Legless

Дазай прекрасно осознавал весь риск ложных надежд, если бы вдруг оказалось, что недуг Накахары всё-таки неизлечим, но, пожалуй, то, ради чего он всё это затеял — блеск синих глаз. Тюя напоминал ребёнка, грустно и молча смотрящего прежде на витрину с желанной игрушкой, а теперь осознавшего, что ту самую игрушку выносят из магазина ему в подарок. Это ведь… Это правда? Осаму, конечно, улыбался, но понимал более чем хорошо, что, если на этой неделе Рыжему скажут, что медиальная его атрофия может и не вылечиться и что парень обречён на жизнь в инвалидной коляске, он нахрен выпрыгнет в окно первым, чем увидит разочарованный в судьбе взгляд соседа из пятой палаты. По Тюе было видно, как ему хочется буквально взвизгнуть от эмоций или сделать что-то такое, что позволит рвущей его энергии выйти, но он только крепко сжал пальцами руки край футболки, встряхивая головой. Этот колясочник минутами назад просто взял и… встал! Рыжий даже подумал, что может сделать это тоже, но ниже бёдер совершенно никакого отклика мышц. Видимо, он настолько задумался и ушёл в себя, опустив голову, что Осаму как-то незаметно для него подъехал на своей коляске ближе и коснулся плеча. — Ты чего? — А… это больно? — Тюя тут же глянул ему в глаза, хмуря тонкие рыжие брови. Лунный свет из окна ярко сверкнул в зрачках. — Больно что? Вставать? — Восстанавливаться. — А-а-а, ты об этом. Да ни капли! Всё те же процедуры и какие-нибудь упражнения, пока чувствительность в ногах не вернётся, — Дазай говорит это с необычайной лёгкостью, отмахнувшись, будто ходить начать можно уже через два дня, и исключительно из-за того, что он так сильно рискнул, маленький и противный червь совести постепенно начинает грызть черепную коробку с каждым новым ободряющим словом, вылетающим из его рта. Червячок мелкий, конечно, но заёбывает уже основательно. Голос разве что только не дрожит! Всем бы политикам на властном поприще такую уверенность в своём пиздеже, с какой Осаму заверяет по-настоящему травмированного юношу, что тот обязательно будет ходить. Осаму готов поклясться, что Тюя от переизбытка эмоций был готов нарезать круги на своей коляске по палате, если бы не умел сдерживать чувства, а так он лишь губы сжал и нервно вдохнул, смотря то Дазаю в лицо, то на его ноги. Он… будет ходить! Вау. И уже завтра счастливая новость должна подтвердиться! Ну, вернее, через день, хотя как бы сейчас уже за полночь, то есть вторник. Подтвердится же?.. Осаму впервые за эти часы видел Тюю таким: глаза не были мутными и печальными. Тюя сжал руки в кулаки, улыбаясь и пересаживаясь на койку. Он лишь скупо и сдержанно бросил: «Ага… надеюсь, твой прогноз подтвердится». Ох, не ври уж о своём безразличии, Рыжий! В твоём взгляде ясно читается крепко-накрепко обузданное ликование: «Не, ну, восстановление — хуйня, главное ведь, что снова встану на ноги! Жду не дождусь, когда я эту проклятую коляску отопну к чёртовой матери! Нет, даже не просто отопну, я пинком с самого высокого этажа спущу по ступеням, и пусть катится в адище». А Дазай улыбался, неуклюже садясь рядом, залезая сначала на койку грудью и животом, а затем разворачиваясь и правдоподобно подтягивая рукой ноги, и думал про себя, какая пизда ему настанет, если врачи будут несколько иного мнения, нежели он сам, давший заведомо ложную надежду. Парень никогда не чувствовал ранее этого противного и сворачивающегося жжения в груди от вины, которая вроде не вина, а вроде и вина: вот хрен угадаешь, пока точный диагноз не сказали! В любой другой момент Дазай считал бы оставшиеся часы временем отдыха от волнения, начиная беспокоиться непосредственно перед тем, как врачи позвали бы Накахару на его смертный одр. Сейчас же оставшееся время ощущалось последним отсчётом. Только бы, только бы, только бы… Спасает лишь то, что дядюшка херни не скажет, особенно по медицинской части. Дядь, а дядь, ты ведь не подведёшь?.. Они сидели молча, Накахара сжал пальцами край своих шорт и единожды повернул голову на Дазая, глянув на его ноги — рабочие, на минуточку — и снова отвернувшись. Чёрт, эй, не уходи в себя! «Неходячий» касается здоровой рукой его короткой штанины, сцапав пальцами и встряхнув: — Кхм… У тебя все шорты в собачьей шерсти. — Да знаю я, — Накахара отмахнулся, начиная чисто символически отряхиваться и убирать с шорт по одной белой шерстинке. Спустя минуту сосредоточенной работы он плюнул на всё на это, встряхнул рукой и опустил её на кровать. — Бесполезно. Это нужно рукой мокрой убирать или сразу стирать. — И много у тебя такой меховой одежды, которая изначально меховой быть не планировала? — Буду я спрашивать у футболок, планировали ли они быть свитерами. Дазай усмехнулся, слегка отодвинувшись подальше и поудобнее усевшись, упёршись спиной в стену. Тюя так и остался сидеть сгорбленной горгульей, думая о чём-то своём, и Осаму, если честно, оставил бы его в покое, если б он не сидел безмолвной статуей уже какую минуту подряд. Первая мысль — пихнуть его в спину или в бок, толкая и заваливая, чтоб пришёл в себя от встряски. Вторая — не, хуйня задумка, сейчас не тот момент. «Ого, я что, серьёзно не попытался вмешаться в чью-то минуту молчания? Эй, Дазай, ты головой ударился, что ли?» Ну и доводят же людей заботы о других! Они знакомы неделю, а Осаму кажется, что он уже готов кинуть в кого-то коляской, если на Тюю этот кто-то посмеет наехать или усмехнуться в его сторону. Хотя, судя по характеру Тюи, это он переломит хребет любому, кто тронет его товарищей. Кто в принципе косо на них посмотрит, тот глаз лишится. Рыжий вообще сейчас где-то в своих мыслях витает, обдумывает что-то глобальное, стопроцентно мечется от одного вывода к другому. Тюя вздрогнул, чувствуя тёплую ладонь поверх своей ладони, и обернулся, смотря Осаму в глаза. — Ты чего? — Не переживай так сильно, — Дазай совсем немного сжал пальцы, а Тюя уже смотрит исключительно на руки. — Всё у тебя будет хорошо, ты только зря нервы себе треплешь сейчас. Соберись, тряпка, ты же мужик! Осталось только слюни пустить, ага. — Неплохие у тебя напутственные речи, — Накахара усмехнулся, и Дазаю приятно наблюдать, как тот слегка расслабился, жмуря глаза и потирая переносицу. — Спасибо. — Давай-давай, Соболя ещё своего обгонишь, — Дазай похлопал по плечу, выпрямившись и потянувшись рукой вверх. Взгляд упал на нарисованные морды собак на гипсе. — Эй, рыж. — Меня бесит, когда называют по цвету волос. — Хозяин рыжей собаки, извольте обратить внимание на жалкого смертного, — Тюя фыркнул, смотря на Дазая ясными глазами. — Рыжий красивый цвет, между прочим. Нарисуешь мне ещё одного собакена? — Сейчас? — Рыжий удивлённо изгибает бровь. — Не. В темноте ещё глаз вместо носа нарисуешь, а свет привлекает местных хищников. Хм… О! — юноша щёлкает пальцами. — Нарисуй мне, знаешь, собаку, с которой ты ассоциируешь себя. Чтоб прям похожа. — Типа вот этой дворняги по аналогии с тобой? — Накахара слегка коснулся пальцем бурой собачьей морды на загипсованной руке. — Попробую нарисовать матёрого волка. — Собаку, Тюй. Волк немного не совсем собака. — Да ну тебя, — Накахара наморщил нос, невесомо мазнув подушечкой пальца по рыжей морде на гипсе «Неходячего» сбоку: — Считай, что это я. Такой же красавчик. — Но ведь это не ты, а твой пёс. Тебе бы кого-нибудь… — Только попробуй сказать, что «кого-нибудь поменьше», — Рыжий сжал руку в кулак и пригрозил сидящему рядом: — Прибью. — …Поэлитнее, я хотел сказать. Ну, то есть, хаски вроде рабочие собаки, а ты как… ну… декоративный?.. Спаниель, например? — Во-первых, знаток хуев, спаниели охотничьи собаки, — Тюя презрительно смотрит на Осаму, прищурившись и явно потянувшись схватить рукой за воротник, но юноша подставляет под кулак ладонь и отводит в сторону, легко прижав к койке, мол, не стоит. — Во-вторых, я что-то не припомню, чтобы в местной больничной столовой стали выдавать бессмертие, Дазай. Ты чё такой бесстрашный, я не пойму? — Оке-ей, понял-принял, только не бей, Тюя-семпай, — Дазай криво улыбается и выставляет руку ладонью вперёд, пока Накахара на него зло смотрит. Вдруг Рыжий резко наклонился вперёд, рыкнув и клацнув зубами, отчего Осаму, сразу среагировав и дёрнувшись, тут же отклонился спиной назад и неловко упал на спину, не удержав равновесия и едва не стукнувшись своей головой о подножие койки. Накахара, скалясь, упёрся руками в постель по обе стороны от боков Дазая и смотрит в глаза, нахмуренный. Осаму как-то инстинктивно голову втянул в плечи, не отводя взгляда и не двигаясь. — Хорошая реакция не спасёт тебя от моего гнева, — Рыжий не даёт тому опомниться, хватая за здоровую руку своей тёплой рукой, и тянет на себя, усаживая прямо обратно. — Не падай. Убирать ещё твоё тело мне тут не хватало. — Хорошие мальчики не кусают прохожих, — Дазай встряхнул головой, потирая затылок и наклоняясь вперёд, подтягивая к себе коляску. — Чую, облаешь скоро. Действительно, покачусь-ка я отсюда, пока не укуси- — Нет! Скрипнули подвинутые колёса коляски. Осаму даже замер, ещё не пересев и так и замерев в согнутом положении. Так, что он только что услышал? Тишине в палате и кругом не хватало только стрёкота сверчков. Юноша медленно повернул голову на обитателя загадочной палаты, удивлённо вскинув бровь и наблюдая, как Тюя словно бы сам испугался того, что сказал: Рыжий смотрит на него и резко отворачивается, поджимая губы. «Неходячий» специально громко хмыкнул, выпрямляясь и устойчиво усаживаясь на постели обратно. — И… в чём же дело? — Дазай спрашивает тихо, не сводя с Накахары глаз и подавляя в себе желание хитро ухмыльнуться. Отхватит ещё по этой самой лыбе. — Не хочешь, чтобы я ухо- кхм, уезжал? Тюя молчит. Сжимает пальцы на краю простыни, собираясь с силами и явно желая что-то сказать, не желая одновременно раскрывать рта вообще. Чёрт, он выпалил это совсем внезапно для него самого! Будто мысли сами собой сорвались с языка. Рыжий дурак. Надо теперь что-то сказать, чтобы не обсмеяли и не выставили в неловком свете. И почему Тюя не немой… — У меня есть… просьба, — Накахара нервно сглотнул, глубоко вдохнув и попытавшись расслабиться. — Только не смейся над ней. — Знаешь, когда так говорят, чаще всего становится очень смешно ещё до озвучивания просьбы, — но Рыжий зыркнул так гневно и презрительно, что Дазай предпочёл не развивать эту тему и заткнуться. Он даже обе ладони вперёд выставил, показывая, что никакие пальцы не скрещены: — Хорошо, обещаю, что не буду. — Ты ведь по ночам не очень спишь, да? Ты говорил, что твои ноги двигаются, когда ты спишь и не осознаёшь этого. «Господи, только не это, — внешне Дазай не изменился, да и благодарит темноту за то, что она хорошо скрывает промелькнувшее замешательство в глазах. — Твою мать!» Парень, конечно, не раз сталкивался с ситуацией, когда, искусно соврав один раз, спустя какое-то время приходится с уверенностью продолжать собственную ложь, чтобы не раскрыли, но сейчас он прочувствовал всю ответственность момента за свои слова. Вот же блядство! — Ага-а, — Осаму только и смог кивнуть в ответ. — Ты… кхм, ты можешь сделать одну вещь… — Тюя очень сильно мнётся и стремается, но Осаму не особо берёт это во внимание. Это нормально. Человеческая психология, спасибо богатой библиотеке дядюшки дома и свободному времени. — Говори уже, а то состарюсь, пока мысль сформулируешь. — Можешь остаться спать со мной? А? Дазай не успел в удивлении голову к плечу склонить, как непонимающая собака, но Тюя тут же замахал руками, понимая абсурдность фразы. Да твою же мать, мозг, ты умеешь составлять нормальные фразы в такие ответственные моменты? — Нет! То есть… я не это имел в виду! — Накахара звонко стукнул себя ладонью по лицу, хмурясь. — Тюя, ты идиот… Я хотел… — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой на ночь в палате и понаблюдал, двигаются ли твои ноги во сне, верно? — в любой другой момент Осаму, сразу понимая, что говорящий имел в виду, вынудил бы попасться на слове и застрять в неловком положении, ведь нарочно бы переспросил неправильно. Что сейчас происходит — непонятно. Дазай, ты чутка аут-оф-карактер, вернись обратно. — Я… да, — Тюя обиженно фыркает, потирая шею рукой и не смотря в глаза. — Сорян, моя голова не работает. Просто вдруг я утром двинусь… ну и… — Не парься, бывает, — Дазай отмахнулся. — Я тогда скатаюсь сейчас к себе, хоть одеяло заберу с простынью, а то неохота на голом матраце спать. Разрешишь отлучиться? — Нет, блять, спи на голом матраце, а лучше на полу. Поезжай давай, спрашивает он, — кажется, Рыжему немного полегчало. Акутагава смотрел на собирающего в ночи свои манатки Дазая взглядом, которым обычно не смотрят на психически здоровых людей. Атсуши сидел рядом с Рюноскэ и прервался на полуслове как раз из-за того, как этот… не совсем здоровый человек, въехав в палату на коляске, сначала потянулся ногами вперёд и размял колени, а затем забрал подушку со своей койки под мышку, комкая одеяло и скидывая его на свои ноги. «Настолько мёртв в душе, что освобождаешь место новому пациенту и самостоятельно собираешься в морг?» — «Однорукий» непонимающе прищурился, будто ещё не потерял надежды понять тараканов в голове у этого человека, хотя вроде как у Дазая в голове не тараканы, а минимум беспрестанно сношающиеся шимпанзе бонобо. Ну и сороконожки в юбках на задворках черепной коробки, естественно. Возможно, во время мыслительного процесса там задом вперёд прыгают газели, но доподлинно это никому неизвестно — может, там вообще значок загрузки крутится и прерывается в самом конце, оповещая о прерванном соединении. В любом случае Дазай гордо удалился на коляске вместе с полностью разобранной кроватью из палаты вон, говоря, что его ждут великие дела, на что Накаджима только звонко впечатал свою ладонь в своё же лицо, хмурясь. Повезло с товарищем, повезло. Прежде чем Дазай застелил свою новую постель, он, конечно же, накинул простынь на самого себя и начал изображать из себя привидение, вот только дырки для глаз сделать было проблематично, потому он стукнулся локтем в изголовье кровати и вписался коляской в стул — Тюя смеялся больше с его болезненного шипения, чем с этого недобитого циркача дю-солей. Было уже за час ночи, когда Осаму, наконец улёгшись на постель и как следует потянувшись здоровой рукой вверх, вдруг вспомнил абсолютно тупую шутку и — естественно — ляпнул её вслух в абсолютной тишине: пятая палата взорвалась смехом гиен-паралитиков. Ладно Дазай со своим ублюдским конским ржанием вместо хихикания, но Накахара ушёл в тихий и истеричный задыхающийся хохот с краснеющим лицом и слезящимися глазами. Дошло до того, что в дверь палаты громко стукнули, прося перестать орать, и оба за секунду приняли лежачие положения лицом в стены, чтобы все подумали, будто они спят, и застопорились на входе. Истерика всё-таки сошла на нет, но Тюя, утирая углом подушки слёзы, убедительно попросил Осаму завалить свой хлебальник. «Нет, ну а если подумать…» — но ему договорить не дали. Тут же перебили: «Ещё одно слово — и ты ещё надолго в травматологии». — Кстати, — Тюя негромко позвал спустя десять минут молчания. — Не спишь ещё? — Что? — Спасибо, что остался, — Рыжий продолжил лежать лицом к стене с вытянутыми ногами, обнимая себя рукой за живот. — Спокойной ночи, если собираешься спать. — Да не за что. В палате царила тишина. По потолку периодически скользил белый свет редко проезжающих машин за окном, с соседней койки слышалось мерное и еле уловимое дыхание. Дазай лежал на спине, сложив руки и пялясь на рыжий затылок. Его ноги ведь не шевельнутся. Не… шевельнутся ведь. Дяде, конечно, Осаму доверяет, но во внезапное быстрое исцеление от одной только надежды верит чуть меньше, чем в существование Ока Саурона. Нет, как бы серьёзно, вы видели центр любого города в час-пик? Настоящий Мордор! Вытолкнут из маршрутки, затопчут, проткнут острым углом упаковки кефира из пакета и ещё и наорут, что лежишь тут на проходе трупом с ранением кефиром в бок и мешаешь идти. Дазай вздыхает, встряхивая головой и поднимая поочерёдно ноги, разминая колени и максимально вытягиваясь, хрустя позвонками. Ладушки. Похуй. Осаму и так дорога в ад красным ковром выложена с золотыми статуями по бокам в его честь, так что можно чуть-чуть соврать и в этот раз. Он не смог уснуть в эту ночь. Ворочался, думал о чём-то своём, затем провалился в сон ближе к пяти утра, проснулся в начале восьмого, залез в ленту в телефоне и так и не стал спать дальше. Час до официального подъёма. Глаза слипаться спустя минут десять перестали, потому он, потянувшись и зевнув со щелчком зубов, пихнул сначала смартфон в один карман шорт, но потом вспомнил, что там лежит его гениальное сочетание кнопки со скрепкой в виде бюджетной балеринки, пожалел царапать экран об острые края и быстренько переложил в другой карман. Тюя спал, скрючившись верхней частью своего тела, и видно было, что двигайся его ноги — он бы поджал их к животу. Но… Ничего. Дазай бесшумно встал с койки, стараясь не скрипеть ею, на цыпочках подошёл к Накахаре ближе и встал над кроватью, смотря сверху вниз на его нахмуренное во сне лицо. Снится что-то неприятное, видимо. Его жалко. Очень жалко. Как бездомного щенка. «Неходячий» автоматически проводит параллель между красивым взрослым сеттером с коляской для парализованных задних лап. Тут судьба даже не злодейка, тут настоящий тот самый антагонист, которому все хотят набить лицо. Осаму смотрит на вытянутые худые ноги с угловатыми коленями, замечает видные из-под задравшихся штанин бинты на бёдрах, задумывается о чём-то и невесомо прикасается здоровой рукой к одной из нерабочих ног. Смотрит сначала, среагирует ли Накахара, продолжает глядеть в его лицо и совсем чуть-чуть двигает его ногу вверх под коленом, укладывая её в полусогнутое положение. И вторую так же. Посмотреть со стороны — совершенно здоровый парень без каких-либо телесных косяков, даже ноги лежат абсолютно нормально! Дазай прям чувствует, как голос Сатаны в его голове только что похвалил его и собственноручно насчитал бонусную сотку баллов в пользу попадания своего преемника в самое сердце адища, но ему как-то всё равно. Авось и врать вслух не придётся? Парень так же тихо отходит, медленно оттаскивает коляску к двери и без единого звука покидает палату, рядом со своей уже не церемонясь и откровенно шумя, со щелчком раскрывая дверь, оставляя коляску там и с чистой совестью и игнорированием недовольного разбуженного взгляда Атсуши удаляясь в туалет, а то… блять, не выдержит мочевой пузырь, если на коляске поедет. Какое блаженство, оказывается, ходить в нормальный туалет, а не эти огромные кабины с ручками по стенам! Прям полноценным человеком себя ощущаешь. Коридоры светлые, этот заебатый запах лимонного моющего средства просто сопровождает всю травматологию. Почему-то в процессе юноша задумался об очень странной вещи: Тюя не чувствует только ноги или в принципе всё ниже бёдер? Нет, ну… может ли у него стоять… Спросить, что л- Ой. Дазай уже готов был открыть дверь, вымыть руки и направиться в палату обратно, но… знакомый скрип колёс за дверью заставил руку замереть. Ай-ай-ай, твою же мать! Осаму замер. Как он мог забыть, чёрт возьми, что Накахара умудряется не попадаться на глаза всем травмированным, просто потому что покидает свою территорию либо в слишком ранние, либо в слишком поздние часы? Он не видел здесь ещё колясочников, так что это определённо Рыжий. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Парень чувствует себя игроком в хоррор, когда от того, насколько тихо ты заныкался в укрытии, зависит твоя жизнь, пока враг проходит мимо. Проезжает в данный момент, но не суть. Когда дверь с левой стороны захлопнулась, Дазай снова без единого звука открывает свою дверь, оставляет её незапертой и сначала уходит по стеночке, понимая, что времени мало, а отойдя чуть дальше, драпает скачками антилопы к палатам быстрее, чем на забеге по физкультуре. Залетая к себе, он буквально прыгнул на свою коляску у койки и со скрипом откатился на ней, окончательно перебудив и Акутагаву, и Накаджиму. Взгляд Рюноскэ как бы намекает, что Осаму и весь его род только что прокляли до десятого колена. — Господи, где мы так нагрешили, что нас наградили знакомством с тобой? — сонный Однорукий потирал ладонью глаза, недовольно скалясь и лёжа на спине. — Нас уже при жизни наказывают или что? — Я смирился, — Атсуши подал голос, садясь на койке и жуя яблоко. — Поверь, проще смириться. — А ничего, что я здесь и всё слышу? — Дазай подал было возмущённый голос, но оба недовольных взгляда его будто пронзили. Он обиженно наморщил нос. — Ну и пожалуйста! Неважно, что говорят крысы за спиной, как говорится… На пороге палаты его догнала подушка в спину, кинутая Акутагавой с пожеланием попутного ветра. До подъёма оставалось ещё время, в коридорах тихо, и только одинокий скрип колёс — Рыжий неспешно, зевая, ехал к себе в палату с закрытыми глазами. Хе, кто-то не выспался. Осаму спецом выехал прямо на его путь, довольствуясь неожиданным испугом от столкновения коленями в колесо. — Доброго утречка, сонное царство, — Дазай ухмыльнулся, видя, как Тюя нахмурился, но не смог побороть зевоту и закрыть рот рукой. — Как тебе спалось? — Что за странные вопросы? — Накахара фыркнул, оттолкнул коляску Осаму за подлокотник в сторону и проехал дальше, открывая дверь в палату. Даже не закрыл за собой по привычке: догадался, что Дазай всё равно увяжется за ним. Осаму, ты в курсе, что ты весьма предсказуемая задница? — Ну-у… Неужели все твои ночи были похожи на эту, когда ты спал с самым прекрасным парнем в этой больнице? — Осаму заезжает следом и закрывает дверь, поворачивая ключ. Накахара прищурил глаза, смотря на него, и разочарованно покачал головой, тяжко вздыхая. — Всем бы такую самооценку, как у тебя, — Тюя растёр сонные глаза, подъезжая к своей койке и потягиваясь обеими руками вверх, хрустя локтями. — Ты бы хоть перефразировал то, что сказал, а то это звучит как-то… не очень. — Что тебе не нравится? Мы ведь действительно спали вместе. Вот прямо здесь, в этой палате, — Рыжий чувствует, как от этой плохо скрытой иронии у него глаз дёргается. И когда он перестал остро реагировать на такие вот высказывания от этого ебалая? Осаму подкатил ближе, смотря в глаза с той максимальной невинностью, с которой смотрят на хозяев собаки, за спинами которых растерзанная диванная подушка или лужа. Тюя почему-то тут же вспомнил, как однажды вернулся домой со школы, а маленький Соболь, больше напоминавший в свои полтора месяца пушистую картофелину, изо всех сил делал вид, что разгрызенный угол дивана в зале абсолютно не его зубов дело. — Вот прям на этих кроватях! А ты о чём подумал, Тю-юя? Накахара долго смотрит осуждающим взглядом в карие глаза, едва только не блестящие от своей искренности, и раздражённо выдыхает, сдувая спавшую на лицо рыжую прядь. Дазай с коляски решает не вставать — всё равно сейчас всех перебудят на завтрак и на уколы (которые многие обыкновенно игнорировали, предпочитая досыпать, а потом вскакивали с пинков медсестёр), а вот Рыжий, подъехав к своей койке, о чём-то задумался, хмурясь, и вдруг сдал назад, стукнувшись спинкой о койку нового соседа. Развернулся и под удивлённый взгляд Осаму приподнялся на руках, держась за подлокотники и пересаживаясь на койку Дазая. — Я чувствую себя изгнанным с собственной территории, — Осаму склонил голову к плечу. — Так и есть, — Накахара сдвигается спиной к стенке, и его тощие ноги волочатся за ним мёртвым грузом. — Ты всё равно встал ни свет ни заря и свалил, так что делись. — Хороша твоя политика, однако, — Дазай усмехается, слыша, как там, в коридоре, где-то у первых палат раздаётся голос медсестры о подъёме. — Ну вот… Начинается новый день мучений и страданий. — Говорит мне человек, который каждый день творит всякую херню, тусит со всеми по вечерам и курит со мной по ночам, не затыкаясь ни на минуту. Конечно, страдать так под гитару, — Тюя скрещивает руки на груди и снова зевает. — А лучше страдать в полной тишине? — Дазай подпирает щёку свободной рукой, упираясь локтем в подлокотник и смотря точно в глаза. Тюя прекрасно понимает, что он намекает на то, как Накахара заперся в своей палате и отказывался контактировать со сверстниками из-за своей травмы. Он и сейчас не контактировал-то ни с кем… В голове внезапно мелькает мысль о том, что Дазай стал первым, кого Рыжий к себе подпустил. Ненадолго воцарилось молчание. Тюя отвёл взгляд, хмуря брови и снова уйдя в себя, Осаму же медленно отъехал в сторону, развернулся и направился к выходу — всё равно его хватятся в процедурной. Рука немного побаливает, стоит вспомнить об обезболивающем. Подъезжая к двери, он обернулся на Рыжего, по-прежнему в молчании сидящего на соседней койке. — От многих проблем и обстоятельств убежать не получится, — Накахара поднял голову, смотря на Дазая. — Но можно ведь убежать попытаться. Это же реально, правда? Осаму щёлкает ключом, покидая палату и боковым зрением наблюдая, как Тюя уставился на собственные ноги, коснувшись рукой колена. Закрывая дверь за собой, в голове крутится лишь одна мысль — о том, как чертовски по-философски он намекнул на то, что его ноги во сне «всё-таки» двигались! Ну, типа, убежать там, все дела, можно попытаться… Блять, охуенно, нужно почаще так заумно выражаться, это круто звучит. День обещал быть долгим. Дазай, чтобы не особо расставаться с коляской, добровольно-принудительно вынудил Атсуши недолго покататься — держи, мол, костыль и садись, я буду тебя везти, мой принц, ни о чём не беспокойся. Затея, конечно, такая себе, особенно от Осаму, но в присутствии Акутагавы было немного поспокойнее, и юноша, так и быть, согласился. В крайнем случае, если Рыжий появится на горизонте, Дазай Накаджиму резво спихнёт на его костыли, а сам умостит зад в коляске, вовсю изображая из себя сбежавшего из МХАТа актёра, ответственного за Короля Лира или Ромео как минимум, с их-то артистичностью и талантом до самой ебени фени: хоть жопой жуй, короче, у Дазая этого таланта — притворяться инвалидом. Ишь, блять, потерянный шекспировский наследник престола Монтекки. Он и Рюноскэ, оба однорукие, держались за ручки коляски с обеих сторон, проехав так и в процедурную, и в столовую, и из столовой, и на физиотерапию. Акутагава не послал товарища нахуй только потому, что Накаджима от его выдумки не страдал: цель и мотив были очевидны, а подводных камней не ожидалось. Главное потом, чтоб трупы случайно из-под этих камней не всплыли… — Скажи честно, что ты сказал ему? — Рюноскэ смотрел на Дазая, вопросительно вскинув куцую бровь. Они сидели в столовой вокруг одного стола, посередине которого стояла скудная тарелка печенья: Акутагава отказался, Накаджима по привычке своей хомячиной сгрёб несколько штук в карманы («А вдруг война? А я голодный!» — «Ты всегда голодный»), Дазай же качал ногами и потихоньку грыз выданное добро. Хороший полдник, ничего не скажешь. — Мм? О фём фы? — Осаму поворачивает на парня голову, отвлёкшись от своих мыслей и замерев с надкушенным печеньем в зубах. — Ты в соседней палате прописался, как в своей квартире, — Рюноскэ подпирает щёку здоровой рукой. — Заметь, я молчу про то, что ты туда наполовину переехал. — А что? — Дазай улыбается. — Скучаете? — Нет! — Атсуши и Акутагава вскрикнули это в один голос, и на их стол все обернулись на долю секунды в воцарившейся тишине. Когда шум понемногу вернулся в стены столовой, беседа продолжилась. — Не очень-то и хотелось, — Осаму фыркнул, отпивая чай из стеклянной кружки. — Задушите ещё ночью подушкой, действительно. Я от вас съехал. — Вещи не все собрал, Ромео, — Акутагава со скрипом отодвинул стул, вставая и разминая шею, приложив к ней ладонь. — Если хочешь, организуем демонстративную выкидку твоих вещей с пафосными фразами о том, чтобы больше не возвращался. — Рыжий из пятой палаты нам такого дела не простит, — Атсуши усмехнулся, пересаживаясь со своего стула сразу на коляску. Однорукий берётся здоровой рукой за одну из ручек, ожидая, пока второй однорукий рулевой соизволит оторвать зад и подняться. — Заревнует, ага, — Дазай не умеет держать рот на замке и иногда сначала говорит, а потом думает. Вернее, это так выглядит. Он и хотел это сказать, но выглядело так, будто ляпнул, не подумавши: Одноногий и Однорукий уставились на него с непонимающим выражением лица. Осаму смотрит им в глаза по очереди, фыркнув и наконец встав, взявшись за вторую ручку коляски и толкая её вперёд. — Не стоит на меня глазеть, я знаю, что неотразим. — Не увиливай от темы, — Атсуши, сидя в коляске, поднял на Дазая голову. — Что ты сказал ему? Или зачем тебе нужны были фотографии его медицинской карты? — Ну-у-у… А вам знать необязательно, — Осаму отвёл взгляд в сторону, строя из себя саму невинность, но Рюноскэ на это только раздражённо хмыкнул. — Если ты сказал ему, что он будет ходить, только бы он не рычал на всех и не грустил, то ты самый, блять, отвратительный человек, которого я знаю, — Акутагава ударил бы Осаму по руке или по боку, но здоровая рука занята, а загипсованной двигать не хочется — в последние два дня место перелома немного разболелось. — То есть существование Гитлера и Муссолини ты в расчёт не берёшь? Интересный ты какой, — если бы Рюноскэ мог убивать взглядом — убил бы. Но Осаму чудесным, сука, образом продолжает пропускать этот убийственный взгляд сквозь себя и совсем его не чувствовать. — А как же тот тёмный лев, который отца Симбы в пропасть сбросил? А та женщина, которая сто далматинцев украла, чтоб сделать шубу из их шкурок? Про их существование ты тоже забыл? — Ещё препод по математике… — Атсуши добавил совсем не громко, но Дазай тут же поддержал, усмехнувшись. — Вот! Мой человек! Во всём меня поддержит. Уважаю. — Господи, — черноволосый парень вздохнул тяжелее бурлака на Волге. — Зачем вы такие? Просто… зачем? В палате Дазай благородно спихнул Атсуши с коляски, лыбясь и усаживаясь на неё сам, устраиваясь возле своей койки без постельного белья и закидывая на голый матрац ноги. Сейчас будет якобы тихий час, во время которого ты сначала уверен, что будешь пинать хуи и лезть от скуки на стены, а потом выясняешь, что спать хочешь так, как не хотел никогда: когда ещё, учась, сможешь поспать днём? Рюноскэ уже четвёртый день подряд в это время вновь засел за какую-то книгу — Дазай не сразу понял, что это, вообще-то, их учебник по геометрии, по которой им сдавать зачёт в конце триместра, но юноша спокойно игнорировал этот факт: пока друзья-товарищи сидели рядом друг с другом на одной койке и учили теоремы (ух, блять, умных из себя строят!), Осаму залипал в потолок или листал ленту в телефоне. Он ещё успеет выучить всё это за день до экзамена, так зачем стараться раньше? Вот и сейчас он откинул голову назад, наблюдая, как Атсуши, тощая ветка, снова ест своё яблоко и параллельно смотрит в свой смартфон. Вообще, то, как Накаджима ест и сколько, стало отдельной локальной шуткой не только этой троицы, но и класса, и его семьи: он буквально ест всё и всегда, будто бы желудок его бездонен, но при этом он не то что худой — он ёбанный дрищ. Ему банально многие завидуют, и Атсуши, милая булка, даже не понимает, за что его так троллят. Хотя какая он булка… Хлебная корка. Дазай — долгоногая блядская цапля, Рюноскэ — мрачный сыч, Накаджима — освенцимский хомяк. Закоренелая разношёрстная тройка, в которой цапля неоднозначно заглядывается на замаячившего на горизонте гривастого волка. Гривастого волка с задними лапами на коляске. Вдруг — стук. Все трое вздрагивают как один, смотря на дверь и на то, как резко вниз дёрнулась ручка и как на пороге неожиданно возник рыжий колясочник, чем-то жутко недовольный. Волосы убраны в хвост на плечо, одна рука сжимает колесо, синие глаза мечут молнии в сторону Дазая. Атсуши втянул голову в плечи: Осаму сидит с закинутыми на койку ногами, которыми не должен двигать. Рюноскэ опешил, остолбенев: Рыжий, никогда раньше не появлявшийся за пределами своей палаты-крепости днём, когда все живы-здоровы-шумны-зрячи, вдруг заявился в соседнюю палату, ещё и так шумно! Сердце ухнуло в пятки, когда Тюя переехал порог в направлении Дазая, сжимая руку в кулак, а Осаму начал сгибать ногу в колене… Атсуши и Рюноскэ молча наблюдали за тем, как Осаму, откатившись, но при этом слабо двигая ногами, а не таща за собой, схватил костыль Накаджимы и, отъехав назад в попытке отыскать спасение, выставил его вперёд, утыкаясь им в грудь Накахары и стараясь максимально не подпускать к себе. Тюя рычал: «Почему ты не вернулся за своим постельным бельём? Мне пришлось врать, что у меня есть сосед, чтобы они не забрали лишний комплект!» Осаму, держа оборону, елейно отвечал: «Но нам же было так хорошо ночью вдвоём…» Непривыкший бы подумал чего неправильного про этих двоих, но Акутагава и Накаджима даже выражений лиц не изменили, наблюдая, как Дазай вот-вот отхватит пиздюлей. Им было непонятно одно: Тюя что, не заметил, как этот блядский актёр двинул ногами? Или Дазай… или он сделал это?! Если Атсуши мечется между тем, чтобы помочь Осаму, и тем, чтоб успокоить колясочника, готового зубами в его костыль вцепиться, то Рюноскэ буквально закипал от гнева на «неходячего»: этот придурок что, реально сказал Тюе, что тот будет ходить, потому что он сам ходит?! Нет, есть, конечно, вариант про то, что Дазай одумался и встал на путь истинный, рассказав правду, но нахрена ему тогда таскать Накаджиму на коляске? Это же, блять, Дазай! Зная его, ты знаешь заодно, что с ним воплощаются в жизнь самые худшие предположения. Переглянувшись с блондином, Рюноскэ понимает, что Атсуши не хочет даже думать о том, что предположение верно. Ну нельзя быть таким самонадеянным ублюдком, которому всё сходит с рук! Осаму в итоге уболтал Тюю не агриться на него. Вернее, не уболтал — Рыжий звонко стукнул его по макушке ладонью и угомонился, цыкнув, а Дазай заскулил. Накахара развернулся, уезжая — и Осаму за ним, но, стоило Тюе раскрыть дверь и удалиться, дверь тут же закрылась при помощи вытянутого к ручке костыля, а Дазая хватают за воротник, резко утянув назад. Осаму успевает только зажмуриться, как вдруг между его ног в сиденье коляски упирается нога Рюноскэ, а здоровая его рука держит за ворот у горла. Злой Акутагава — быть беде. — Ты что, серьёзно сказал ему, что он будет ходить?! — сыч шипит, пока Дазай только руку здоровую вперёд ладонью выставил в защитном жесте. Шипит негромко, чтоб Тюя за дверью случайно не услышал. Всё ему нипочём! Подлец. — Я сверился с диагнозом. Чего ты агришься? — Дазай! Ты же его друг! — когда злится Атсуши, быть уже не просто беде, а апокалипсису: булка никогда не злится без причины, и на раздражённый выкрик Накаджимы посмотрели оба. Атсуши сидит на краю койки, ткнув пальцем в грудь Осаму: — Как ты можешь заверять его в таких вещах на собственном обманном примере? — Это его приободрило, — Дазай, пожимая плечами и отводя взгляд, медленно опускает руку на колесо. — И к тому же, его диагноз вполне располагает к выздоровлению. Какая разница: днём раньше, днём позже он узнает, что восстановится? — Ты хоть понимаешь, какую ответственность взял на себя, идиот? — Акутагава сжал воротник футболки товарища в своём кулаке так, что ткань затрещала. — А если твой тычок пальцем в небо не оправдается? — Ты… Ты вообще представляешь, что с ним будет? — Атсуши неаккуратно спустил свою загипсованную ногу с койки, и она стукнулась о пол. — Он и так закрылся в палате ото всех, пребывая в глубоком отчаянии, а какой толк от того, что сейчас он счастлив, если всё равно впадёт в него снова спустя несколько дней? — жёлтые глаза смотрят в карие. — Я не знал, что ты способен на такое. — Всё будет в порядке, зря нагнетаете, — пока Акутагава отвлёкся на то, как Атсуши встаёт, опираясь на один костыль, потому что второй валяется в дальнем углу (им-то Дазай защищался от Накахары), Осаму резко оттолкнулся ногами от пола и громко врезался ручками коляски в дверь, распахивая её и выезжая в коридор, вскакивая на ноги и вместе с коляской отскакивая к двери соседней пятой палаты. Акутагава выскочил следом, выглянув из своей норы и злобно прищурившись. — Молись, чтобы с ним было всё хорошо и твои слова на ветер оправдались, — Рюноскэ отчётливо шипел как кобра. Казалось, укусит — отравит ядом. — Иначе я лично вышвырну тебя в окно, чтобы побыл в его шкуре и понял, каково это – жить в слепой надежде. Дазай фыркнул, криво кивая и заверяя, что всё будет окей. Ну вот любят же вмешиваться в его философию! Он уверен. Дёргает за ручку несколько раз, ставя коляску ровно и садясь в неё, а затем стуча, чтобы Рыжий открыл — он ему ещё рисунок на гипсе должен! Да, он уверен, что всё будет хорошо. Уверен… да. Всё ведь будет нормально? Должно быть так. Должно же?.. Когда дверь открывают, позволяя проехать внутрь, Тюя успевает увидеть в глазах гостя странно промелькнувшее беспокойство, но Дазай встряхнул головой, вновь улыбаясь. Осаму трещал о чём-то, как и всегда, пока Накахара, вытянувшись на койке и поудобнее устроив свои ноги, рисовал собачьи морды на своём импровизированном гипсованном мольберте, держа Дазая за руку с «холстом». «Неходячий» хоть и умел держать себя в руках, но всё-таки невольно покрывался холодным потом каждый раз, когда незначительно двигал ногами, и лишь потом вспоминал, что ему уже можно. На всякие вопросы Рыжий только кивал не задумываясь, не отвлекаясь от рисунка, и Дазай не преминул такой возможностью воспользоваться моментом: — Ты же знаешь, что ты красиво рисуешь, да? — Угу… — Тюя одобрительно мыкнул, закрашивая собачью голову то рыжим, то коричневым. — А говорили тебе когда-нибудь, что ты красив? — Угу-у. — Да ладно? И не врёшь? — Угу… — Любишь меня? — Угу. — А Соболя тоже? — Уг- Так, — Накахара встряхнул головой, нахмурившись и наконец придя в себя, подняв на сидящего Дазая взгляд. По сути, если Тюя опустит голову, он может спокойно улечься на колени Осаму. Но Тюя приличный. — Не спрашивай у меня всякую херню, пока я занят, а? Я даже не понимаю, на что соглашаюсь. — У-у-у, — Дазай демонстративно расстроился, обиженно выпячивая нижнюю губу: — А я так понадеялся! Собака вышла красивой. Осаму уже эстетично запало в душу глядеть на красиво разрисованную руку в гипсе. Тюе же самому настолько понравилось, что он решил сфотографировать на свой телефон, но, видимо, немного не подрассчитал и, опускаясь на коляску, едва не рухнул боком на пол, однако у Дазая с реакцией всё более чем в порядке — «Неходячий» мгновенно хватает за футболку и держит, тут же выпрямляя и усаживая на место. Тюя головой только встряхнул, не поняв, что произошло, но буркнув: «Спасибо». Они сидели в палате до тех пор, пока не начали подтягиваться к местным травмированным их родители. Смысл? Дазай в курсе, что Мори сегодня не будет, да и Накахара ничего не говорит о визите матери. Тюя сидел с планшетом, упираясь спиной в стену и позёвывая, Осаму что-то рассказывал ему. Юноша удивительно умудрялся не затрагивать тему школы, чтобы избежать вопросов об обучении инвалидов-колясочников в ней и чтоб до конца уж не завраться, хотя очень интересно было, что будет делать Накахара. Скорее всего, перейдёт на домашнее и закончит обучение экстерном, но… что насчёт высшего? Что делать без диплома? Очень немногие люди без него выбиваются потом в хорошую безбедную жизнь. «Да уж, Дазай, ты превзошёл самого себя, — парень, смотря на Рыжего, заразился зевотой. — Тебе семнадцать, а ты думаешь о том, чем будешь заниматься в сорок пять и как». Раньше Дазай не предполагал, что доживёт до семнадцати. Теперь он смотрит на Тюю и понимает, что разные бывают ситуации, когда хочется покончить с собой. Лишь бы всё обошлось… Рыжий вздрагивает верхней половиной тела, когда внезапно на его ноги улёгся Дазай. Просто уложил свою бурую полукудрявую голову на колени лицом к нему и зевает. Бурую… Нет, это собаки бурые, а он шатен. Тюя возмущённо молчит, сдвинув брови к переносице и смотря в карие глаза, но в то же время он растерялся: в любой другой момент врезал бы планшетом прям по лицу и от всей души, крича, чтоб проваливал спать на своё место у двери, а тут Осаму даже не сделал ничего плохого, чтоб злиться, вот он и в недоумении. Обычно, когда к Рыжему приходит его пёс и складывает голову на его колени, Тюя тянется рукой к мохнатой голове, гладя и почёсывая ухо. Сейчас мозг сработал неправильно: Накахара потянулся и на автомате потрепал Дазая по волосам, лишь спустя мгновения одёргивая руку и ошарашенно глядя на не менее ошарашенного Осаму. — По-видимому… гав? — ответ у Дазая нашёлся быстро. Тюя только почему-то на это разозлился и легко стукнул ладонью по лицу, слушая недовольный «эй!» — Отлезь, собака. Полежать негде? — Мне так удобнее, — Осаму потирает нос и шмыгает. — Совсем ты не ценишь мою дружбу! — Это чистой воды издевательство надо мной. Поднимайся и не беси меня. — Только если погладишь снова! Дазая встряхнули за чёлку и потянули за ухо, намекая, что кое-кто оборзел. Сев, растирая ухо, Осаму злобно зыркнул в голубые глаза, а потом назло вернулся в то же положение — снова затылком Тюе на колени. Рыжий разочарованно хмыкнул и ничего не ответил. Ладно, пусть лежит. Не мешает же… Хрен с тобой. Тюя со вздохом оглаживает по голове ещё раз, краем глаза наблюдая, как Дазай победно улыбнулся. Хитрый подонок. За окном темнело. Жрать хотелось похлеще, чем Атсуши хочет есть всегда. Когда огласили ужин, Дазай моментально слез с койки и шлёпнулся в одну из колясок, оглядываясь и поманив за собой: «Поехали, затворник, — Осаму поехал вперёд, держась здоровой рукой за колесо. — Поешь хоть раз нормально, в окружении себе подобных особей». Но Накахара отрицательно покачал головой и отмахнулся: «Отстань, не поеду я никуда». — Но ты же выполз из своей норы, когда прикатил пиздить меня за оставленную неубранной койку? — Дазай насмешливо щурится. — Так, между прочим, не подкатывают к объектам воздыхания. — Почему… — Тюя тяжко вздыхает, звонко впечатав ладонь в лицо: — Почему твои шутки настолько отвратительны? Осаму пожал плечами, усмехаясь, и, выезжая из палаты, неожиданно для себя неаккуратно задел коленкой край двери и болезненно шикнул, растирая ушибленное место. Акутагава, выходивший из соседней палаты в это время, сказал, что вперёд смотреть надо, а не на рыжих товарищей, но Дазай, скривив лицо, передразнил его: «Впелёд смотлеть нада! Ни смотлеть на лыжих товалищей!» Неисправимый долбоёб, когда надо и когда не надо. Наверное, в этом кроется его гениальность… Но Рюноскэ убить захотел Осаму в который, сука, раз в своей жизни, когда тот, вскочив с коляски, внезапно толкнул её под ноги выходящему на костылях Атсуши, роняя его прямо на сиденье и элегантно хватая коляску за ручку одной рукой. Накаджима, конечно, материться не матерился вслух, но на лице его написано было, что прямо сейчас он охуел и не выхуел обратно. — Ты мог бы и попросить меня сесть! — обернулся он, глядя на юношу устало. — Я верю в твою ловкость. Поедем, красотка, кататься, — Акутагава не знает, как он сдерживается, пока Дазай идёт рядом, помогает катить коляску вперёд и ещё и насвистывает что-то весёленькое. Невинный агнец. Дазай — это человек, который всегда за любой движ, если ему интересно. Вот так и на обратном пути из столовой он внезапно свернул на середине пути вместе с коляской и Атсуши в ней к диванам и зоне отдыха, когда завидел на них товарищей из второй палаты со сломанными ногами и гитарой. Накаджима, вообще-то, не планировал останавливаться здесь, но «Неходячий» вынудил — всё-таки поорать песни под гитару святое дело. Вечером всё равно скучно, а тут хоть в компании людей и под музыку. Подумаешь, право, что они не в лагере! Кто им запрещает горланить Батарейку или Алые паруса? Тем более если это единственное, что они знают под гитару, ага. Когда играющие ещё и петь умеют — вообще вечер удался, можно слушать часами, как поёт тот же Дазай. Акутагава с Накаджимой, смирившись с судьбой, сидели в угловом диване молча, слушая, пока Осаму со словами «Ну-ка дай-ка мне!» сам не отобрал гитару у играющих. Гриф уложен на сгиб локтя, потому что так удобнее, свободные не загипсованные пальцы неуклюже давят на струны ладов и крутят колки, рабочая же вполне себе нормально начинает наигрывать тяжкий мотив Кукушки. Действительно, пропой, однорукая кукушка, в городе нам жить или на выселках, пластом лежать с травмой позвоночника или гореть звездой? Парочка русских одноклассников, приезжих в город из-за работы состоятельных родителей, Гогору и Достоевский, научила его этим песням под гитару несколько лет назад, хоть в словах и была путаница. Просто обычно всё это пел Гогору, а тут… Главное — знать припев! Да и песня не особо-то и неизвестная, раз слушающие подпевать начали. Акутагава сам тихо насвистывал мелодию куплетов, пока Атсуши просто сидел в телефоне и качал в такт головой, потому что Осаму заколебал обоих этой песней прошлым летом, пока разучивал её. Хочешь не хочешь, а выучишь. Не знаешь — попробуешь подпеть, ведь голос у Дазая красивый. Лепота. Ради таких моментов сплочения ранее незнакомых друг с другом людей проведённое в больнице время сглаживает болезненные углы пребывания здесь. Но вдруг взгляд Атсуши, оторванный от экрана смартфона, падает на темноту коридора палат: дверь пятой внезапно оказалась слегка приоткрыта, а ближе ко всему скопищу травмированных у стены за углом сидит на коляске Рыжий, слушая, как играет сейчас и поёт его друг про оставшихся в светлой памяти в трезвом уме и с твёрдой рукой в строю. Накаджима тут же пихает локтем Рюноскэ в бок, кивая головой в сторону замеченного затворника, и Акутагава, сначала недовольно посмотрев на друга, а потом взглянув на Рыжего, всё же дождался, чтобы синеглазый посмотрел на него, и кивнул наконец головой, намекая присоединяться. Но Рыжий не сдвинулся, отрицательно закачав головой. Оба переглянулись. Синхронно посмотрели на Дазая, просящего его солнце на него взглянуть. Стоит ли?.. Парень из пятой палаты слишком зашуган и стесняется своей коляски, а тут Осаму, якобы колясочник, который спокойно со всеми дружит. Накаджима склонил голову к плечу, поманив Рыжего в слепой надежде рукой ещё раз, но, поняв, что ничего этим не добьётся, а Тюя с места не сдвинется, взял всё-таки свой костыль и дотянулся им до руки Осаму, указывая в ответ на обращённый на него удивлённый взгляд в темноту коридора. Дазай был увлечён гитарой, как и все остальные, и не мог увидеть, что Накахара уже долгое время слушал, как тот поёт. Оя-оя, кто пожаловал! Осаму тут же прерывается, отдавая гитару рядом сидящей подружке из первой палаты с жёстким воротником вокруг шеи и криво слезая в коляску подле своих ног. Приложил палец к губам, дождавшись, пока все на него посмотрят, и указал на коляску, намекая молчать про средство передвижения и ничего не спрашивать, отъезжая от диванов и заглядывая за угол: Тюя, всё это время молча сидевший в темноте коридора, вздрогнул и схватился рукой за подлокотник, испуганно смотря в глаза Осаму. Чёрт, обнаружил! Вот же поисковая псина. — Кто это тут у нас появился, — Осаму мягко улыбнулся, оборачиваясь на замолчавших остальных, заинтересовавшихся в происходящем, и подъехал к Тюе ближе. Хотелось бы сказать о явлении мессии народу, но смолчал — на таком лучше внимание не акцентировать, когда перед тобой затворник. — Не сиди в темноте, давай к нам, кот. Накахара молчит. Уже жалеет, что вообще показался, и хочет отъехать назад, поджав губы, но Дазай не позволяет: схватил за запястье, подавшись вперёд и вытянув руку, посмотрел в глаза и потянул на себя. — Не стремайся. Мы все тут такие, — он кивает на девушек со сломанными ногами и на парней с поломанными руками. Тюя выглядит забитым зверем, втянувшим голову в плечи и молчащим, которого впервые выставили перед людьми, чтобы посмотреть, как он будет с ними контактировать. — Вместе не скучно. Не всё ведь время сидеть взаперти? Рыжий нервно сглотнул, когда Дазай, медленно объехав его вкруг, вдруг пристыковался спинкой своей коляски к спинке его и начал толкать вперёд. Тюя повернул к Осаму голову, сбивчиво и вполголоса повторяя «Оставь меня, нет, я лучше побуду здесь!», но Дазаю если что в голову втемяшится, оттуда этого и щипцами уже не вытащить. Пока все пациенты травматологии говорили между собой под переливы гитары, «Неходячий» пересел на мягкий широкий подлокотник одного из диванов, подтягивая рукой коляску Накахары к себе и хлопая ладонью по месту рядом, приглашая сесть. Тюя ошарашенно оглядывается вокруг,чувствуя себя… странно, ведь на него не устремлены все взгляды, разглядывающие его ноги и его коляску со всех сторон, и боится сделать резкое движение, способное привлечь внимание. Волосы на руках встали дыбом, но, понимая, что Осаму рядом ощущает себя просто прекрасно, всё-таки глубоко вдохнул для успокоения и протянул Дазаю руку — тот его схватил под локоть и подтянул наверх, помогая пересесть с коляски, сам отклоняясь спиной назад. Атсуши и Рюноскэ, сидящие напротив, единственные неотрывно наблюдают за сценой, как Рыжий, удобнее поправив обездвиженные ноги, садится к другу ближе, продолжая смотреть на окружающих и словно ожидая от них какой-то подставы, но ничего не происходит. Акутагава думает, что, вероятно, все поползновения Осаму к расположению к себе Тюи не так уж и плохи, какими казались. Не так уж и… Эгоистичны? В какой-то мере альтруистичны, что ли, но, зная Дазая далеко не первый год, невольно сомневаешься в полной бескорыстности. Остаётся надеяться, что Осаму, встретив Тюю, меняется. Было уже десять вечера, а гитара всё не утихала. Уже просто наигрывали, пока подростки разговаривали о жизни, своей тяжкой и непосильной учёбе, а Дазай, внезапно говоря какую-то смешную хуйню, вынуждал всех визгливо смеяться. Посмеивался даже Тюя, не участвующий в беседе, пока Осаму после взгляда на товарища внезапно не выпалил одному из собеседников: «А, кстати, ты спрашивал, откуда у меня такой дизайн гипса новомодный. Вот! — и схватил Накахару за плечо, от чего тот вздрогнул: — Мой личный дизайнер!» На Тюю сразу же посмотрели практически все, кто здесь был. Тюя смотрел на них широко раскрытыми глазами, не зная, что и сказать, как вдруг кто-то из толпы, вытягивая загипсованную кисть, выкрикнул: «А мне нарисуешь?» — Ишь, резвые, — Дазай, гордо задрав нос и фыркнув, загораживает Накахару рукой. — «Мой личный» вам о чём-нибудь говорит, плебеи? — Да я… Не особо против, — Рыжий откашливается, пожимая плечами, и Осаму удивлённо глядит на него, когда Тюя кладёт свою руку на его, намекая, что всё в порядке. Они встречаются взглядами: Дазай приподнимает вопросительно бровь, Накахара улыбается уголком губ. Ну, раз уж он так уверен… — Эх ты, дурак, — Осаму покачал головой и театрально вздохнул, поднимая свою руку и складывая: — Не отстанут же теперь от тебя! Но всё равно соглашение идёт через менеджера, — Дазай повернулся на столпившихся или сидящих вокруг травмированных товарищей: — Неприличное не рисуем! В очередь, господа жаждущие, в очередь. Акутагава согласился принести фломастеры из палаты, впервые оказываясь в тёмном логове рыжего затворника. Обыкновенная палата, ничем не отличается от остальных, в ней даже чище, чем у них самих: из-за Осаму и его выходок на полу часто валялись подушки, какие-то вещи, ведь всё это было так или иначе ранее в него кинуто. Фломастеры отыскались без труда: в отличие от Дазая, который-то мог забыть, куда шорты кинул или тапки, у Тюи всё было аккуратно на своих местах. Рюноскэ вручает фломастеры их хозяину, говоря, что он в качестве соседа гораздо лучше, чем Осаму, и Накахара негромко усмехнулся в ответ. Дазай, слыша это, обиженно фыркнул. Рыжего облепили со всех сторон. Его собачьи морды на гипсах сломанных конечностей получались очень милыми и яркими: многие просили нарисовать их собственных псов с фотографий телефонов, многие давали свободу действий. Оказалось, он и котов рисует неплохо, и крыс, и всяких хорьков. Тюя улыбался такому количеству мольбертов, и было видно, как ему стало легче: Дазай наблюдал за ним, сидя рядом, и понимал, что Накахара, хоть и молчал, всё же боялся осуждения и взглядов со стороны. Этого боятся все, как ни крути: люди с внешними несовершенствами опасаются обсуждения своих недугов больше всех. Согласитесь, все когда-нибудь смотрели или провожали взглядом криво идущих с тростями людей, припадающих на одну ногу, или на колясочников, или на людей с одним пустующим рукавом куртки, или на людей с синдромами на лице… Да много таких. У людей заложено обращать внимание на что-то, что не вписывается в стандарты, и никто не знает, кто отреагирует на такое совершенно спокойно, а кто начнёт высмеивать, как последняя сволочь. Иногда обществу всё-таки стоит доверять, и именно это Осаму и пытался доказать Тюе всё это время, рисующему сейчас по собственной инициативе морду белого тигра на гипсе Атсуши. Дазай ловит себя на мысли, что наблюдает за Акутагавой, слегка улыбающимся сейчас и неотрывно смотрящим на Рыжего и Одноногого. Акутагава ловит себя на мысли о том, что даже немного рад, что план придурка Дазая по внедрению затворника в местный социум прошёл себе вполне удачно. Лишь бы только Рыжий потом не разочаровался в жизни, когда врачи скажут обратное. Когда Осаму понадобилось отъехать ненадолго, он уловил во взгляде Тюи, тотчас на него обращённого, растерянность и испуг: видимо, Рыжему не хотелось оставаться среди всех травмированных одному. Прости, но в туалет-то охота! Когда Осаму весьма скоро вернулся и уселся на место, Накахара толкнул его в плечо и сказал, что «Неходячий» охуел беспардонно сваливать и переставать смешить народ одним своим присутствием. «Всё для тебя, дорогой», — Дазай за это получил локтем в бок и хныкнул. К одиннадцати медсёстры разогнали шумных гитаристов по палатам с причитаниями о том, что они из травматологии устроили бродячий цирк с песнями и плясками. «Шухер!» — крикнул кто-то близкий к сестринской, тут же скрываясь в первой палате. Все вздрогнули и замерли, а затем подорвались с мест с криками «твою мать»: те, что с ногами, резво подхватили гитару и скрылись в палатах; те, что на костылях, весьма резво захромали прятаться по своим норам, чтоб от медсестёр не досталось; в стремящейся избежать кары врачебной толпе обоим колясочникам удалось быстренько укатить в пятую палату, причём так же состыковавшись спинкой к спинке — Осаму отталкивался ногами, Тюя рулил. Рыжий вообще был в шоке с того, как вся толпа шуганулась с приближения врачей, и поддался общей панике, будто медсестра переломит пополам о колено, если догонит. Двери палат захлопнулись как раз тогда, когда медсестра была на подходе, и воцарилась мёртвая тишина: никто не хотел привлекать внимание зверя. Сердца громко стучали, Накахара успел повернуть ключ в замке, чтобы полностью себя обезопасить, и после этого они с Дазаем переглянулись. И… засмеялись. — Господи, вы зачем так рванули, идиоты? — надрывным шёпотом спросил Тюя, отъезжая в сторону и посмеиваясь. В палате темно, хотя небо далеко на горизонте ещё светлое. — Вы что, каждый раз так? — А ты прям не боишься? — Осаму прокатился следом, наблюдая, как Накахара подъезжает к своей койке и хочет подняться на руках, но из-за смеха не может сосредоточиться. — Сам же ещё и смеёшься. — Ой, отъебись, — Рыжий перевёл дух, встряхивая головой и опираясь грудью на кровать, пытаясь залезть так. — Сам-то наверняка мастер в съёбывании от таких монстров. — А ты-то какой мастер в ловком залезании на койки, — Осаму подъезжает ещё ближе и не находит ничего иного, как подтолкнуть Тюю под задницу, чтоб уселся уже наконец. Накахара от прикосновения к такому месту вздрогнул и тотчас вскочил на руках, выпрямляясь и садясь нормально, свесив тощие ноги. — А можно не лапать меня? — он прищурился, хмурясь и выпрямляя свои ноги. Дазай касается края койки коленями, упираясь локтем целой руки возле угловатого колена и подпирая ладонью щёку, смотря в глаза. Накахара хмурится ещё больше. Незаметно пальцами загипсованной руки, опущенной вниз, Осаму щиплет Тюю за щиколотку, но… Ничего. Никакой реакции. Кажется, Рыжий даже не почувствовал. Значит, задницу чувствует, а ноги нет… — Не-а. Не удержался, прости. — Ёбанный извращенец, — Тюя пнул бы его, если б мог, но вынужден только резко отодвинуться назад, стукнув ногами подбородок Дазая. Осаму айкнул и поморщился, но даже не подумал отодвигаться, попытавшись залезть на койку с помощью одной своей здоровой руки, но вышло это из рук вон плохо. Накахара раздражённо закатывает глаза, хватает за воротник футболки сзади и рывком подтягивает наверх. — Ничего без меня сделать не можешь. — Вообще беспомощный, — Дазай поудобнее устроился спиной к стене и смотрит Рыжему в глаза. — Как я лапаю задницу, значит, ты почувствовал, а ноги свои нет… — Ещё бы мне не чувствовать! — Тюя фыркнул, скрещивая руки на груди. — Я все уколы чувствую. Ощущение такое, будто у меня просто ног нет, потому что в них никакие болезненные чувства не отдаются. Бесполезные, блять, конечности. — Ага… — Дазай задумчиво покачал головой, думая. — Атрофия бёдер, а зад чувствуешь… Интересненько. — Чего тебе интересно? — Накахара смотрит с возмущением, опуская руку на койку. — Стоять не можешь, — парень повернулся к Рыжему, глядя точно в глаза. Тюя невольно вздрагивает, когда рука Дазая вдруг касается его паха и давит. — А стоять у тебя может? Тюя молчит. Он медленно переводит взгляд на чужую ладонь на своём паху и пытается понять, что только что сейчас произошло. Его трогают там… не случайно? Накахара нервно сглотнул, сжимая руку в кулак. — У тебя… рука… лишняя? — с паузами произносит он ошарашенно и негромко, всё ещё надеясь, что ему кажется, готовясь вломить по челюсти, но чужие пальцы осторожно сжимают всё больше. Он прекрасно всё ощущает. Блять. Накахара на свой страх и риск бьёт по сгибу локтя, отклонившись в сторону, но Дазай только шипяще охнул, не дёрнувшись. Больно. Будет синячина. — Я всего лишь спросил, — Осаму продолжает негромко говорить как ни в чём не бывало, вдруг толкнув плечом вбок и роняя Рыжего на локоть, не убирая руки и слегка нависая. — Ответить сложно? Накахара хотел бы пнуть по яйцам, но — увы! — ноги не работают. Ёптвоюмать, в чьи руки он попал… — Пошёл нахуй! — парень резко перевернулся на спину, не изменив положения ног и ударив по шее. Дазай шипит, жмурясь, потому что бьёт Рыжий больно, но руку не то что не убирает, а наоборот — ощутимо сжимает пальцами член сквозь плотную ткань шорт и трусов. Тюя кусает губу, рукой сжимая край подушки: — Б-блять… Дазай прижимает голову к плечу, пытаясь растереть ушибленную шею, и для пущей убедительности — и придания своему виду уверенности — медленно и осторожно подтягивает ноги, якобы пытаясь встать на колени. Тюя смотрит на это, выдохнув сквозь зубы, и шумно выдыхает носом, когда рука Осаму сквозь ткань оглаживает по твердеющему члену. Пиздец. Вот уж точно неожиданный поворот сюжета. Пидорские утехи, мать вашу! — Дверь закрыта, — Дазай говорит спокойно, будто занимается обыденной вещью. — На что ты, сука, намекаешь?.. — пальцы Дазая скользнули вверх, к животу, касаясь резинки шорт и проникая под неё — Тюя рычит и соскальзывает с локтя, вытягивая руку, рухнув на койку и уткнувшись лбом в своё предплечье. — Блять, от… Отъебись, Дазай. — Да брось, — Осаму лыбится, полусидя, подобрав одну ногу медленно под себя. Задница Накахары прижата к его бедру. Пальцы прошлись по лобковым волосам и коснулись члена — Тюя весь вздрогнул, сжимая зубы и пряча лицо. — Всего лишь хочу проверить, насколько высока твоя чувствительность ниже бёдер. — Н-нетрадиционный ублюдок… — Накахара прошипел сквозь зубы, сжав свободную руку в кулак и глухо стукнув ею по койке. — Бесишь меня! Дазай мужественно терпит, когда Накахара распрямил свою руку и несильно, но весьма ощутимо впечатал кулак в его живот. Шумно выдохнул, зажмурившись, и только перестал трогать чужой член, цепляя пальцами края шорт и боксеров и стягивая их ниже. В темноте палаты всё равно видно, как у Тюи даже кончики ушей покраснели, когда его рука, уперевшаяся Дазаю в живот, медленно скользнула вниз, цепляясь за край шорт, проникая под них и сжимая вялый член в ответ. Осаму как-то поднапрягся. — Тюя… — З-завали ебало. Прикосновения приятны. Они… необычны. От них горит лицо и крутятся узлы в животе. Никто другой раньше не касался Накахары, кроме него самого, никто другой раньше не смотрел на него без одежды, никто другой не пытался ему подрочить. У Дазая длинные тощие пальцы, он ведёт по стволу ладонью и касается головки, смазывая вязкие капли, и движения такие плавные, не дёрганые, будто с его членом сейчас не делают то же самое. Тюе, блять, стрёмно. Тюя никогда, блять, никому в своей жизни не дрочил, кроме себя. А тут как-то настолько спонтанно, что пиздец. В палате становится жарко. Простынь под ними смялась. Накахара убирает руку из-под головы, вытягивая её в сторону и хватаясь за край койки, сжимая пальцы и кусая губы. Агх, чёрт возьми, ёбанный Дазай! Будет ли, блять, стоять… Убедился? Убедился?! У Тюи лицо горит. Он опускает голову, практически касаясь подбородком своих ключиц, и старается вообще не думать о том, что вторая его рука надрачивает парню сверху. Движения синхронны. Чертовски… Охуенно. Мурашки ползут от копчика вверх. Чертовски охуенно и стыдно. Головка гладкая. Мокрая. Тёплая. Твёрдый член буквально упирается в его ягодицу. Сука. Осаму шумно выдохнул, когда Накахара чересчур сильно сжал пальцы. — Уже на ком-то т-тренировался до меня, да? — голос звучит несколько ниже обычного. — Я сейчас просто оторву его тебе, если продолжишь пиздеть, — у Рыжего в ответ получилось злобно протянуть это «р» в каждом слове, и Дазай предпочёл заткнуться. Сложно говорить, когда экстаз постепенно накатывает. Ноги сводит, но Осаму в своём амплуа должен чувствовать это минимум очень отдалённо. Буквально задыхаешься и перехватываешь дыхание. Господи, блять, хорошо. Накахара вскидывает голову, шумно сглатывая — кадык дёрнулся вниз и поднялся. Капелька пота блеснула на мышцах напряжённой шеи. Тюя не дрочил себе уже давно, в больнице вообще как-то не до этого было, и сейчас, когда чужая тёплая рука ласкает его, в голове творится чёрт-те что. Он сам не промах: Дазай шумно и сбивчиво дышит, приоткрыв рот и жмуря глаз, опустив голову, смотря, как тёплая ладонь Тюи резво ему надрачивает, то касаясь лобка, то нарочно сильно сжимая пальцы у головки. Тут прям как с головой в пасти льва — как бы прикольно, но хуй знает, поцарапают сейчас или оторвут. Лучше бы, конечно, отсосали… Осаму шумно сглатывает, опуская голову и закрывая глаза, чувствуя этот жар в животе и напряжение мышц ног. Душно — пиздец. У Тюи для его семнадцати размерчик в самый раз. Наверняка он бы сводил ноги сейчас и пытался поджать, но ноги по-прежнему бездвижны — Накахара только выдохнул сквозь зубы и низко проскулил, сведя брови «домиком», кончая Дазаю прямо на руку и сильно цепляясь пальцами за простынь на краю койки, прогнувшись в спине. От этих охуительных спазмов в низу живота перед глазами вспышки хуячат в такой темноте, и всё ради этих секунд оргазма. Рыжий, замерев, сжал руку на члене Осаму, и Дазай даже как-то не понял сразу, что кончает Тюе на бедро от того, что смотрит, как кончает сам Тюя. У Рыжего такие напряжённые руки… Хочется схватить за кисть и провести языком по выступающим вен- так, нет. Тюя опускает руку и убирает, смотря на испачканную спермой мокрую ладонь. Господи, что он сейчас только что сотворил со своей жизнью? Он просто лежит, даже не пытаясь вставать, наблюдая краем глаза, как Дазай немного отодвинулся и снова сел спиной к стене, пододвигая тощие ноги Тюи в сторону. Не, ну, неплохой конец вечера. Прям зашибенный. Только вот вытереть бы руку о что-нибудь, что не жалко. Ему в лицо прилетает упаковка влажных салфеток. Накахара лежит на локте нагнетающе молча, вытирая свои шорты на бёдрах от чужой спермы, выбрасывая грязную салфетку куда-то на пол, вытирая новой свою руку и живот и подтягивая трусы с шортами обратно. Его волосы растрепались, прядь спала на красное лицо, когда он на руках отодвигается. Видно, что хочет что-то сказать, а не знает, с чего начать. С чего начинают разговоры с парнем, с которым знаком не так давно и который только что добровольно тебе подрочил? Ну да, и которому ты подрочил тоже, но это так, мелочи. Пиздец. Пизде-ец. Дазай, вытирая ладонь и приводя себя в порядок, встряхнув головой, глянул в глаза с лёгкой улыбкой, будто ничего выходящего за грани разумного сейчас не было. — И каковы ощущения? Всё-всё чувствовал, да? — нет, это не улыбка, это довольная лыба типичного сукиного сына. Накахара злобно глядит исподлобья, как волчонок, едва не скалится, и вытягивает руку вперёд, указывая пальцем на соседнюю койку. — Ходить умеешь? Иди нахуй. — Ну ты и бука! — Осаму горестно вздыхает, поджав губы и смотря на Тюю грустными глазами. — Вот так? Поматросил и бросил, да? Разошлись, как в море корабли? Вот так, значит, ты обходишься со своими- — Пошёл. Нахуй. — Ла-адно, — Дазай выдыхает своё печальное «эх» и сползает с кровати на коляску, отъезжая к соседней постели и кое-как залезая на неё. Тьфу, без помощи Рыжего действительно как-то неуклюже получилось. Тюя уже накинул на себя одеяло, когда Осаму посмотрел на него, и взгляды их встретились: довольный карий и презрительный синий. — Рискнёшь повторить ночью — вышвырну в окно, — рычит Накахара, ложась на спину, после того как поправил поудобнее ноги. Ага, блять, поспишь тут после такого… — Тебе понравилось, не отрицай, — Тюя на это повернул голову к стене, сжимая пальцами одеяло на животе, словно представлял, будто под его руками шея Дазая. Осаму ложится на бок, подпирая ладонью голову: — Даже спокойной ночи не пожелаешь теперь? Приятных снов? — Нет. — Ну пожалуйста! — Пошёл нахуй. — Злюка. Они лежат в тишине с минуту. Вокруг тоже царит тишина, в коридоре темно, за окном небо окончательно потемнело. Накахара, пялясь в потолок и нервно перебирая пальцами под внимательным взглядом Осаму с соседней койки, наконец вздохнул и повернул к нему голову. Гневно смотрит, когда ему в ответ лишь мило улыбаются. Дазай не ожидает, что Тюя вдруг приложит средний палец к своим губам, целуя его и вытягивая руку, показывая Осаму и под взглядом удивлённых глаз отворачиваясь набок лицом к стене. Какой интересный… воздушный поцелуй. Дазай улёгся-таки нормально на спину, прикрыв ноги одеялом: — И я тебя, агрессивное оранжевое пятно.