Трудный Ребёнок (Problem Child)

— Что ты творишь? Ну, он пытался поставить этот стеллаж на место, очевидно. Тяжело дыша, Майки обернулся через плечо, собираясь озвучить свои мысли, когда вдруг огромные руки отвели его собственные от перевёрнутых полок, о которых шла речь. — Ты не- ты не должен этого делать. Ты ещё болеешь. Ты должен отдыхать. Майки уставился снизу вверх на своего высокого друга, прикусывая губы, вот-вот готовые разойтись в улыбке, пытаясь подавить невероятный всплеск облегчения, что переполнил его грудную клетку. Когда Кожеголовый наконец вернулся в мир сей, он вернулся не до конца. Его глаза стали снова похожими на человеческие, но всё же слегка потерянными и почти кроткими, когда Майки повёл его к дивану. Он просто молча сидел, пока Майки устраивал беспорядок в его аптечке, моргая, словно он ещё был под водой, в то время как его руки были практически мумифицированы с помощью антисептика и бинтов. Теперь же он тревожился и волновался, его глаза — ярко-зелёные, беспокойные, и он был так похож на Рафаэля, что Майки захотелось обнять его. Хотя, если честно, Майки в любом случае хотелось обнять его. Поэтому он отошёл, игнорируя поражённый взгляд Кожеголового, и уже врезался в него, словно имитируя чрезвычайно ласкового оранжевого осьминога. — Я так рад, что ты в порядке, — счастливо пробормотал он. Руки Кожеголового обвились — робко, осторожно — вокруг него, в свою очередь. — Я тебя не поранил? — тихо спросил его друг, и Майки откинул голову назад, чтобы посмотреть на него, придавая столько серьёзной искренности в свой голос, сколько возможно. — Ни капельки. Потребовалась минута, но у него вышло. Глаза Кожеголового закрылись в таком явном облегчении, что его тряхнуло. Затем он развернул Майки за плечи и повёл в сторону кухонного стола. Майки аккуратно расположили на одном из стульев, а Кожеголовый пошёл ставить чайник на плиту. Наблюдая за ним, он почувствовал, как вернулась тревога. Майки был занят уборкой разгромленной квартиры, но теперь он стал раздумывать. «А что это было?» Кожеголовый был… хорошим. Вполне воспитанный, тихий — он был очень хорошим парнем. Явно, в нём была недобрая черта, раз он без сомнений оставил Пурпурного Дракона в переулке с возможным сотрясением мозга, но он тогда помог Майки и Кошечке, так что это другое. То, что Майки лицезрел ранее… Многие люди имеют проблемы с гневом. Раньше, Раф становился откровенно жестоким из-за них, и даже Дон был склонен к периодическим вспышкам эмоций. Заменяя их семейное додзе, хорошая истерика была просто выход их эмоциям, метод его братьев чтобы выпустить ярость, недовольство или тревогу, которую они постоянно оставляли на потом и копили внутри. То, что Майки лицезрел ранее, не было проблемой с гневом. Может кому-нибудь так покажется, может Кожеголовый попробует доказать ему это, но Майки ни за что на это не купится, ведь он точно знал. И, конечно. Это не его дело. Очевидно, это что-то совершенно личное, и Майки подумал- ну, Кожеголовый знал его совсем недолго, чтобы доверять ему так же безоговорочно, как ему доверял Майки. И он понимает! Кожеголовый не должен ему никаких объяснений, нет-нет; каждый заслуживал немного личного пространства, у всех были свои секреты, и пока у него всё было хорошо, у Майки всё было хорошо. Но всё же… Наилучшее сравнение с тем ужасным выражением на лице Кожеголового, которое Майки когда-либо видел, это выражение на лице Леонардо в ту ночь, когда им пришлось пропустить похороны их отца. Не одно и то же, но всё же одинаково ужасно, и Майки не знал, что ему делать, осознавая, что его друг испытывает так много боли. — Микеланджело? Майки моргнул, отрывая взгляд от поверхности стола. Кожеголовый колебался на расстоянии вытянутой руки с дымящейся кружкой, ужасно неуверенный в своей собственной кухне. Майки улыбнулся и сел прямее. — Это мне? — Эм- да. Это чай из тысячелистника. Должно помочь с твоей температурой, — Майки принял кружку и смотрел, как его друг обошёл стол, садясь рядом с ним. Когда он садился, Кожеголовый замялся на минутку, после чего выпалил, — Я напал на тебя. Я помню. — Ты всего лишь схватил меня, чел, — пожал плечами Майки. Он быстро отхлебнул от своего чая и скорчился, ведь он был горький, но терпимый по сравнению с Дониным кофе, — Ну, то есть, может и будут синяки завтра, но раньше я приходил с тренировок по футболу с болячками похуже. Всё круто. — Но ты был напуган. Наконец, Майки позволил себе нахмуриться и поставил кружку на стол. — Я не боюсь тебя, Кожеголовый. И раньше не боялся. Тебе было плохо, и я не знал, как помочь. Вот что меня напугало, — Майки отвёл взгляд вниз на мгновение, после чего снова поднял глаза, — Я всё ещё хочу помочь. То есть- ты не обязан объясняться. Или говорить, что это было. Или ещё что-то. Просто… я хочу, чтобы ты знал, что можешь на меня рассчитывать. И я хочу знать, что мне делать, если всё снова станет плохо. Но только если ты хочешь. Долгое время Кожеголовый молчал. Он просто сидел, с чрезмерно странным видом, и Майки даже не поёжился под этим взглядом. Наконец, его друг сказал: — Почему ты меня так зовёшь? Моргнув на внезапную смену темы, Майки быстро переключился: — Ээ, ты про «Кожеголовый»? Ну, нужно же мне тебя как-то звать, не то чтобы ты мне представился. — Справедливо, — слегка улыбаясь ответил Кожеголовый, — Но почему именно так? — Потому что… ты носишь всё кожаное, — неуверенно сказал Майки. Когда Кожеголовый вскинул бровь, он вспыхнул и снова схватил кружку с чаем, — Ты немного похож аллигатора. Стой… Тебе не нравится прозвище? Поэтому ты спросил? Чел, почему ты раньше ничего не сказал? Качая головой, Кожеголовый отодвинул свой стул от стола и повернулся лицом к Майки. — Дай я кое-что тебе покажу. Прическа Кожеголового была наполовину бритой; левая сторона его головы была выбрита где-то на два с половиной сантиметра в длину, в то время как правая сторона была полностью скрыта густыми, тёмно-серыми волосами, что доходили почти до плеча и чуть закрывали его правый глаз. Было похоже на боковой ирокез, вся причёска аккуратно направлена вправо, и Майки думал, что она офигенная. Он даже говорил Кожеголовому, что она «максимально крутая», что было встречено лёгкой усмешкой. Теперь же, Майки с любопытством наблюдал, как Кожеголовый собирает свои волосы в высокий хвост, обнажая правую часть своего скальпа. Ту часть скальпа, которая, как оказалось, была покрыта мягкими, розовыми, давно зажившими шрамами. Шрамы от ожогов. Майки слишком громко поставил кружку на стол. Его шокированный взгляд со шрамов Кожеголового перешёл на его глаза, и вот он уже пытался сморгнуть слёзы. — Ты меня ненавидишь? — Конечно, нет. — Я дал тебе худшее прозвище. — Потому что я похож на аллигатора, — мягко сказал его друг, и Майки утёр лицо рукавом. Обратно распуская волосы, Кожеголовый добавил, — Микеланджело, я показал тебе не для того, чтобы ты заплакал. Я показал тебе, потому что… ну, это первая часть моей историей. Если ты ещё хочешь её услышать. — Хочу, — сказал Майки, яростно кивая, — Хочу. Я хочу услышать всё. А ещё обнимашку. Со вздохом, который наверняка должен был выйти многострадальным, но в итоге вышел тёплым, Кожеголовый сказал: — Иди сюда. И чай возьми. Майки бросился в его руки, оставив чай. Кого волнует этот жар?