Legless

Темнота ночи сгущается, стоит плотным туманом в углах затхлого коридора. Враги затаились где-то здесь, рыщут, проклятые, в поисках своей цели, как оголодавшие звери: дашь слабину, промедлишь, вовремя не обернёшься, притупишь реакцию — бросятся с рычанием и, брызжа слюной, начнут рвать на части острыми клыками и когтями, не жалея своих белоснежных шкур, пачкая их кровавыми пятнами. Угаснет крик осмелившегося, не будет больше добровольцев, закончится эра… Юноша оглядывается через плечо, прислушиваясь к каждому шороху и прижимаясь спиной к стене, чувствуя себя шпионом из фильма: чутко, тихо, кошачьей поступью, ловко, избегая лазеров и ловушек, а потом такой — раз! — делаешь колесо, а потом ещё — р-раз! — и прыгаешь сальто через ямы с шипами, а потом и вовсе — хоба! — как разбежаться, как схватиться за верёвку над потолком, как пролететь над сокровищем, ка-ак схватить, ка-ак перелететь на безопасное место… Так, что-то он отвлёкся. Ему повезло, что дверь сестринской прикрыта — он планировал эту вылазку со вчерашней полуночи, как раз после возвращения с ночного променада с Рыжим. По слухам, в ночь с воскресенья на понедельник здесь остаётся одна старая медсестра, всегда спящая и ужасно храпящая уже ближе к половине первого, так что проблем с хождением между палатами и вообще по коридору нет никаких. Так и есть: ужасный храп, как рык химеры, сотрясает стены, и кажется, что от этих убийственных звуковых волн ходит ходуном дверь. Оружие массового поражения бессонницей, ей-богу. В сестринской негромко работает телевизор, свет от экрана падает на диван со спящим на нём ужасным зверем, издающим этот рык, и Дазай искренне надеется не разбудить это чудовище, а то мало ли, если оно так храпит, то и въебать неплохо может. В конце концов, Осаму не просто так слоняется по коридору в час ночи, он тихо-тихо ползёт к сестринскому посту — столу у входа со шкафчиком и ящиками тумбочки на замке, откуда выдают таблетки по расписанию и где хранят карты и выписки пациентов. Если честно, парень прекрасно понимает, что так можно и на статью нарваться, но… Но любопытство и желание если не помочь, то хотя бы разузнать поподробнее подстёгивает делать всё тихо, незаконно и аккуратно. Чёрт, в стационарах от скуки и правда сходят с ума. Осаму беспрестанно оборачивается, нащупывая телефон в одном кармане шорт и доставая свои кнопку со скрепкой из другого кармана, стараясь не выронить в темноте. Останавливается у шкафчика с кучей бумаг, сгибаясь, втягивая голову в плечи и оглядывается на всякий случай ещё разок, глубоко вдыхая: «Возьми себя в руки, тряпка». Попасться всё-таки не хочется, но узнать диагноз Тюи хочется ещё больше. Нет, ну а вдруг он не безнадёжен? Дазай бесшумно сглатывает и вставляет скрепку в замок, пытаясь держать целыми пальцами загипсованной руки кнопку. Давай, родная самодельная отмычка, ты сможешь! Осаму ковыряется в замке, медленно поворачивая скрепку то в одну, то в другую сторону, слушая едва различимые щелчки и зажмурив один глаз — страх быть замеченным подгоняет отказаться от всей этой затеи и быстро слинять, но какое-то внутреннее рвение помочь не утихает. Давай же, замок, ты же не такой сложный, ты должен поддаться! Дядюшке он прошлой ночью ответил в два часа ночи, мило интересуясь, на ночном дежурстве ли он и свободен ли, на что был отправлен спать сейчас же с отказом отвечать до утра, «а то совсем режим испортишь, в школу как ходить собираешься? На уроках спать, чтобы мне потом выговаривали? Я не сомневаюсь, что ты мастер скрываться, но раз на раз не приходится, сам прекрасно осведомлён». Осаму, обиженно дуя щёки, попытался воззвать к его совести, отправив сначала плачущий смайлик, потом написывая однотипные сообщения с просьбой и мольбами ответить вот прямо сейчас и только спустя полчаса молчания сдавшись, отправив злобный эмоджи и скупо написав: «Ну и пожалуйста, ну и не нужно, всё равно я позвоню с утра, даже если ты будешь спать». Дядюшка ответил на сообщение в шесть утра и сказав, что придёт во вторник и всё расскажет, если ему так неймётся, и Осаму только в девять утра отправил в ответ: «=)». Отлично. Ему оставалось убедиться только в правильном диагнозе, а он в точности написан только в медицинской карте. А медицинская карта где? Правильно, под замком, и скажите спасибо, что не в кабинете главврача, а то пришлось бы использовать все свои стелсовые способности и тырить ключ. Осаму набросал план в голове, лёжа и ожидая, когда позовут на завтрак. Этой ночью они разговаривали обо всём. Ну как обо всём: Осаму попытался узнать о Рыжем побольше, рассказывая о себе и подбивая Тюю рассказывать о том же, только про себя. Это простейшая психология: если человеку открывается факт о жизни другого, обязательно доброжелательного настроенного к нему человека, с большой вероятностью слушатель поддакнет, подтверждая тот же факт или опровергая, рассказывая о себе в другом ключе. Так чаще всего всегда и происходит, Дазаю ли не знать? По прошествии уютной посиделки в тайном месте с сигаретами и печеньем Осаму выяснил, конечно, немного, но всё лучше, чем ничего: Рыжий рисует с десяти лет (с тех пор, как отец ушёл из семьи), собака заменила ему общение со сверстниками и помогла оправиться от родительского развода, он ненавидит шутки про рост и планировал поступать в какой-нибудь архитектурный. Как он сказал, кивая на коляску: «В своём городе я-то приглядел, а после переезда даже не знаю… Вряд ли там принимают таких, как я». «Да брось, двадцать первый век, можно и дистанционно выучиться, — Дазай грыз печенье. — Да и откуда ты знаешь, что не восстановишься? К тебе врач когда последний раз заходил?» «Ну… В среду, как и ко всем». «И прямо ничего-ничего не сказал? Быть такого не может». «Он сказал, что ещё не знает, в следующую среду скажет, когда пройду недельный курс терапии». Осаму тогда удивился тому, что у того, оказывается, есть курс физиотерапии, но ответом ему было, что врачи ходят к нему не просто так: массаж, оборудование, «ждут, пока хоть что-нибудь почувствую, просто после аварии нельзя резко двигаться и давить на кости». «М… После больницы всё равно потребуется много денег на восстановление, даже если оно возможно чисто в теории и процент удачи не превышает и двадцати, — Накахара выпустил сигаретный дым изо рта прямо в приоткрытую форточку. — Не вижу в трате стольких денег смысла. Наверное, если бы я мог встать, сказали бы или мне, или моей матери, а так… Молчат и молчат. Ждут главврача так, будто только он умеет оглашать пожизненные вердикты». Кажется, кто-то совсем разочаровался в жизни, бедный депрессивый мальчик. В его состоянии вовсе не удивительно, что он закрылся ото всех и начал курить в свои семнадцать, не желая ни с кем общаться и проводя всё время в тишине и в полном одиночестве. Интересно, он втайне ненавидит Дазая за нарушение своего личного пространства или всё-таки искренне не против? Всё-таки Рыжему несказанно повезло. Повезло, что вообще ноги не оторвало. Осаму раздумывал уже тогда над тем, чтобы выяснить диагноз и посоветоваться с дядюшкой, не думая о том, что ему вставят по самое не балуй за влезание в чужие медицинские истории. Буквально полчаса назад они вернулись с очередного ночного променада, пропахшие сигаретным дымом, но счастливые до жопы: им повезло, что дежурных врачей в коридоре не оказалось (Дазай понял это, не вписавшись в поворот, зацепившись ручкой коляски за угол стены и с грохотом навернувшись на спину вместе с злосчастной коляской — оба замерли, вынужденные прислушиваться и готовые к тому, что их сейчас за уши притащат обратно в стационар, но ничего не произошло, на шум никто не явился, и Тюя протянул руку, помогая встать), поэтому, на свой страх и риск, Осаму стукнул Рыжего по плечу, махнул рукой и ка-ак оттолкнулся задиванной палкой-выручалкой от стены, дребезжа колёсами и уезжая в коридор. Тюя сначала не понял и замахал руками, изображая на лице вселенские испуг и негодование: «Ты что творишь, окаянный?! Услышат же! Всекут!» Дазай, подтверждая свои слова о безнаказанности шума, трижды громко стукнул по полу — нет, ничего, никакого отклика, никаких шагов. Видать, в воскресенье здесь охрана только на первом этаже, да и та спит. Отлично! Осаму выжидает минуту, слушает тишину и с довольным лицом смотрит на Тюю, мол, я же говорил, я же говорил, не ссы. И Рыжий поддался. Со страхом, но всё же: сначала тихо подъехал к Дазаю, оглядываясь и вслушиваясь, вздрагивая от каждого шума за окном, а затем, когда Осаму снова оттолкнулся палкой от пола и поехал спинкой вперёд по длинному коридору, нервно сглотнул, мысленно помолился всем известным богам и резко закрутил колёса. Вж-жух. Вж-ж-ж. Вжу-ух! Тюя даже перестал озираться, когда доехал до конца коридора. Дазай выдохнул, сжимая и разжимая пальцы правой руки, устав постоянно держать в ней палку-выручалку — кататься быстро, крутя колёса одной здоровой рукой, как-то не особо удобно. «И всё равно я победил», — улыбнулся он, глядя на Тюю, упёршегося коленями в стену, но тот, нахмурившись и злобно зыркнув в сторону соперника, вдруг ухмыльнулся уголком губ, сказав «Попробуй догони», и оттолкнулся руками от стены, отъезжая и крутя колёса назад, стремительно удаляясь. «Эй! Это против правил! Я не отдохнул!» — Дазай опешил, возмутившись и толкаясь ручкой палки от стены за своей спиной. «Я здесь закон, я устанавливаю правила!» — негромкий голос Тюи эхом разнёсся по коридору в такт звуку дребезжащих колёс. Вспоминать это успокаивает. А ещё приятное чувство поселяет в груди воспоминание о блестящих глазах Тюи, когда он улыбается и отвлекается от своих мыслей — вряд ли они у него светлые и лёгкие. О блестящих и безумно красивых синих его глазах. Они не должны быть тусклыми. Дазай не позволит! Еле слышимый щелчок взбудоражил, у Дазая от нетерпения руки трясутся — отмычки прячет обратно в карман, сглатывая и тихо-тихо приоткрывая стеклянную дверку, стараясь не шуметь и не скрипеть. Уф-ф… Парень озирается по сторонам, прислушивается к возможным шагам, и быстро достаёт телефон из кармана шорт, включая фонарик и освещая содержимое. Ага, какие-то папки, документы, лекарства, бумажки, ручки… Где медицинские карты? Он читает названия больших папок в твёрдом переплёте, находит нужную и… И понимает, что у него только одна рабочая рука — и та занята телефоном. Берёт смартфон в зубы, жмуря глаз и доставая тяжёлую папку одной рукой. Угх, твою мать, это замаскированная под книгу гиря? Дазай вынужден наклониться спиной назад и прижать её к груди, чтоб не уронить; он тихо прикрывает плечом стеклянную дверку и старается бесшумно уложить папку на стол. О боже, как гора с плеч в прямом смысле, только с рук. Парень встряхнул кистью, разминая пальцы и оглядываясь снова и снова: он не притворяется, что наедине с незаконным вскрытием документохранилища ему немного ссыкотно, но… «Возьми себя в руки, тряпка, ты мужик или кто?» — Осаму сжал руку в кулак, кое-как взял телефон не загипсованными пальцами загипсованной конечности и начал тихонько листать папку с история болезней. Чёрт, тут фамилии по алфавиту… Твою мать, какая у Тюи фамилия? Дазай пялится в темноту коридора, подняв взгляд. Вот же чертовщина! Он не знает фамилии Рыжего, а тут историй болезней штук… э… О пресвятой сатана, ладно, можно полистать и почитать, тут не так уж и много этих справок. Ну, погнали. Первый — не то. Ну неудивительно, искомое никогда не лежит на поверхности. Четвёртый — не то. Десятый — не то. Дазай прижимает руку ко рту, беззвучно чихая, вытирая нос и продолжая. Двадцать первый, двадцать пятый… Эх, если бы с первой по третью палаты не были огромными и восьмиместными! О, пациент тридцать шесть! На-ка-ха-ра Тюя. Фух, у Осаму даже сердце забилось чаще, когда он наконец-то нашёл. Он аккуратно вынимает скреплённые между собой листы из папки, закрывает твёрдый переплёт и понимает, что рук у него на всё про всё просто не хватает: стоять на месте преступления с добычей как-то совсем не комильфо, быть обнаруженным будет очень обидно — после таких-то усилий! Осаму не находит ничего более умного, как резво сфотографировать каждый лист по несколько раз со вспышкой, молясь, чтобы мерцание света никто не заприметил, и резво вернуть обратно. Приближение к финалу преступления и заметанию следов подгоняло до дрожи в ногах, Дазай глубоко вдохнул, прежде чем поднять тяжёлую папку снова и еле-еле убрать на место, стараясь не шуметь — он даже поправил ручки и пары блистеров таблеток до того положения, в котором они находились до его не совсем законного вторжения, и закрыл стеклянную дверь. Ой… А закрыть-то как? Отмычка ведь не замычка. Да ну ёптвоюмать, неужели ни в одном плане не бывает всё идеально гладко? Осаму стоит, пялясь на свободно открывающуюся стеклянную дверцу, почёсывает подбородок и не находит ничего лучше, чем протереть краем футболки края стекла, за которое хватался. Мало ли, по малолетке привлекаться не хочется за взлом важных документов и раскрытие чьей-то личной информации. Дазай раздумывает ещё немного над тем, как бы сокрыть содеянное, но вдруг замечает, что в окружении что-то не так. Что-то… не то. Поднимает голову, подозрительно щурясь. Его окружает полная тишина и слабый шорох. Храп медсестры больше не сотрясает стен и не поглощает другие звуки. Ой. Ой! ОЙ! Осаму закрывает дверцу так, чтобы она хотя бы визуально выглядела никем не тронутой, и резво, как подстреленная горная лань, ей-богу, на носках проскакал в свою четвёртую палату, подгоняемый страхом, что сейчас из сестринской выглянет надсмотрщик, спалит и вломит по самое того-этого, ещё и за ухо оттаскает. Влетая в палату на свою койку и тихо-тихо закрывая дверь, он замирает, задерживает дыхание и прислушивается к шагам за стенами: есть ли, приближаются ли? На всякий случай он ложится, отворачивая голову к стене и накрываясь одеялом. Кнопка в кармане больно кольнула в ногу, Дазай чуть не айкнул в голос, но только вздрогнул и тихо поправил под одеялом. Минута, две. Кажется, операция прошла успешно. Ну слава тебе господи. Парень ждёт ещё какое-то время, вслушиваясь в тишину, и тихо спускает ноги с постели, бесшумно открывая дверь и выглядывая для проверки чистоты горизонта: всё та же темнота, всё тот же далёкий свет в конце коридора, вечно горящий в туалете, всё то же слабое свечение телевизора из сестринской. Фьюх, пронесло. Наверное, Козерог сегодня в Юпитере, а пояс астероидов зашёл в созвездие Журавля, отсюда и удача. Осаму расслабленно улыбается, нащупывая телефон в кармане, и отходит в палату на шаг, закрывая дверь. Усаживаясь обратно на кровать, он тут же подскакивает на месте и цепляется здоровой рукой в спинку кровати, чуть ли не вскрикнув от испуга: с другого краю его койки кто-то тихо и недвижимо сидит, смотря точно на него. — Что ты затеял на этот раз? — шипит фигура недовольным шёпотом, щурясь и закидывая ногу на ногу, и в стрёмной чёрной и тощей тени на постели узнаётся Акутагава. Его навыкам стелса и бесшумного хождения может позавидовать любой спецназовец, честное слово. Дазай облегчённо вздыхает, хватаясь за сердце. — Ты меня до инфаркта доведёшь, — Осаму переводит дух и садится на место, перестав цепляться за стальную перекладину спинки. — Мне кажется, он только того и ждёт, — проснувшийся от возни Атсуши-кун повернулся к ним лицом, скрестив руки на груди и не вставая. — Верно подметил, — Рюноскэ утверждающе хмыкнул. — Ты по ночам можешь хотя бы вести себя тихо? — на этом вопросе он прищурился и нахмурился, злобно скалясь, смотря точно на Дазая. — Ну… Парни, я не хотел вас будить, спите дальше, — Осаму невинно улыбается, забираясь с ногами на койку, и из его кармана выпадает телефон, включаясь и светя экраном. Дазай его поднимает, ожидая разблокировки от отпечатка на кнопке, как вдруг из его руки смартфон выхватывают. Признать по правде, рука Рюноскэ в темноте и лунном свете напоминает тощую и бледную руку вампира, если не самой смерти, и Осаму от неожиданности даже среагировать не успел. — Эй! — Что… Что это такое? — телефон «медвежатника» погас на галерее за истекающим сроком рабочего режима экрана, поэтому Акутагаве тотчас предстали фотографии чужой истории болезни. — Ты… Ты откуда это достал? Осаму ничего не ответил, резко потянувшись к своему телефону в чужой руке, но Рюноскэ реагирует вовремя и вытягивает руку со смартфоном дальше, отодвигаясь и отклоняясь назад. Дазай настаивает — он придвигается ближе, стукнувшись ногой о ногу и зажимая Акутагаву боком в стальное подножье койки, вытягивая руку и уже почти хватая телефон пальцами, налегая на наглое ворьё всем телом и радуясь, что он выше и длиннее соответственно, но вдруг… Рюноскэ, конечно, слаб физически, но не такой тупой: движением кисти он просто перекидывает телефон Дазая на койку Атсуши-куну. После недоумённого взгляда карих глаз на него Акутагава только пожал здоровым плечом, победно ухмыльнувшись уголком губ. Атсуши-кун от внезапности броска телефона ему прямо на живот зажмурился, не сообразив, каким образом светящееся в темноте пятно пролетело проём коек и оказалось на нём, но потом схватил, вглядываясь в фотографию. — Медицинская карта пациента номер тридцать шесть, Накахара Тюя… — он успел прочесть только это, перед тем как вздрогнуть от схватившего и дёрнувшего его кровать Дазая и подкинуть телефон над собой — Осаму проследил за взлетающим вверх смартфоном будто в замедленной съёмке, и его тут же схватила бледная тощая рука. Да что ж такое? — Семнадцать лет… — Акутагава отскочил быстро, отходя и смотря в чужой телефон. — Оказаны срочные реанимационные действия… — Отдай! — Осаму почти схватил свою вещь, но Рюноскэ, словно рождён был скакать по горным склонам, а не сидеть за партой в школе и ненавидеть всех, резко вскочил на свою койку, а с неё — на подоконник, встав на нём. Дазай раздражённо рычит, и его глаза злобно сверкают в лунном свете. — Что за херня? — Акутагава уже отвёл было телефон в сторону от своего лица, как вдруг в его ногу вцепились мёртвой хваткой. — Не отдашь — сдёрну с подоконника. — Накахара Тюя — это Рыжий из пятой палаты? — Атсуши сел, спуская здоровую ногу на пол и отвлекая от драки насмерть. — Да он, он, — Осаму рычит в ответ и снова вскидывает голову на стоящего на подоконнике Акутагаву — по его глазам видно, что ломать ногу от падения ему не хочется, как и отдавать смартфон. — Рвану на счёт три. Раз, два… — Два с половиной, — Накаджима явно пытается исправить ситуацию, отвлекая на себя, и повернувший на него голову Дазай презрительно щурится. — Две целых и шесть десятых, — Рюноскэ привычно хрипит, прикрывая тыльной стороной ладони, держащей телефон, рот. — Две целых и семь десятых? — Атсуши невинно улыбается, когда Осаму снова поворачивает на него голову, и зачем-то прячет руки за спину. Дазай рычит и царапает ногтями схваченную ногу, сжимая пальцы и намекая, что расправа близка — Акутагаве такой расклад не очень нравится, потому что Осаму не то чтобы всегда делает хуйню, а потом думает, нет, он делает хуйню вполне осознанно, десять раз до этого обдумав, как избежать наказания. Рюноскэ попытался медленно выдернуть ногу из мёртвой хватки, но Осаму только недовольно рыкнул. Чёрт, как будто в капкан наступил. — Две целых и восемь, — Акутагава всеми силами пытается отсрочить своё падение, не желая отдавать телефон, но и не читая его, а то мало ли, отвлечётся, а Дазай его сшибёт, не дождавшись счёта три. — Две целых и… в-восемьдесят пять сотых, — Осаму уже не смотрит на Атсуши, сверля Рюноскэ взглядом и всё ещё давая ему шанс исправиться, вернув смартфон на место, вот только Акутагава, глянув на Дазая, тут же переводит взгляд куда-то за него — на Накаджиму. «Неходячий» подозрительно щурится. — Две целых и восемьдесят семь сотых, — произносит Акутагава, продолжая смотреть в сторону Накаджимы, и именно в этот момент Осаму резко оборачивается. Атсуши, ну что ты за предатель! Парень поднял руки и сигнализирует стоящему на подоконнике кидать телефон ему. Вот от кого, а от тебя вообще не ожидали! — Да вы сговорились! — Дазай откровенно злится, и Рюноскэ понимает, что времени медлить нет: замахивается и кидает смартфон прямо через всю палату. Для отсчёта времени уже нет. Осаму бросает затею с местью и, словно в замедленной съёмке, наблюдает, как его телефон сначала подлетает к потолку, а затем начинает по дуге падать. Падать, но не Атсуши-куну в руки, даже не на его койку — падать экраном вниз прямо на пол и почить с миром. Вот же… блядство… Акутагава и Дазай замерли, следя за последними секундами жизни смартфона, и вдруг Накаджима, резко вытягиваясь вперёд вместе с руками, как прыгнувший на свою жертву тигр, изящный и мощный зверь, ловит телефон ладонями, сжимая его в пальцах. Грохот сотрясает стены, Дазай зажмуривается, Рюноскэ прикрывает голову руками и поджимает одну ногу. — Я… поймал, — Атсуши, распластавшийся на полу, еле прокряхтел, жмурясь, опустив одну руку с телефоном на пол, второй прикрыв голову. Громко стукнулась о пол здоровая коленка, которой он пытался притормозить падение. Больно, конечно, болит подбородок и живот, зато чужая вещь цела. Он умудрился в падении раскорячиться так, чтобы загипсованная нога осталась на койке и не коснулась пола, ведь лучше набить синяк на здоровой ноге, чем ещё больше повредить больную. Акутагава, чертыхаясь, как и Дазай, спрыгнул с подоконника, и оба подлетают к лежащему, наклоняясь и аккуратно поднимая под руками, усаживая на койку. В их палате зажигается свет — выключатель находится снаружи возле двери, — и в дверном проёме оказываются соседи из ближних палат, сбежавшиеся на звук возни и конечного грохота. — Вы что тут творите? — Два часа ночи! Хватит сходить с ума! — Кого вы тут убиваете? — С вами всё в порядке? Никто не умер? Накаджима потирает коленку, скалясь, и Дазай сидит рядом, спрятав свой телефон в карман, пока Рюноскэ со своей типичной злой миной разбирается с толпой. Ну, как разбирается: он просто подошёл к двери, ни разу не мешкая, видя, как разбуженные соседи отходят, щёлкая костылями, смерил всех недовольным взглядом, выключил свет в палате и захлопнул дверь, оставляя любопытных за стенами. Хорошо парень решает проблемы, не поспоришь. Даже не выругался, одним только взглядом всех приструнил и унизил. Он садится рядом с другой стороны. Они сидят в тишине, ожидая, пока шаги за дверью и шумы за стенами затихнут — казалось, не шумит только пятая палата, хотя Дазаю думалось, что всё-таки мимолётный скрип колёс за стенкой он услышал. — Зато… телефон цел, — Атсуши хрипло усмехнулся, потирая подбородок, пока Акутагава уложил руку на его плечо. — Я бы сказал, что можно было и не стараться ловить, но не скажу, — Осаму хихикнул, потрепав по голове. — Герой. Уважаю. Не выделывались бы оба — обошлось бы без смертоубийств. — Говорит нам человек, который вряд ли законным путём умудрился достать чужую медицинскую карту из закрытого шкафчика медицинского поста втайне ото всех? — Акутагава недовольно закатил глаза. — Зачем тебе это? — Вот вас только не спросил, — Дазай поднимается и ковыляет к собственной койке, со вздохом усаживаясь на неё, доставая телефон из кармана и отодвигаясь в самый угол, чтобы видеть малейшее движение перед лицом. — А любопытно стало! Откуда вы знаете, я, может, не первую карту достаю. — Складывается ощущение, что ты за неимением интернета пытаешься разгадать кроссворд с врачебными терминами, поэтому фотографируешь медицинские карты наших соседей, — Накаджима со скрипом койки кое-как приподнялся на руках и улёгся, айкнув и потирая локоть. — И за неимением мозгов, — Рюноскэ продолжает сидеть на краю чужой постели. — Тебе адреналина в крови не хватает? — А вот не хватает. — Что значит «частичная атрофия медиальной группы мышц обоих бёдер»? Дазай замер. Атсуши, видимо, в одно из попаданий чужого телефона в свои руки успел прочесть интересующий Осаму диагноз, но задал вопрос только сейчас. Акутагава на него обернулся. — Это… у него? — Рюноскэ кивает головой в сторону той стенки, за которой находится пятая палата. — Ну, если я верно прочитал эпикриз, — Атсуши пожал плечами, реагируя боковым зрением на засветившийся в темноте экран телефона. Дазай читает что-то. Вероятно, информацию на тех самых фотографиях. — Верно, — Осаму произнёс это задумчиво, листая галерею и щуря привыкшие к темноте глаза, вытирая ресницы ладонью. — Частичная атрофия медиальной группы мышц обоих бёдер… — И что это значит? — Рюноскэ глянул на Дазая. — Это хорошо или плохо? — Ай… Хрен его знает, — Осаму только плечами пожимает. Не, ну действительно, он-то откуда знает? Ему это заболевание вообще ни о чём не говорит. Ну да, атрофия, это когда мышцы слабеют и перестают выполнять свои функции, а атрофия бёдер — это отнятые от тазовых костей ноги, а частичная что значит? — Типа… Какими-то участками ног он что-то чувствует, а какими-то нет? — Спроси, — легко и просто отвечает Атсуши. — Подойди да ущипни его за колено, быстро узнаешь, — Акутагава не задумывается над ответом, глянув на Накаджиму. Интересно, ему сильно больно от падения? — Вернее, подкати к нему, — исправленное сказанное звучит в голове немного не в том смысле, в каком подразумевалось, и Рюноскэ встряхивает головой. — То есть подъедь, — Дазай на это второе исправление только усмехается. — Подумаешь, оговорился. Твои мысли определяют степень твоей испорченности. — Ну да, конечно, — Осаму почёсывает затылок, не отрываясь от экрана телефона и сбавив яркость на минимум. — При этом исправил сказанное ты, хотя никто из нас двоих даже не успел язвительно переспросить, что ты имел в виду, а следовательно… — Замолчи. — Как ры-ба, — Дазай улыбается, на мгновение оторвав взгляд от телефона, проводя пальцем по губам в жесте рта на замке и снова опуская глаза на экран. Акутагава встаёт с чужой койки, похлопав Атсуши по плечу, и уходит к своей, бесшумно усаживаясь, снова накидывая одеяло на свои ноги. О, Тюя-кун, а ты, оказывается, старше на два месяца? С твоим ростом твоё старшинство ещё обиднее. Улыбка улыбкой, а в назначенных препаратах помимо непонятных таблеток и обезболивающих внутривенно Рыжему прописаны успокоительные и антидепрессанты. Осаму поджимает губы, понимая, что депрессивный парень Тюя вовсе не в шутку, и разочарование его в жизни после случившегося взялось вовсе не из ниоткуда. Чёрт. Дазай кусает ноготь большого пальца, читая все фотографии медицинской карты и стараясь выцепить хоть что-то понятное. Ладно, ничего страшного, дядя всё равно придёт во вторн-

Сообщение от: Дядюшка 2:04. Доброй ночи. Надеюсь, ты прочитаешь это утром, а не посреди ночи, иначе попрошу выписать тебе снотворное. Выходной со вторника перенесли мне на завтра, так что… Если хочешь, чтобы я что-нибудь тебе принёс, напиши.

Дазай успел прочесть всплывшее сверху экрана окошко и чуть было не нажал на него, но вовремя остановился. Так, нет, нельзя, чтобы сообщение оказалось прочитанным, иначе конспирация провалится. «Да-да, дядь, сплю, — Осаму хитро ухмыльнулся. — Десятый сон вижу, не беспокойся». Парень уже предвкушает, как удивится дядюшка, когда племяш протянет ему свой телефон и попросит почитать чужую медицинскую карту. Придётся сделать грустные глаза, чтобы не было лишних вопросов и чтобы дядя случайно всю контору не спалил, а то опекун хорошо знает многих врачей города, может и сказать. Ничего, Осаму умеет убеждать. Не зря его с детства зовут юным манипулятором. Конечно, мозги-то не пропьёшь и не прокуришь. Юноша прячет телефон под подушку, ложась на спину и складывая руки на груди, глядя в потолок. Темно в палате. Тихо. В коридоре не слышно шума, все давно спят. Дазай вздыхает, думая над прочитанным. Он знает, каково это — сидеть на антидепрессантах несколько лет подряд. Жить от таблетки к таблетке по расписанию; нестись из школы домой посреди уроков, вспомнив, что забыл выпить таблетку; кусать губы и нервничать, не зная, что будет, когда случайно выпил две вместо одной. Если бы не Акутагава и Накаджима, он бы сидел на этих седативных колёсах до сих пор, но вроде как выбрался. Парни здорово помогли, вытаскивая на прогулки, будучи рядом в школе и всё такое. Осаму сжимает здоровую руку в кулак, нахмурившись и кивнув сам себе: нет уж, Тюя-кун, хоть ты забаррикадируйся в палате, на ноги ты встанешь и ни в какую клиническую депрессию не впадёшь, хватит с тебя. Дазай уже мысленно распланировал весь завтрашний день и, с неудовольствием вспоминая, что с утра начнётся понедельник, наполненный злобными врачами-надзирателями, заснул.

Сообщение от: Мама 3:46. Спокойной ночи, солнце. Я смогу прийти к тебе завтра. Ненадолго, правда, но всё же. Тебе что-нибудь принести? 3:48. Мам… Приведи Соболя. 3:49. Почему ты не спишь? 3:50. Мам. 3:51. Хорошо. Я постараюсь. 3:52. А в среду? В среду не придёшь, получается? 3:52. Приду, не беспокойся. У тебя ничего не болит? 3:53. Да вроде нет. Мам, иди спи, тебе нужно отдыхать. Я тоже сейчас пойду. 3:53. То есть… Лягу. 3:54. Приятных снов, солнце. Не засиживайся долго, не выспишься. Если что-то не так — звони. Я всегда на связи. 3:55. Спокойной ночи.

«А в любой другой момент бы отказала… — Тюя смотрит в окно, не находя ни одного светлого окна в округе. Скоро начнёт светать. — Не хочу. Не хочу, чтобы она приходила. Не хочу. Не хочу… Чтобы видела меня таким».

Как оказалось, Дазай не может вставать в восемь утра. Когда свет в их палате включили противные медсёстры, ведь так положено по режиму, Осаму даже не шевельнулся, только подушкой лицо накрыл. Ему было плевать на то, что их звали на уколы обезболивающего и на осмотр, ровно до той поры, пока злая медсестра не пришла к нему в палату лично и не разбудила спустя полчаса, как все встали. Конечно, за все фамилии в журнале расписано, а один Дазай пустует. «Для тебя особое приглашение нужно? — она была недовольна, пока парень, испуганный резким пробуждением, ворочался на койке и пытался вспомнить, кто он, что он, зачем он. — В стационаре либо слушаешься, либо уходишь на домашнее лечение». Осаму фыркнул, ничего не отвечая. Если бы дядя не был против, он бы тут и не просиживал зад уже вторую неделю, но выхода нет. Хотелось есть, но в больнице всё несъедобно. Даже Атсуши, главный тощий едок всего и вся, и тот неохотно поглядывал на стационарное варево, с грустью доставая из кармана кофты яблоко, вытирая о штанину и кусая. Грустно. Дазай даже за стол не садится, разочарованно вздохнув, потирая уколотую обезболивающим руку и доставая из кармана телефон, отвечая на ночное сообщение дядюшки, мол, доброе утро, самый лучший дядя на свете, не заглянешь ли ты в ближайший мак по дороге… Ответа сразу дожидаться было бесполезно, да и не хотелось бесцельно пялиться в экран — глаза слипались, зевота напала, вслед за Дазаем зевали и Атсуши, и Рюноскэ, и так по цепной реакции, пока Накаджима удивительно точным броском не попал мандарином Осаму прямо в его открытый в зевке рот. Невероятно клонило в сон, хотя в школе Дазай мог не спать и гораздо больше, а выглядеть бодрячком на следующее утро. Парень потёр глаза, махнул на всё, ведь до физиотерапии как до луны — ждать до полудня, и рухнул на койку лицом к стене, накрываясь одеялом и засыпая обратно. Ну всех нахрен, сон превыше всего. Он не знал, как рады тишине Атсуши и Акутагава, но, к сожалению, кое-кого всё-таки пришлось будить тычком костыля в задницу. «Знаешь, хотелось оставить тебя дрыхнуть, чтоб посмотреть, каких люлей отвесят тебе врачи за пропуск терапии, — Акутагава многозначительно посмотрел в глаза, медленно шагая рядом с ковыляющим из палаты Накаджимой на костылях, — но теперь за тобой должок. Ты должен быть мне благодарен, жалкий смертный». Дазай только потянулся, хрустя шейными позвонками и разминая спину, вставая с койки, шаркая тапочками по полу и уже в коридоре замирая со страху, оборачиваясь, вспоминая, что где-то в это время Тюя выезжает из своей палаты. Чёрт, у него чуть сердце не выпрыгнуло! А если б спалился? У парня сон как рукой сняло. Он мигом возвращается к своей постели в пару прыжков, хватаясь за коляску, озираясь по сторонам и резво завозя её в соседнюю третью палату — она всё равно пустует, пока все на процедуре, а если Тюя захочет заглянуть в четвёртую, то и коляски не увидит, и подумает справедливо, что Осаму уехал на ней. Бодро-бодро, по стеночке, как шпион, Дазай спешит за остальными, снова желая пройти терапию первым и побыстрее вернуться. Нужно ещё успеть достать Тюю. Достать из его норы. Ну или просто достать.

Сообщение от: Дядюшка 11:37. А в пределах нормальной еды захотеть что-нибудь поесть нельзя, молодой человек? Твоему желудку только фастфуд и остался для полного комплекта гастрита. 11:38. Ну и пожалуйста, умру голодной смертью и в одиночестве. 11:38. Я работаю в госпиталях пятнадцать лет. Я знаю, как там кормят, и не виноват, что ты, баловень, то не хочешь, то тебе не нравится. 11:39. Ты никогда меня не любил. :(

Возле процедурного кабинета этажом ниже Дазай чуть не подрался с соседями, пришедшими первыми, за право войти первым и первым же выйти. Вернее, не подрался, но схлопотал гипсом руки по черепушке и чуть не споткнулся о выставленный ему наперекор чей-то костыль. Успел пригнуться, перепрыгнуть и влететь во внезапно открывшуюся дверь кабинета, едва не сбивая с ног физиотерапевта. Невинная улыбка и хнык, что «что-то у меня рука побаливает сильнее, чем обычно», помогли избежать наказания и отправки в конец очереди, а ведь Осаму был готов схватиться за загипсованную конечность и начать драматично съезжать по стене, хрипло прося передать своим друзьям завещание о том, что они наследуют его ноутбук, скейт и носки с принтом бананов. Лежал на кушетке всю процедуру, как на иголках, и после звоночка аппарата об окончании терапии подорвался с места, мгновенно ускакивая на свой этаж. Он внимательно слушал и вглядывался в обстановку, боясь увидеть, что Тюя случайно заметит его без коляски и на своих двоих, но в коридоре было тихо. Так, так, аккуратно к своей палате, прямо как ночью, чтоб вообще-вообще секретный агент, обученный ходить чисто по стелсу мимо врагов. По пути Дазай коснулся пальцами стеклянной дверки шкафчика, в котором чуть-чуть похозяйничал намедни после полуночи — закрыто. Интересно, они сочли это чистой случайностью или что-то подозревали? Да нет, вряд ли, тут красть-то нечего. Немного отлегло, преступление не раскрыто. Осаму забирает свою коляску из третьей палаты, перекатывая в свою и закрывая дверь, удобненько усаживаясь и выкатываясь на ней в люди вновь, элегантно подкрутив колёса прямо к пятой палате. Джентльмен прибыл! Стук-стук, Тюйский. Отворяй ворота, принимай принца. Но дверь никто не открывает. Странно, шум есть, а реакции нет. Осаму стучит ещё раз и окликает, но ответа снова не последовало. Он прислушивается, прижавшись ухом к двери, и слышит посторонние голоса. Спокойные. Два голоса. Что это? Дазай щурится и кладёт на дверь ладонь, сосредотачиваясь и стараясь обратиться весь во слух. Ой… О-ой… Кажется, Рыжий не врал, когда говорил, что к нему действительно приходят врачи, ведь именно их, судя по голосам, Дазай и слышит. Ой, твою мать, нужно скрыться, пока его не заметили на коляске, а то спросят ещё, зачем он решил повыделываться. Ла-адно, Тюйский, ладно, твоя взяла, до тебя докопаются попозже. Осаму вскакивает с коляски, утаскивая её в свою палату и закрываясь. Ну вот. Теперь нужно чем-то заняться. Обед обедом, а из съедобного только чай. Парень даже не выходит из палаты, сидя на койке и качая ногами. К четырём часам должны начать подтягиваться посетители и сочувствующие. Ещё… Три с половиной часа. Сейчас идёт так называемый сон-час. Сон-час в стационаре — вещь странная: первые несколько дней ты не понимаешь, почему это время нельзя назвать простым отдыхом и радостно игнорируешь его существование в принципе, а по истечении первого срока пребывания здесь осознаёшь, что это не просто отдых, а дар богов, когда можно _вздремнуть_ и скоротать время до хоть каких-то событий, а то и просто отоспаться за всё то время отсутствия сна во время учёбы. Когда в палату заявляются Однорукий и Одноногий, Дазай вдруг уходит из палаты, а спустя минут пять возвращается с колодой карт в руках, садясь на свою койку: «Стрельнул у второй палаты. В дурака или на желание, пацаны?» Когда Накаджиму заставили встать на руки и попробовать сделать хотя бы шаг, до того как навернуться с грохотом на спину и остаться резаться в карты лёжа, когда под носом Рюноскэ чёрным маркером были намалёваны лихо закрученные швейцарские усы, а на глазу — монокль с цепочкой, когда вокруг глаза Осаму был нарисован чёрный круг, больше похожий на пятно, как у панды, все единогласно решили, что играть на желания всё-таки идея так себе. «Ну, вообще-то логично, — Акутагава пожал плечами, наблюдая, как Атсуши встаёт, потирая ушибленную поясницу, — раз Дазай окрестил тебя циркачом, умеющим в сальто, так соответствуй». «И это говорит мне однорукий швейцар… Или ты из светского общества?» — Накаджима довольно хихикнул, глядя, как Рюноскэ, пялясь в погасший экран телефона, пытается оттереть свои «усы» рукой, но только больше пачкает и лицо, и ладонь. Осаму просто лежит на своей койке, даже не пытаясь стереть с себя свой проигрыш и смирившись с судьбой человека-панды, сложив руки на груди. Скука. Дазай вздыхает, думая, чем бы заняться, как вдруг в голове щёлкает мысль о том, что, наверное, Тюя уже свободен. Забавно, что сопалатовцы даже не отреагировали на то, как Осаму усаживается в коляску, стоящую у подножья постели, и выезжает на ней в сторону пятой палаты. Конечно, какой там реагировать, когда усы с лица не стираются!.. Осаму, наученный горьким опытом, прислушивается к звукам за дверью, но теперь всё тихо. Парень постучался для вежливости и даже за ручку потянул, намекая Рыжему, что можно бы и поторопиться открыть, как вдруг дверь поддаётся. Дазай даже отпрянул, видя щель между дверью и проёмом, и не сразу заглядывает внутрь, ожидая какой-то реакции со стороны, но ничего не происходит, и Осаму аккуратно приоткрывает дверь, быстро оглядевшись по сторонам и заезжая в палату, захлопывая дверь и поворачивая ключ в замке. Так, угроза проникновения извне устранена, теперь осталось понять, что случилось и как Тюя мог допустить такую халатность. Хей, Тюйский, как ты ту- Коляска Рыжего затащена на его койку, а сам Рыжий почти лежит на подоконнике, лёжа на локте, а второй держась за рамку открытого окна и высунувшись наполовину на улицу. Его ноги безжизненно свисают к полу, касаясь коленями белой батареи. — Не делай этого! Подумай о голодающих африканских детях! — Осаму протянул руку, прежде чем понял, что второй загипсованной рукой крутить колёса немного проблематично. — Подумай о жене, о карьере! — Чего? — Рыжий поворачивает голову, скептически глянув на Дазая и приподнявшись на руке. — А, это ты. Что у тебя с глазом? Осаму, признать, удивлён, что его подъёб с африканскими детьми как отговорка от суицида вообще проигнорирован. Чем это там Тюя так увлечён? Алло, твою мать, Дазай на связи и желает говорить, извольте реагировать! Как-то после этого даже снова подъёбывать неохота. — Да так. Это модно сейчас, ты не понимаешь. Чего дверь открытой оставляешь, затворник? — Дазай подъезжает ближе, утыкаясь коленями в батареи, и смотрит наверх. Тощие и в синяках ноги Чуи спущены вниз. Не двигаются. — Ты как вообще залез? И зачем? — Забыл закрыть… Давай ко мне, — Рыжий мотнул головой в свою сторону, указывая на конструкцию на своей койке из коляски, обложенной подушками для высоты. — Покажу кое-что. — Мне, конечно, приятно, что ты считаешь меня верхолазом… — Дазай скептически вскинул бровь, боясь, что в процессе может случайно упасть и инстинктивно встать на ноги. — Ла-адушки. Подсоби только. Осаму вздыхает, смотря на эту удивительно шаткую постройку, и всё-таки складывает руку на койку, опираясь на неё, одну-единственную целую, и кое-как подтягиваясь, заползая наверх, усаживаясь, тронув коляску за колёса, очень захотев перекреститься и поднимаясь на сиденье, чтоб с неё вскарабкаться уже на подоконник. Ох и акробатика, ох и тонкость движений, Дю Солей позавидует ловкости и балансировке. Дазай встряхивает рукой, разминая пальцы, и с горестью смотрит на подоконник. Он уже не залезет, серьёзно. Тюя отвлекается от созерцания чего-то прекрасного в окне и тянет руку. Давай, циркач. Осаму тяжко вздыхает, сидя на коляске сверху койки, ставит локоть здоровой руки на подоконник и делает рывок вверх — Рыжий хватает его под руками обеими своими и тянет на себя, помогая. Дазай еле-еле устраивает на подоконнике свой зад, облегчённо выдохнув и встряхнув головой. Тюя улыбается, усмехнувшись, пододвинувшись, и указывает на окно: — Там, тротуар возле входа в мебельный. Смотри. И Дазай смотрит. Щурится от светящего в глаза солнца, усевшись вполоборота и приставив ладонь к лицу, глядя вниз. Светло на улице, тепло. Рыжие волосы Тюи сверкают расплавленным золотом от солнечных лучей. Лето, как-никак. Зелень деревьев, рябь одежд прохожих. Сначала ничего примечательного среди ходящих по тротуару людей он не видит, но всё-таки взгляд цепляется за высокую женщину — её длинные распущенные волосы отливают на свету розовым, она одета в розовый плащ и строгую чёрную юбку, насколько отсюда, с третьего этажа, видно — и большую пушистую рыже-белую собаку на поводке. Да уж, до сравнения дамы с собачкой тут далеко. Пёс неспешно шагает возле хозяйских ног, раскрыв пасть и высунув язык, и Тюя смотрит на него блестящими глазами, лёжа локтями на подоконнике, и подтягивается за окно чуть дальше, снова высовываясь наполовину. — Соболь! — вдруг выкрикнул он, приподнявшись на руках и вытянув одну, помахав. После оклика пёс резко замирает, осматриваясь по сторонам и навострив уши. Видимо, хозяйка пса — мать Рыжего. Она останавливается тоже, смотря точно на первое сбоку окно третьего этажа, встречаясь взглядом с сыном и махнув рукой в ответ. Тюя усмехается. — Соболь! Ко мне! — Тюя окликает собаку ещё раз и высовывается настолько, что Дазаю кажется, что он сейчас вывалится. Вроде держится. Пока. Хаски на улице резко поднимает голову вверх, встречаясь взглядом с юным хозяином, замирая на секунду и тут же припадая на передние лапы, громко лая, вскакивая на задние и натягивая поводок. Рыжий смеётся, наблюдая, как пёс вот-вот готов сорваться с привязи, перемахнуть через высокий забор больничной территории и взобраться прямо по стене в травматологию в палату к своему человеку, чтоб облизать его лицо. Видно, что женщина что-то грозно сказала псу, видимо, чтоб не рвал поводок, но собака, хоть и остановилась прыгать и тянуться к дороге, по-прежнему лает, не желая сдвигаться с места — хаски видит хозяина, хаски не хочет прекращать его видеть. — Сидеть, Соболь! — Тюя поднимает одну руку вверх, и собака там, внизу, мгновенно реагирует — тявкает ещё раз и послушно усаживается, замолкая. Спустя минуту мать Рыжего зовёт пса за собой, и тот нехотя, но уходит за ней до перехода на другую сторону, периодически оглядываясь. Рыжий наклоняется вниз, упираясь руками уже во внешний стальной подоконник, и Осаму вынужден обхватить его рукой, прижимаясь к боку и утягивая назад, а то свалится ещё. Тюя даже не огрызнулся никак, только посмотрел на Дазая, широко улыбаясь. — Видел? — Ну ещё бы тут не увидеть, — Осаму давит целой рукой на оконную раму, закрывая её на тот случай, что Тюя отпружинит от подоконника и заделается в птицы высокого полёта. — Красивый пёс. — Ещё бы! — у Рыжего точно хорошее настроение. Дазай ухмыльнулся, задерживая дыхание и с грохотом съезжая с подоконника на коляску, чувствуя, как больно проехался по краю сиденья местом под коленями и слишком жёстко приземлился в коляску задницей, еле-еле сдерживаясь от того, чтоб не растереть ушибленные места, и уже с коляски отталкивается руками на койку, с койки — на свою коляску. Спускаться в разы легче. — Я сейчас поеду гулять. Мне кажется, я не вернусь сюда без пса. — Не беспокойся, тебя просто не пустят сюда с собакой, останешься ночевать на улице, — Тюя также помогает себе руками приблизиться на подоконнике к месту спуска к коляске, но улыбка с его лица пропадает — он видел, как Осаму грохнулся, и боится, что его перебинтованные бёдра и низ живота не перенесут этого падения. Дазай это замечает, хватая подушки и складывая сверху коляски, чтоб было повыше. — Давай. Я помогу. — Когда я залезал, я почему-то не подумал о спуске… — Тюя неловко пожал плечами, аккуратно слезая на накинутые сверху коляски подушки, жмурясь и готовясь к боли, но приземляется своим самым мягким местом на такую пуховую подстилку довольно спокойно. Так, а теперь нужно с коляски на койку… — Погоди. Сейчас всё будет. Дазай с деловитым взглядом отъезжает к пустующей в палате койке, забирая подушку без наволочки, встряхивая её и кидая прямо под коляску. То же самое он делает с подушкой без наволочки с другой пустующей койки, накладывая её поверх мягкой «ступени», и протягивает Накахаре руку, довольно улыбаясь. — Я обойдусь, — Тюя фыркнул, отмахнувшись, держась ладонями за подлокотники и медленно сползая на подушки и наконец на постель. Его ноги, тощие и в синяках, мелких порезах, бледные, с видными тонкими нитями вен, безжизненно тащатся за телом, и парень периодически хватает себя под коленями, откидывая то одну, то другую ногу вперёд, чтоб не подгибались. — Я джентльмен, моё дело предложить. — А я, по-твоему, не джентльмен? — Тюя скидывает подушки с сиденья, хватаясь за коляску и потихоньку сталкивая её вниз. Тяжёлая, зараза. Она бы грохнулась на пол, если бы Осаму не успел схватить её — общими усилиями коляска возвращена на своё законное место, и Рыжий легко пересаживается в неё, облегчённо вздохнув. — Ладно… Это того стоило. — Что б ты без меня делал. Распластался бы тут, зуб даю. — Ну-ну, попизди мне ещё тут, действительно зуба лишишься, — Накахара трогается с места, проезжая мимо Дазая и успевая почти уткнуться внезапно вытянутым кулаком парню в лицо — Тюя ударить не намеревался, Осаму отклонился назад, скептически глядя на руку, но дело Рыжего состояло всего лишь в намёке. — Хочешь со мной? Соболь дружелюбный. — Не, у меня дядя должен прийти, я тут потусуюсь, — Осаму едет за ним, крутя колесо одной рукой и видя, как у Рыжего замирает рука, когда он тянется ею к ключу в двери. Кажется, он нервничает. Его наверняка увидят — незамеченным проехать до конца коридора, чтоб подождать мать там, не выйдет. — Ну ты чего? — Да я просто… — Накахара встряхивает головой и хватается за ключ, поворачивая его в скважине и открывая замок, но не трогая дверную ручку. Нервно сглотнул, будто ждёт, что дверь откроют неведомые силы. — Ну? — Дазай сам тянется рукой к ручке, дёргая за неё и толкая дверь вперёд, выезжая первым. Согласился быть той самой неведомой силой. — Ты боишься? — Нет! — Тюя даже нахмурился, положив руки на колёса коляски, и посмотрел вниз, на свои ноги. — Я не боюсь. — Ну так двигайся вперёд. Или так и продолжишь тут сидеть? — Дазай скрестил бы руки на груди, да гипс мешает. — Поехали. Я защищу тебя. — Тебя ветром сдуть может, а от столкновения со стенами ты навзничь падаешь, от кого ты меня защищать собрался? — Накахара злобно усмехнулся. — Ты ж калека. Я тебя защищу, скорее, и с гораздо большим успехом. По крайней мере у меня не опустятся руки. — Один-один, — Дазай хмыкнул на намёк о его сломанной руке. — Прости, но я смотрю на все трудности сквозь пальцы, меня ничто не берёт, а вот ты трус. — Кого ты назвал трусом? — Тюя резко вскинул голову, и на его лоб падают рыжие пряди. — А ну иди сюда, бессмертный! — А ты догони сначала, — Дазай усмехается и быстро откатывается на коляске от двери, насмешливо глядя в голубые глаза. — Ну давай. Пободаемся. Где моя красная тряпка? Я помашу тебе ею для пущей достоверности. — Закрой рот, тореадор недобитый, пока колесом по ебалу не проехался, — Накахара презрительно фыркнул, вздохнул и всё-таки выехал на коляске вперёд, оглядываясь по сторонам. Осаму прекрасно видит, что Тюя не хочет, чтобы на него смотрели, но тут уж выхода нет. Дазай сам отлично понимает, что несведущие товарищи из соседних палат могут спросить, чего это «Неходячий» уселся в коляску, но искренне надеется на волю случая. В конце концов, ещё как бы сон-час, они все закрылись у себя. Давай, случай, не подведи. Он протягивает Рыжему загипсованную руку, мол, хватайся за пальцы. Накахара морщится, но Осаму осторожно хватает за предплечье и тянет на себя. Я с тобой. Рыжий смотрит сначала на протянутую руку и на рисунки собачьих морд на гипсе, потом в глаза Дазаю, фыркает и опускает голову, крутя колесо одной рукой. Осаму лыбится. Ему кажется, что Рыжий смущён. Тюя хмурится, аккуратно убирая свою руку из хватки и наконец проезжая вперёд, и Дазай почти поравнялся с ним. Проводить-то надо. Накахаре неудобно оказываться на таком открытом пространстве при людях, которые могут его вообще увидеть в первый раз, и потому он смотрит в пол перед собой, нервно кусая губы. Ничего. Скоро он окажется в больничном парке и встретится с матерью и псом. Потерпеть-то всего-ничего осталось! Он рвано вдыхает, уйдя в раздумья и испугавшись, что упёрся коленями в дверь стационара. Дальше — ни-ни. Нельзя. Только с родителями. Таковы правила. Рыжий ещё раз обернулся через плечо на палаты, ожидая, что сейчас-то точно выйдут все болезные и узреют его, но пока тишина. Затишье перед бурей, не иначе. Дазай тоже это видит, демонстративно закатывает глаза и ставит коляску прямо перед ним, закрывая фигуру Тюи от посторонних глаз. По крайней мере, Осаму увидят первым. Накахара посмотрел ему в лицо, хмыкнув и отвернув голову. — Так что у тебя с глазом-то? Что это за татуха? Где набил? — Забей. В карты проиграл. — Ха, лох. — Ах так? — Осаму вскинул брови, резко наклоняясь вперёд, поближе к Тюе. — Я вызываю тебя на карточную дуэль сегодня ночью, — и смотрит прямо в глаза. Накахара не отодвигается. — Да ладно? — Тюя хитро щурится, вдруг хватая Дазая за воротник футболки. Их лица так близко, будто они боятся, что их кто-то услышит, и говорят практически шёпотом. — И каков же выигрыш? — На желание. — Пф, по рукам, — Тюя дёрнул Осаму за воротник и отпустил, а затем протянул раскрытую ладонь навстречу ладони Дазая, только пожал… гипс другой руки, глядя в глаза и ухмыляясь. — Я тебя с лестницы лицом вниз спущу за проигрыш, Дазай, — тычет пальцем прямо в грудь, убирая руки после обратно на подлокотник. — Мм… А я не буду разглашать своё желание насчёт тебя. Пусть это побудет интрижкой, — «Неходячий» склонил голову к плечу, вытянув руку и касаясь ею щеки Рыжего, огладив и слегка похлопав. — Но тебе понравится, я тебя уверяю. — Не рассчитывай, что я буду поддаваться. — Рассчитываю на то, что проиграешь ты так же быстро, как и согласился на это. Но вдруг взгляд Осаму устремляется куда-то Тюе за плечо, прямо в стекло двери, к которой Рыжий сидит боком и не смотрит. Когда Дазай начинает отъезжать, Накахара удивлённо на него смотрит, желая что-то спросить, но внезапно дверь сбоку него распахивается — Рыжий мгновенно поворачивает голову и вскидывает её вверх, хватаясь за колёса и будучи готовым отъехать, но замирает. …Расплывается в улыбке. Осаму трогательно наблюдать, обернувшись через плечо и отъезжая, как Тюя протянул руки, обнимая пришедшую мать. Женщина красива, сразу видно. Её голос приятен слуху, на её чёрной юбке видны белые шерстинки. Она хочет взяться за ручки на спинке коляски, но сын быстро отрицательно качает головой и едет вперёд сам, крутя колёса и уезжая из стационара. Они спустятся на лифте. В какой-то момент его мать оборачивается, глянув на Дазая, по-прежнему сидящего в коляске и изображающего из себя инвалида, и Осаму решает остаться в своём амплуа до тех пор, пока те точно не скроются за углом. За всё это время Дазай понял, что ему дико охота в туалет, и лихо разворачивает коляску за колесо одной рукой, научившись наконец с ней обращаться и катясь в противоположном от дверей в стационар направлении. Осталось представить взгляд человека, который зайдёт в уборную, а там пустая коляска стоит, и никто в ней не сидит. Чудеса. В палату Осаму возвращается неспешно, медленно катясь по прямой, расслабленно развалившись в коляске и крутя колесо, прикрыв глаза и насвистывая что-то живенькое себе под нос. Да, наверное, стоит посмотреть всё-таки, в какую палату въезжаешь, чтоб не въебаться лбом в стену, но что-то явно идёт не по плану. Прямо перед глазами напротив палаты стоит дядя в своём привычном белом халате, в своих привычных чёрных брюках и в своей привычной светлой рубашке. Он ошарашенно и молча смотрит на племянника, внезапно оказавшегося в инвалидной коляске, и Дазай смотрит на него также испуганно, не ожидая увидеть опекуна так рано. У Мори от такого вида пакет из руки падает, но Осаму наконец соображает и вскакивает на ноги. — Я всё объясню! Дядюшка шумно выдыхает, медленно переводя взгляд широко раскрытых карих глаз куда-то в сторону и прикрывая лицо ладонью. — Мне нужен валидол. — Могу принести. — Сиди уж, — Огай встряхнул головой и покосился на коляску, намереваясь пропустить племянника вперёд в палату, но тот хватает коляску за ручки и увозит в совершенно другом направлении — к диванам в рекреационной зоне, ставя её рядом и поманив дядю рукой за собой. Делать нечего, Мори подходит и садится возле Дазая, нахмурившись и складывая принесённый с собой пакет на диван. — Объяснитесь, молодой человек, что всё это значит? Зачем ты разукрасил себе лицо маркером? Он же не отмоется. — Ай, да это долгая история, — Осаму склоняет голову к плечу и смотрит на опекуна с хитрой улыбкой, не реагируя на осуждающий взгляд. — Кстати, а атрофия медальной группы мышц… — Во-первых, медиальной, — Огай вздыхает, не сводя взгляда с учудившего племянника. — Во-вторых, тебе не кажется, что ты должен сначала рассказать мне про то, зачем ты это делаешь? — он кивает на коляску, и Дазай отодвигает её ногой подальше, но не отталкивает окончательно. — Погоди, — парень достаёт телефон из кармана шорт, листая галерею и пихая дяде в руке фотографию медицинской карты. — Вот. Ты обещал, что точно скажешь, если прочтёшь все выписки и диф-диагнозы. Листай там дальше, если что. Мори смотрит на юношу скептическим взглядом, пробегает глазами по экрану и всё-таки вчитывается, откинувшись спиной на спинку дивана и закинув ногу на ногу. Нет, он привык, конечно, что племяш ему достался не просто с чудинкой, как и все дети, а с настоящей хитровыебанностью на все случаи жизни. Серьёзно, если все остальные выйдут из любой трагедии сухими из воды, то Дазай сделает всё ещё и так, чтобы никто не догадался, что он в эту самую воду влезал. Выражение лица мужчины меняется со смирившегося на задумчивое, с задумчивого — на изумлённое, он переводит взгляд на парня, качает головой и снова читает, теперь ссутулившись и сложив одну руку на колено. Дазаю знакома эта поза: дядюшка часто так сидит, когда читает какие-то свои медицинские бумаги. Осаму улыбается, глядя в пол и в забывчивости почёсывая щёку, вспоминая, что она измазана красивым чёрным пятном, только тогда, когда подушечки пальцев тоже почернели. Вытирает о шорты, шмыгнув носом. — Кто этот мальчик? — Мори отдаёт Дазаю телефон и смотрит в глаза, опустив руки на диван. — Ну-у-у… А какая разница? — Осаму пожимает плечами. — Ты мне скажи, лечится это или нет? — Что ж, лучше уступить тебе, чтоб у тебя не было больше и шанса увильнуть от ответа, — Огай вздохнул. Он говорит негромко, игнорируя посторонние шумы открывшихся настежь палат. — У него высокое поражение бедренного нерва и паре́з подвздошно-поясничной мышцы. Всё это вкупе с переломом тазобедренных костей дало защемление запирательного нерва, — Мори касается рукой живота племянника, проводя по мышечной линии до костей бёдер несколько раз. — Вот здесь. У пациента защемлено с двух сторон, и больно ему вполне достаточно при любом слабом давлении на это место. Синдром Хаушипа-Ромберга. — Синдром Хау… Что? — Всё то, что я описал тебе. — Ага-а, понятно… — Дазай почесал затылок. — А это лечится? — Это тот рыжеволосый колясочник, верно я угадал? Осаму даже удивился, прищурив глаза. — Как ты догадался? — А ты видишь здесь ещё кого-то на инвалидной коляске? Всегда знал, что ты весьма коммуникабелен с людьми, но не настолько же, — Мори кивает на коляску. — Это твоя ему поддержка? — Ага, — Дазай кивает тоже, улыбаясь. Нет смысла скрывать что-то от дяди. Он узнает обо всём, даже если ему не рассказывать, а Осаму и не привык прятать такие вещи. — Только тихо, он не в курсе, что я хожу. — О матерь пресвятая… — мужчина тяжко вздохнул, жмурясь и потирая глаза указательным и большим пальцами. — Как тебе это вообще удалось? Как ты… Зачем… О боже. — Иначе мне было не завоевать его доверие! — Дазай уязвлённо фыркнул. — И вообще, ты так и не ответил на вопрос. — Он действительно тебе поверил? — Я был очень убедительным. — В этом я не сомневаюсь. Дазай, он принимает сильные антидепрессанты, — взгляд Мори строг. — Если он верит тебе, а твоя ложь раскроется, ему будет очень нехорошо. Это не шутки. — Я в курсе. Знаешь ли, ещё в детском саду читать научился, — Дазай потягивается рукой вверх и откидывается спиной на диван. Он следит взглядом за пришедшим в их палату отцом Атсуши-куна. — Не беспокойся, я осторожен, правда. Я слишком долго добивался его доверия. Вот, смотри, какие плюхи он рисует! — парень с улыбкой вытягивает руку в гипсе, показывая милейшие собачьи морды. Мори улыбается уголком губ в ответ, поднимая принесённый с собой пакет и ставя его племяннику на колени. Осаму удивлённо смотрит на презент и, естественно, заглядывает, громко шурша и вытаскивая оттуда бумажный пакет поменьше. С небезызвестной закруглённой дважды буквой М на нём. Дазай в восторге. Глянул довольными блестящими глазами на Огая, но тот отвернулся, скрестив руки на груди. — Спасибо, — парень едва не мурлычет, пока дядюшка разочарованно качает головой. — Это было в последний раз, когда я тебе потакаю. Ешь, пока я здесь и пока не отобрали. Юношу уговаривать долго не надо: он уже кусает бургер, продолжая беседовать с набитым ртом. — Ну фак фто, фы мне отфетиф или неф? — Прожуй, потом говори. — Ну пофалуфто. — Частичная атрофия лечится, — Мори вскинул одну руку вверх, закатывая рукав и глядя на наручные часы. — Путём терапий, массажей и вправления мышц на место. Ему предстоит долгая реабилитация, но он встанет на ноги. Осаму только это и нужно услышать. Дядюшка пробыл с ним достаточно долго. Позволяло время. Дазай трещал без умолку, рассказывая обо всём и одновременно ни о чём, такова уж племянникова натура: Осаму выглядит коммуникабельной и открытой душой компании, готовой поддержать любую беседу, когда на самом деле личные переживания из него щипцами не вытащишь. Огай, признать, порой рад просто увидеть Дазая улыбающимся и довольным, потому что иногда перед глазами всплывает то серое осунувшееся лицо с впавшими щеками и тенями глазниц, тот тощий силуэт с выпирающими рёбрами и разрезанными запястьями. Его чуть не упекли в психиатричку в его четырнадцать, но Мори сумел убедить психиатрию, что справится с ним сам. С клинической депрессией шутки не шутят. Дазай, если честно, до сих пор винит себя, что Мори увидел его таким. Дядюшка не был виноват, дядюшка старался делать для мальчишки всё. Это всё из-за головы… Сейчас Осаму выглядит гораздо лучше. Огаю спокойно видеть, что с ним всё в порядке. Он улыбается. Он общается со всеми. У него есть хорошие друзья. Он помогает сверстнику справиться с его недугом. Мори потому ничего и не сказал против, принимая нестандартный метод племянника в стремлении приободрить. Дазай безумец, но своим друзьям он никогда не навредит. Своим товарищам он самый верный товарищ. Огай надеется на то, что Осаму не накосячит и не сделает ещё хуже. Не должен, но мало ли. Перед уходом мужчина пообещал Дазаю справиться о здоровье племянника у заведующего отделением, но не давая лишних надежд: «Дазай, ты тут ещё недели полторы пробудешь точно, и не смотри так на меня, ты знаешь, что это на меня не действует». Увещевания о том, что в больнице скучно, не помогли. Осаму остался сидеть наедине с коляской на диване в шумном коридоре, сытый и довольный жизнью до конца сегодняшнего дня. Напоследок Мори вынул из кармана своего халата антисептик, который всегда носит с собой: «Он отмывает маркер, если хорошо потереть. Не позорь меня, а то подумают, что ты полез в драку и нокаутировался ударом в лицо». Юноша только фыркнул, морща нос и кивая. Подумаешь! Он, может, всегда чувствовал себя наполовину пандой. Атрофия, значит, лечится… Ближе к девяти вечера посещающие начали расходиться. Дядя сказал, что, возможно, сможет приехать на выходных, а там посмотрят, как и что с юношеской рукой. На прощание Мори потрепал племянника по мягким волосам, говоря, чтобы ложился спать вовремя, а то оставит тут до конца следующей недели. «Ну хорошо, я буду читать твои сообщения ночью, а отвечать утром, ты ведь всё равно этого не поймёшь», — Осаму хитро улыбнулся, махнув на прощание рукой. Многим не повезло с родителями так, как парню с дядей. Возможно, Мори пожертвовал своей личной жизнью ради воспитания племянника — мужчина просто не любил говорить об этом, а Дазай особо и не спрашивал. В коридоре горит свет, желудок приятно полон, под гипсом не чешется — красота сплошь и рядом! Точно к восьми распахнулись двери стационара — инвалидную коляску с Рыжим привезла его мать, разговаривая с сыном о чём-то. От вида товарища Осаму затрясло от нетерпения: вот сейчас ка-ак все разойдутся, ка-ак он подкатит к нему, ка-ак он… Так, нет, подкатит в смысле подъедет. Хотя… Дазай наблюдает за Тюей, взявшимся за колёса и уезжающим в свою палату. Все его чёрные шорты усеяны бело-рыжей собачьей шерстью. Он улыбается, скрываясь в палате, и Осаму решает подождать. С матерью он счастлив. Наверное, парню не хватает её общества в его положении. Ему не хватает поддержки родного человека. В больнице это особо остро чувствуется, Дазай знает: рядом с близким ощущаешь поддержку и защиту на подсознательном уровне. Ничего-ничего, он поможет. Ни в какую депрессию Тюя не провалится. Не в его смену! Он быстрым шагом убегает в палату, таща коляску за собой и закрываясь, усаживаясь на койку. Атсуши лежит на своей кровати, читая электронную книжку и жуя яблоко, Акутагава шарит в телефоне, зевая. Чёрт, в этом месте действительно невольно захочешь спать… Сейчас позовут на вечерние уколы. От воспоминаний об уколах больно ноет рука. Тьфу. Никто не любит больницы. Дазай относится к ним странно: с одной стороны, он знает их изнанку, ведь бывал на ночных сменах вместе с дядей в младшем возрасте, а с другой, быть лечащимся — это подчиняться всему. У Осаму есть страх, что, если он воспротивится процедуре, придут психиатры. Страх глубокий и… странный, но тем не менее он есть. Дазай никому об этом не рассказывал, хотя Мори, возможно, и догадывался. От окрика медсестёр идти в процедурную Атсуши морщится и потирает ногу — аккурат там, куда обычно колют. О, не одному Осаму больно от мыслей об игле. Время подходило к девяти вечера. На улице почти стемнело, лишь кромка неба мягко розовела на горизонте. Дазай и Акутагава около двадцати минут оттирали художества со своих лиц антисептиком, стараясь, чтобы оставшиеся разводы не выглядели тёмными кровоподтёками или так, будто парни синхронно упали лицами в разлитые чернила. Различия между людьми: Рюноскэ аккуратно вытирается своим полотенцем, глядя в зеркало, Дазай же трясёт головой, как собака, и вытирается краем футболки, оставляя на красной ткани мокрые пятна. Осаму осторожен: вроде и разговаривает, смотря на товарища и шагая рядом, а вроде и поглядывает вперёд, следя, чтоб ненароком дверь пятой палаты не раскрылась. Да, он быстро юркнул в свою, четвёртую, будто его на последних шагах кнутом подстегнули, захлопнул дверь и шлёпнулся задницей в коляску, потягиваясь рукой вверх. Всё, на сегодня все дела переделаны, можно и оттянуться. Подъезжая к двери, он конфискует у Накаджимы яблоко, лежащее в пакете на краю его койки, кусая и кидая его на свои колени, скрываясь за дверью и довольно лыбясь. Остановившись возле нужной двери, он прокашлялся, встряхивая головой и для приличия причёсываясь пальцами, для виду ещё и поправив невидимую бабочку. Теперь и стучаться можно, такому красивому. Трижды костяшкой пальца, подождать, позвать по имени и стукнуться рукой ещё разок. Вернее, последний раз стучать даже не понадобилось: дверь открылась сразу. Тюя выглянул из тёмной палаты синими блестящими глазами, легко улыбнувшись, и раскрыл дверь пошире. — Давно не виделись, — Тюя на это улыбается больше, отъезжая на коляске в сторону, и Дазай проезжает внутрь, закрывая дверь и поворачивая ключ. Прям как дома уже, ага. — Ты в курсе, что у тебя все шорты в собачьей шерсти? Накахара даже ничего не ответил, сразу же оглядывая себя и собирая пальцами белые шерстинки, кидая их на пол. Осаму только усмехнулся. — Что, поди Соболя под койкой спрятал? — Тюя на это фыркнул. — Очень смешно, — Рыжий так и сидит, счищая со своих шортов шерсть. — Я не хочу травить пса здешней едой. — Ха-ха… Сам не поешь, а животину накормишь. — Вот именно что животину не накормишь этим, — Тюя отвлёкся от чистки своей одежды, взявшись за колёса и проезжая к своей койке. — Не позволю кормить своего мальчика каким-то мусором. Он был так рад меня видеть, все руки облизал. Жаль только, что ему не объяснить, почему я… не бегу за ним следом, — Рыжий вздыхает, делая паузу, и откашливается. — Ему и так таскать меня на коляске. На этом моменте Тюя посмотрел в пол, думая о чём-то, складывая руки на койку и подрываясь с места, заползая на постель сначала животом, а потом выпрямляясь и усаживаясь нормально. В палате темно, но Тюя упорно не включает свет. Дазай подъезжает ближе, оставаясь на коляске. — Эй. — Мм? — Рыжий поднял голову, смотря, как Осаму вдруг положил руку на его руку сверху, глянув в глаза. Его ладонь тёплая. Прикосновение приятное. Накахара ловит себя на мысли о том, что ему нравятся руки Дазая. Они эстетично красивые. Их хочется касаться. — Никто не будет катать тебя в коляске. — В каком смысле? — Тюя удивлённо поднимает бровь. — Ну, я сам буду ездить. — У тебя ведь такой же диагноз, как и у меня, — Осаму отпустил руку, мазнув кончиками пальцев по тыльной стороне ладони, и отъехал подальше. — Помнишь? — Ну, помню. — Частичная атрофия медиальной группы мышц обоих бёдер, да? — Ну… вроде? — Рыжий пожимает плечами. — Я не помню. В среду скажут, наверное, когда главврач придёт. Не хочу загадывать. — Тебя никто не будет катать в коляске, потому что ты сам будешь ходить, Тюя. Улыбка сошла с лица. Рыжий смотрит в глаза Осаму пристально и долго. Хмурится, поджав губы и сжимая простынь пальцами. Дазай не двигается, будто Накахара может на него кинуться. Доносятся приглушённые шумы и голоса из коридора, из окна брезжит тёмный розовый закат в своих последних лучах. Минута проходит в совершенном молчании. Кадык Рыжего медленно дёрнулся вниз при глотке и вернулся обратно. Парень отвернулся. — Зачем… ты говоришь это? — он спрашивает тихо, со стальными нотками в голосе. — Затем, — Дазай опирается рукой на подлокотник коляски. — Посмотри на меня, пожалуйста. — Я не… — Тюя сглотнул снова, сжимая руку до выступающих вен и очерченных костяшек. — Я не знаю, буду ли я ходить, Дазай. Не надо. — Посмотри на меня. Тюя молчит. Упорно не смотрит. Ладно, Осаму предполагал, что так и будет. Нужно перетерпеть. — Посмотри на меня, — он повторяет ещё через минуту. — Хватит, пожалуйста, — Тюя втянул голову в плечи, отталкиваясь руками и отъезжая спиной к стене, вытягивая свои тощие и в синяках ноги. — Я не хочу слушать. — Пожалуйста, обрати на меня свой прекрасный взгляд. Твои синие очи так пленяют, я просто тону в них. — Ч-чего?! — Тюя от услышанного даже заикнулся, резко поднимая голову и приподнимая руку. На его лице изображено изумление, смешанное с негодованием. — Т-ты что нес- Дазай улыбается. Он жмурится, упираясь рукой в подлокотник, и… неуверенно, сведя колено к колену, встаёт, изображая дрожь ног. Хватается за подножье пустующей койки сбоку, как за опору, и поднимается окончательно, покосившись, но крепко стоя. Глянул на Тюю. У него такой шок на лице, что создаётся ощущение, что он забыл все слова на свете. Так и сидит с приоткрытым ртом, оглядывая друга с головы до ног и в основном останавливаясь взглядом на правдоподобно дрожащих ногах. — У меня то же, что и у тебя, — он старается изобразить напряжение в голосе, чтобы показать трудность стойки, и для убедительности даже неловко перешагнул с ноги на ногу. — Защемление запирательного нерва лечится курсом терапий. Ты будешь ходить, Тюя, — у Дазая на виду обе руки. — Я обещаю. Накахара молчит ещё с минуту, будто на его глазах умерла вся его семья, а собака перед смертью человеческим языком поклялась найти его в своей следующей жизни. Он опирается руками на постель, глядя на ноги Осаму и всё ещё не веря в происходящее. Дазай знает, что очень рискует, но видеть в глазах Тюи что-то похоже на надежду успокаивает больше. Голос у Накахары немного хриплый. — Охуеть не встать…