрасно умея врать и не краснеть, продолжая гнуть палку своей слезливой истории. — Когда мои ноги отнялись, дядя тоже долго переживал. Если честно, я думал, он откажется от меня и сдаст в детдом, — тут Дазай усмехнулся. — Оказывается, он не такой уж и плохой человек. Оставил. Смирился. Как видишь, я ни в чём особо не нуждаюсь, так что… Это пройдёт. Со временем, но пройдёт. Поверь, всё проходит. Тюя не отвечает, Осаму и не ждёт ответа. Ему не стыдно за своё враньё, не стыдно ни капли. Он уже поворачивает ключ в двери, чтобы вернуться к себе, но голос Тюи застал его врасплох: — Спасибо, кстати. Видимо, за сказанные слова. — Обращайся, — у Дазая даже в сердце не ёкнуло за то, что его поблагодарили за чистой воды пиздёж. Ничего, выкрутится. — После отбоя, часов в двенадцать, в коридоре, как и договаривались? — Я никогда от своих слов не отказываюсь. Естественно. — Вот и отлично. Смотри не опаздывай! — он открывает замок и кладёт руку на ручку двери. — Спущенная шина отговоркой не является. Дазай чувствует, что за враньё ему сильно воздастся. Чувствует, что он потом ой как пожалеет об этом, но это будет потом, так что похуй. В коридоре шумно, многие вышли к диванам, разговаривая со своими родителями, двери палат открыты. К Атсуши-куну пришёл его отец — длинные белые, как и у сына, волосы в хвосте, статный серый костюм, высокий, интеллигентный, манерный. Удивительно, что у такого великолепного мужчины такой чересчур стеснительный и немного неуклюжий сын, ну да ладно, это же не портит их отношения. Атсуши так мило улыбается, видя принесённые ему, узнику больницы, красные яблоки, которые он так просил — ну захотелось ребёнку, что взять с него, пожалуйста, кушай. К Рюноскэ вроде как чуть позже должна прийти его сестра. Осаму спокойно заезжает в свою палату, мило улыбаясь, оставляя коляску у своей койки, вставая с неё и чинно удаляясь — кажется, у отца Атсуши сломалось мировоззрение. Ну, а что ещё делать? На этой коляске в туалет нормально не сходишь, а Рыжий всё равно носа не высунет из палаты, так что можно особо не скрываться. Может, в столовой ещё получится выцепить что оставшееся с полдника или обеда… Есть-то охота. Время посещений здесь до девяти вечера. Осаму долго сидел на диванах возле телевизора, пялясь в новости и перекидываясь словами с освободившимися от родителей или родителей же ждущими, ближе к вечеру даже в карты сыграл, когда общая масса вывалила в коридор. Когда Дазаю в трёх партиях подряд попался из колоды Джокер, он подумал, что Тюя какой-то провидец, раз обозвал его Джокером — и вот он, пожалуйста, трижды на руках. Был бы и четырежды, наверное, если б карту из колоды не убрали, а то «задолбал обыгрывать, ты, мухлёвщик, почему он только тебе попадается, это нечестно!» Дазай только смеялся. Удача, никак не объяснить по-другому. Ближе к половине одиннадцатого медсёстры из сестринской шуганули разыгравшуюся братию по палатам, и пришлось бежать даже тем, у кого сломаны одна, а то и две ноги сразу — на костылях, как на ходулях, всех ветром сдуло, а то подойдут и за шкирку ещё уволокут за нарушение режима. Осаму прискакал в палату и прикинулся спящим сразу же, выжидая минут пятнадцать, а затем глядя на часы. Хм… Ещё полчаса до назначенной вылазки за пределы положенной территории. Можно попинать балду, можно подоставать Акутагаву, а затем быть выгнанным со спокойной душой из палаты к херам собачьим за излишние выебоны и острый язык. Эх, не понимают юмора! Какие нехорошие люди. Стоило Осаму тихо подползти к подоконнику и усесться на него, смотря на ночные улицы, Рюноскэ сначала недовольно шикнул, а затем подсел на другой конец. Атсуши пришлось поднимать на подоконник под руками им обоим, а то некрасиво как-то получается — двое сверху, третий снизу. Нельзя обижать невинного мальчика, пострадавшего больше всех. Накаджима заикнулся было про домашнее задание, которое накопилось у всех троих за пропущенное время, но оба одноруких посмотрели на него так, что ему пришлось замолкнуть. Домашнее задание никто не любит делать, это пора признать. Они просто… Разговаривали. Разговаривали ни о чём, но никак не трогали школу, а потом Дазай сверился со временем, увидел без пяти двенадцать и резво соскочил с подоконника, предлагая помочь спустить Атсуши, перед тем как убежать — Акутагава вряд ли справится один, а оставлять Накаджиму спать на подоконнике, потому что без помощи или хотя бы без повреждений он не слезет, не особо хотелось. Рюноскэ держал здоровой рукой парня за одну руку, Дазай схватился своей здоровой за его другую, и оба крепко держали, будто это не Атсуши, а сокровище Индианы Джонса, пока тот не ступил целой ногой на стул и не спустился на пол без всяких приключений. Осаму усаживается в коляску, махнув обоим рукой и лучезарно улыбаясь, выезжая из палаты, но перед этим схватив телефон, печатая кому-то сообщение. Ой, точно, и обещанную упаковку печенья, а то курить без всяких плюшек скучно.

Сообщения для: Дядюшка 23.59. А атрофия мышц обоих бёдер как-нибудь лечится? Не помню полностью название. Медийных мышц… 23.59. Медильных. 23.59. Медальных. 00:00. Мелодийных. 00:00. Ладно, ты понял. Не спрашивай, мне очень важно прям вообще необходимо очень срочно надо знать. Сообщение от: Дядюшка 00.27. Медиальных. Атрофия медиальной группы мышц обоих бёдер. Даже не хочу знать, зачем тебе понадобилась эта информация в начале первого ночи, но там нужно смотреть точный диагноз и историю болезни, сходу не скажу. И почему ты не спишь так поздно, полуночник?