Отсутствие

      Милые большие глазки разглядывали новое утро, новый день. Они радуются тому, что этот мальчик живёт, что каждый раз перед тем, как заснуть, он целует свою маму в щеку, при этом лишь по-доброму улыбаясь и зная, что завтра они тоже встретятся; что будут всегда вместе. Но это совсем не так...

— С Днём рождения!!! — радостно завопил мальчик, протягивая руки к тонкой и хрупкой шее.

      Он, кажется, никогда не мог так радоваться, как в её дни рождения, ведь в этот день родилась его мама, появилась на этот свет... А спустя какое-то время появился и он сам. Эта женщина, каждый день усердно стараясь, вырастила превосходного мальчишку, который порой мог совершить глупость, порой, нахулиганить, но она всегда простит, конечно, будет немного, только совсем немного упрекать за совершенную подлость, но всё же когда-нибудь простит и лишь погладит по каштановым мягким волосам... К сожалению, сегодня этот мальчик не сможет поздравить свою мать...

— Боже мой! — с радостными глазами говорила она, нежно целуя сына в макушку, но после услышала ещё один тихий голосок, какой тоже издавался из недалёкой комнаты. — Спасибо, мои родные...

— Это тебе, мама! — кажется, этот милый и славный голосочек принадлежал маленькой девчушке, видимо, его сестре, которая также радостно подбежала к невысокой женщине, после чего начала прыгать на носочках, тряся в маленьких ладонях небольшую коробочку.

      Каждый день они со счастливыми лицами просыпались, заглядывая в окно, дабы просто убедиться в том, что это новый день, - и у всех всё хорошо... Бывало, в драку бежали на кухню, дабы наконец положить себе в рот только что испечённые блинчики матери, а где-то в дверях только появлялся отец, который, наверное, только вернулся с ночной смены.

— А это тебе от меня, — она слышит тихий, но такой родной шёпот возле своего виска, что заставляет улыбку наползти на её уставшее бледноватое лицо. Руки тихо ложатся на хрупкие плечи, нежно поглаживая. — Надеюсь, понравится...

— Спасибо, любимый, — она точно также отвечает шёпотом на шёпот. Это, видимо, у них была такая игра либо какая-то маленькая, но важная особенность, - и это магия...

      Он каждый раз мог появляться дома только под вечер, а иногда вообще под утро, ведь такая работа, и она сложная... Но ему нужно обеспечивать свою семью и сделать всё, чтобы в будущем его дети выросли, выучились и стали бы жить в более лучших условиях, нежели они сейчас... Ведь единственные, кто так искренне будет желать нам добра больше, чем себе жизни, - наши родители... И, к сожалению, они будут с нами не всегда...

— МАМА!!! — кричит... Сейчас этот тоненький голосок далеко не мило разговаривает, далеко не радостно вопит, поздравляя свою маму с днём рождения, ведь девочка плачет...

      Уже не было слышно всего, что могло происходить сзади неё; что могло ещё случиться. Она смотрит со стеклянными заплаканными глазками только на то, как неподвижно и в неестественной позе замерли её родители: глаза не шевелятся, в них нет жизненных признаков, их грудь уже не подымается, дабы впустить в лёгкие кислород и продолжить жить, кожа уже не такая, какая была прежде, ведь она стала совсем тусклой, практически белой. У них детство закончилось именно с её тридцатьпятого дня рождения...

— МАМА, ПРОСНИСЬ!!! — у неё истерика, она не контролирует себя, начинает захлёбываться собственными слезами, хотя ей всего лишь шесть лет. Она больше не сможет нормально заснуть, ведь слишком маленькая, чтобы видеть такой ужастик перед сном... — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИ!!!

Но её мама не услышит свою родную дочурку, своего сына, что в это время сидел в небольшом углу из груды камней и смеялся. Смех его был неровным, иногда он даже сбивал дыхание ребёнка, а по подбородку скатывались слёзы в перемешку со слюной из вечно открытого рта, из которого не издавалось крика. Он уже болен...

— М-мамочка, п-папочк-ка... — её хриплый шепот уже никто не услышит, ведь повсюду раздаются взрывы, из-за которых вскоре и в её ушках раздаётся противный и длительное время непрекращающийся звон. Тонкая рука матери глухо падает на сухую землю, слегка вздымая пыль от мелких обломков вверх.       Её мама уже не погладит маленькую девчушку по слегка растрёпанным волосам...

      И она продолжает плакать, но теперь уже со слегка расширенными глазами наблюдая за тем, как её брат смеётся, и она не сможет остановить его...

Уже поздно...

      Да, пройдёт некоторое время, но совсем ничего не изменится, ведь их уже не вернёшь. Уже больше никогда... Да, дети успокоятся, перестанут в истерике наблюдать за тем, во что превращается их раньше прекрасный городок, но их представление об этом мире, их мысли уже не будут такими радостными, когда они будут наблюдать за, наверное, восхитительным видом из окна...       Может, мы часто ошибаемся, когда судим таких людей, видя то, какими злыми и холодными к этому миру они стали, ведь мы совершенно не знаем, отчего это всё, почему всё именно так оборачивается. Не стоит судить людей, совершенно не узнав о них и малейшей детали...       Старший её брат больше не смеётся, сидя в уголке, он старается выжить и обеспечить свою сестру. Он ходит в магазин только поздним вечером, практически ночью, потому что его маленькая родная сестричка боится оставаться одна в доме... — Что такой смелый мальчуган делает здесь в позднее время суток, мм? — он слышит за своей спиной наглый и явно уверенный в себе голос неизвестного парня, который в ту же секунду обошёл ребёнка стороной, разворачиваясь к нему лицом. — Такого многие здесь не любят... — А почему не любят? — он слегка нахмуривает брови, совершенно забыв о частых наставлениях отца и матери о том, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми... "Извини, мам, но я уже не исправлюсь..."       Выглядел он довольно богато: модная куртка, о каких мальчик слышал только в рекламе по старому телевизору, даже с шипами в некоторых местах, что выглядело немного устрашающе, хотя ни одна черта тускловатого лица не вздрогнула от впечатляющего вида довольно высокого парня, кажется, под этой чёрной курткой виднелся тёмный, фиолетовый цвет тонкой худи... — Хф... Потому что с мелкими гораздо сложнее договориться... — он по-прежнему остаётся непоколебимым, слушая этот, как ему показалось, пресный голос, полный по большей части язвительности. — Интересно, а с тобой можно? — Что "можно"? — явно заинтересованно спрашивает совсем юный парниша лет всего десяти. Он ещё не до конца знает все пороки этой жизни, ещё совсем не видел, что происходит ночью, когда они с сестрой закрывают глаза в мягкой постели.       Но в ответ он лишь почувствовал, как в его ладонь проникает некая шуршащая вещь, но после, хорошенько её рассмотрев, достаёт содержимое. — Что это? — такой наивный и ещё совсем ничего не понимающий, он, уставив удивлённый взгляд на парня, немного протягивает руку с пакетиком вперёд. Бедный... юный мальчишка... — Сладости... — проговорил тот, положив руку на плечо малолетке. Его губы растягиваются в ухмылении, но после он лишь потягивает шею, слегка запрокидывая голову назад. — Думаю, тебе сейчас нужнее.       И он закидывает этот проклятый прозрачный пакет себе в карман, что находился в слегка разорванном состоянии, ведь ни он, ни сестра не умеют шить. Их мама ещё не научила своих детей такой, может быть, важной детали... Он не подозревает, просто кивает головой и продолжает свой путь в магазин. — Тебе ничего не продадут. Давай лучше я, — пожалуйста, не слушай его, не вслушивайся и не доверяй. Это ловушка...       Но он так легко отдаёт единственный кошелёк, который совсем недавно нашёл в старой сумке матери. И отдаёт совершенно не известному человеку, поверив в такую лживую заботу...       Всё шло по такой пизде, что он уже даже не знал, что ему делать, как поступать. Ведь у него осталась только сестра... И он решил всё же попробовать это мимолётное наслаждение. А после он сам пожалел... — Эй, проснись! — уже кричал пацан, дергая девчушку за плечо, но та неподвижно лежала на кровати их родителей. Видимо, он также предложил ей эти сладости...       И только после того, как он сам приземлился рядом со своей сестрой, замирая в неестественной позе, увидел белесую жидкость, которая вместе с накопившейся пеной стекала по влажным и слегка подергивавшимся губкам... Так сильно проклял себя перед смертью...

Мне плохо, по-прежнему плохо здесь, на земле... А у них есть крылья, я уверен. Они могут летать, ведь они...

Маленькие ангелочки...

— Нн-ААА!!! — в этой маленькой комнате совсем никто не слышит крика, исходящего из уст бедного паренька с пепельными волосами.       Совсем никто не слышит того, как он страдает, видя во снах такие кошмары. И совсем никто ему не поможет. Да, наверное, никто...       Тонкие бледным пальцы рук резко сгибаются, практически разорвав ткань простыни, спина как-то рефлекторно выгибается, голова же запрокидывается назад. И он не может проснуться, отойти от этого плохого сна и хотя бы отдышаться, ведь ему так плохо...       Когда это закончится? Когда он проснётся? Даже то, что по этой комнате так давно витает никотин, от которого просто тошнит, никак не будит паренька. Даже это не помогает... Просто как бы... Как бы он не остался в своём сне на совсем... Нет, такого точно не будет, глупость...       Вот, он широко распахивает чёрные глаза, резко принимая сидячую позу на его кровати, ведь тот парень с момента его появления начал спать только на полу... Почему сейчас его нет рядом? Наверное, ушёл на тренировку, предварительно закрыв дверь на замок. Вот гад... — Торд? — подаёт слегка хрипловатый голос юноша, продолжая восстанавливать сбившееся дыхание. Но его нет. — То-орд?!       Он так резко и неожиданно для самого себя начинает бегать глазами по небольшого размера квартире, пытаясь всё же отыскать, наверное, сейчас важного человека. Почему именно сейчас? Наверное, ему просто страшно...       И худощавые ноги потихоньку касаются носочками холодного паркета, он пытается всё-таки найти его, хотя квартира полностью пустует, за исключением самого гитариста. Странно, но парень одержим, ведь сейчас ему нужен всего лишь разговор. Не нужны никакие объятия и лишние прикосновения, нужен простой разговор...       В этой давящей тишине алкоголик пытался услышать хотя бы шорох, свидетельствующий о том, что в доме есть ещё кто-то; что он не один, ведь так не хочется вновь оставаться одному. Он продолжает вдыхать этот противный, но почему-то уже не такой давящий запах табака. Пожалуйста, вернись ко мне...       И вот, Томас слышит, слышит этот звук постукивания ключей о дверную скважину, что свидетельствовало о том, что в дом сейчас войдут. Он бросился к этой двери, словно за ней находилась последняя доза кислорода. Почему? Почему он так рвётся к этому человеку, у которого на голове рожки из волос? На такой совсем поздно всплывший в голове вопрос алкоголик не знал ответа, он лишь застыл... Застыл именно тогда, когда в проёме двери показался Ларссон. Это был он, но... Одна его рука облокачивалась на шею такому знакомому человеку. Кажется, он называл себя Эддом Гоулдом... — Ч-что с ним?!! — слишком громко проговорил британец, попутно включая свет в комнате. Отчего он так волнуется об этом наглом курильщике? Но мысли были далеко не об этом. — Я видел, как он шёл после тренировки практически в расстёгнутой лёгкой худи, а после упал на асфальт, — ответил обладатель карих глаз, занося коммуниста в дом, не сняв обуви, ведь было не до этого. — На улице ливень, плюс сейчас далеко не лето, а весна! "Разве весной можно заболеть?" — единственное, что мелькнуло в голове у черноглазого, но особого внимание такому Риджуэлл не уделил. Сейчас объектом его мыслей был, видимо, подхвативший простуду норвежец.

Видимо, и Торд тоже может заболеть, хотя по его виду такое и не скажешь...

— Спасибо тебе, Эдд... — тихо проговорил Томас, отворачивая голову к окну. Они мирно сидели за столом, а Ларссон уже благополучно лежал на кровати, накрытый по горло тёплым одеялом. Невыносимо трудно было проговорить эти слова благодарности, тем более если это было связано с сероглазым. Но всё же гитарист, почему-то, стал более спокойным. — Всегда рад помочь, — с веселым лицом ответил Гоулд, а после всунул Риджуэлл небольшую бумажку какими-то записями. — Это инструкция по применению лекарств. Когда Торд проснётся, то выполни всё, что здесь написано строго по порядку! — Угу... — кивнул головой невысокого роста парень, снова направив взгляд в его комнату. — Может, пройдём в зал? — Ни на минуту его оставить не можешь? — его уголки губ весело приподнялись, не сползая с лица, ведь сейчас Гоулду представилась возможность посмотреть на еле заметный румянец, что пребывал на холодном лице пепельно-волосого. — Вовсе нет... — тихо ответил гитарист, проходя в комнату и оставив на столе кружку уже холодного чая, к которой даже не прикоснулся.       Он ведь и вправду не знал, почему так заволновался, когда просто не обнаружил рогатого рядом. Раньше при обычной мысли о том, что Риджуэлл хотя бы вспомнил курильщика, хотелось покрыть его всевозможными и невозможными матами, нахмурить брови и уйти, но от кого?..       Сейчас же алкоголик приземляет колени на пол, наблюдая за тем, как в большой ладони успела появиться сигарета. — Вот сволочь, — прошептал черноглазый, наблюдая за тем, как этот окурок потихоньку свисает с его слегка жестковатых пальцев, угрожая падением на неподалёку лежащую ткань, которая тотчас воспламенилась бы, а после перешла бы на рядом находившуюся тюль. Он совсем не видит границ. — Болеет, а продолжает курить. И когда ты успел стащить сигарету?       Но юноша вовсе не ругается, не покрывает матом Ларссона, ведь знает, что тот болен, и нужно ему помочь.       И так медленно, словно боясь что-то нарушить, музыкант тянет эти тонкие пальцы к его, кажется, таким мягким волосам карамельного цвета. Так интересно и так опасно... Но его прерывает только что вошедший в комнату Гоулд, который совсем недавно допил предложенный Томасом чай.       И напрягало именно то, что он остановился, почему-то задумавшись над картиной, что предстаёт у него перед глазами. — Он тебе нравится, да? — такой резкий, прямой и совсем неожиданный вопрос поставил алкоголика в ступор, запрещая любой отдельной части тела пошевельнуться. Даже глаза замерли на мирно спящем выражении лица коммуниста. — Ч-что ты такое говоришь, Эдд?! — начал возмущаться гитарист, стараясь не шуметь в комнате, но глаза всё же переместились на ту самую сигарету, что совсем скоро вот-вот должна была выпасть из его руки. Наверное, может случиться пожар, верно?       Медленно и тихо, кареглазый подошёл к обладателю синей худи, тоже приседая на корточки возле кровати. Его добрый голос просто заставлял ему довериться, но этому всё ещё мешал непоколебимый характер. Просто не хотелось даже самому признавать какие-то несуществующие чувства. Нет, это не для Риджуэлла... — Я ведь видел, как ты смотрел на него там, на кладбище, — осторожно шептал Гоулд, стараясь не спугнуть паренька, но его уже ничего не испугает, наверное... — Скажи, ты чувствуешь к нему что-то?       И язык, блять, просто не поворачивался нагрубить, послать куда подальше этого человека, ведь если бы не он, Торд где-нибудь на той улице и сдох бы. Куда делось и скотство Томаса?.. — Я не знаю... — он соврал, а эти хрупкие и холодные пальцы на последней секунде схватили этот окурок, что почти выпал из его тёплых больших ладоней. Зачем он это сделал?.. — Вот как... — немного грустно произнёс Эдд, но к чему это было, гитарист так и не понял. — Получается, ты никогда не был в отношениях? — Что такое "отношения"? — со слегка нахмуренными бровями спросил алкоголик, ведь таких понятий он явно и не слышал даже. Что такое эти "отношения"? Что с ними делают и как себя в них надо вести? Это всё могло просто ежесекундно проламывать нервные отростки мозга, вскоре окончательно выбешивая. — Хе... Теперь всё понятно... — он по-доброму ухмыльнулся, после чего немного потрепал черноглазого по голове. — Мне уже идти нужно, так что... — Ага...       Единственное, что услышал алкоголик, так это то, как практически бесшумно закрывается дверь, оставляя черноглазого абсолютно наедине с больным.

Сложно, наверное, не знать...

      И больше не было разговоров, в которых так нуждался гитарист, даже если этот разговор был не между ним и Ларссоном, но это не так точно... Ведь вскоре проснулся и он...       В его квартире было тихо, ни одного шороха... Но Риджуэлл даже не мог и подозревать, что его больной вот так тихо подкрадывается сзади. Даже жалко, наверное, этого паренька...       Он стоял у плиты, вновь подогревая чайник, а в бледноватых руках виднелась всё та же бумажка с инструкциями по лекарствам. Интересно, почему у Торда вовсе не было такой? И он подошёл так тихо, словно угрожая одним своим видом, после чего, возможно, по телу разнёсся бы неопределимый холод, сообщающий о том, что ситуация вряд ли закончится хорошо, так что нужно бежать, но поздно... — Ты хорошо сегодня спал? — резкий горячий шёпот у уха Риджуэлл заставляет моментально вздрогнуть, обматерив, наверное, весь мир в том, что этот курильщик всё же выжил. В голове поселилась какая-то опасная мысль, которую так не хотелось озвучивать, отчего по губам прошлась секундная дрожь, руки также последовали за капиллярами под тонкой кожей.       И совсем не проконтролировав ситуацию, Риджуэлл вовсе не заметил, как же быстро его горячие ладони были расставлены перед его локтями, что лишь немного прикасались к кухонной гарнитуре. Они слегка, лишь слегка коснулись его бледноватых рук, а на них уже появились некие покраснения. — Ты нахрена встал, долбан?!! — подал наконец раздраженный голос британец, после чего юноша захотел развернуться к курильщику, но этого ему не позволило сделать припадающее к его худощавой спине рельефное тело, окончательно поставив пепельно-волосого в тупик. — Ч-что ты, блять, делаешь?!! — Я не такой слабый, как ты мог подумать, Том, — вновь прошептал на ухо Ларссон, отчего почувствовал легкое подрагивание на спине Риджуэлла, после чего лишь ухмыльнулся. — Это ты что делаешь? Зачем обманываешь доброго человека? — Никого я не обманывал... Блять, может уже отцепишься от меня, То... — вот почему? Почему гитарист только и может, что показывать свой характер, но так редко показывает свои искренние чувства. Но внезапно, юноша чувствует, как эти, кажется, вовсе ничуть не ослабевшие руки сковываются на его животе, проскальзывая по талии через тонкую ткань. — Перестань убегать от вопросов, Томми... — снова эти ухмылки, полные явной уверенности в себе, что просто иногда поражает гитариста, иногда выводит из себя своим превосходством. Но сейчас норвежец вряд ли как-то издевался над черноглазым, хотя бы он был искренен. — Лучше ответь на его вопрос... — Прекрати, Ларссон!!! — возмущался младший, пытаясь хотя бы спиной оттолкнуть нависающего над ним коммуниста, но лишь упёрся затылком в отчётливо выделяющиеся ключицы. — Ты бредишь!!! — Вовсе нет, — вот, он резко развернул к себе алкоголика, предварительно схватив за локоть, но не сильно. Кажется, младший даже боли не испытал.       И снова эта, кажется, совсем не давняя, но всё также интересная картина: слегка приоткрытые губы, смещённые вверх брови и... Румянец... Такой милый и чистый румянец, изображающий точную, абсолютную искренность, что не могло не обрадовать Ларссона, после чего он приподнял края губ, задевая давно не чистый пластырь на щеке.       И это, кажется, ещё больше усугубило положение пепельно-волосого, ведь лишь от такой только что проявленной эмоции со стороны норвежца, музыкант замялся... Стал немного ёрзать плечами, чувствуя, как коммунист продолжает буквально вжимать его в этот кухонный стол, совсем разрушая надежды на выход. Таков уж был этот курильщик, что невероятно сильно... Выбешивало... — Что ты... — рука, такая тёплая, отчего могло возникнуть новое покраснение на коже, прикасается к этой совсем не чистой и слегка пыльной худи. И он блеснул своими серебристыми глазами, что словно пустило пулю в мозг, а голос сделался совсем серьёзным, даже строгим — ...чувствуешь вот здесь? — и он положил ладонь на место, где обычно находится сердце... — Т-там... — он снова замялся, не может ответить. Но и такая простая деталь стала бы для Риджуэлла позором, ведь он целиком и полностью бы признал, что здесь Торд победил, а это явно не в его характере.       Это молчание, нагнетающая тишина просто сдавливали мозг, заставляя глаза расширяться и бегать по комнате всё больше. Наверное, к сожалению для Томаса, курильщик видел абсолютно всё. — Не хочешь мне отвечать?.. — но вот единственное действие заставило гитариста спуститься, перестать так много думать, а просто пребывать в неком шоке - это то, что теплые, которые кажутся такими горячими, ладони коммуниста потихоньку пробираются под свисающие на запястья рукава, постепенно задирая их. — П-перестань! — он снова хмурит брови, но уже чувствует, как по всей области лица равномерно распределяется большое количество крови, заставляя кожу молниеносно и отчетливо покраснеть. Маленькие руки одергивают его ладони, а после ложатся на его грудь, стараясь всё же оттолкнуть этого нахала. — Ответь мне, и я перестану... — вот, Риджуэлл чувствует, что горячее дыхание останавливается совсем рядом с шеей, отчего, кстати, и начинает постепенно рождаться опасная мысль в голове.       Но, наверное, к большому несчастью, а вскоре и к мурашкам на спине у самого Ларссона вызывает то, что свободная рука тихо скользнула к ножам...       Этот некий страх начал отбивать сильный ритм на висках, а сердце было готово проломать рёбра, правда, Ларссон не понимал, почему, когда он так спокоен внешне, внутри всё колышется. Хотелось бить его по рукам, отбросить этот нож в сторону и хорошо накричать на этого алкоголика, ведь, кажется, совсем недавно он сам был под наркотиками, от большой дозы которых обычный человек просто умирает за считанные секунды. На Томаса же это практически не повлияло, за исключением его тогдашнего неуравновешенного состояния на крыше. — Ты хочешь знать, что я чувствую, — и сейчас всё ещё красное, но уже более бесчувственное лицо приподнимается на курильщика, полностью захватывая его разум. Это был безумный поступок, слишком безумный. Неужели Риджуэлл прост возьмет и всё-таки воткнёт это остриё в сердце коммуниста, так и не ответив на его вопрос? Но и такое предположение оказалось неверным, ведь... Следующий удар с ножом был направлен на его грудину, правда, немного левее. — Т-ТОМ!!! — внезапно крикнул норвежец, но следующие действия алкоголика просто снесли бы крышу даже Ларссону. Ведь сейчас он услышал, как пронзительно, но в какой-то части глухо металлическое остриё вонзается ровно в место за левым лёгким. Там должно было быть сердце... — Ч-что ты де...       И сейчас из них двоих жертвой почувствовал себя именно норвежец, ведь его руки по-прежнему находились на кухонном столе, полностью закрывая Тому выход, а серебристые глаза... были направлены на торчащий между рёбер нож. Из этой области совсем не лилась кровь, нет... Её просто не было... — Я отвечу тебе, Ларссон... — продолжал говорить гитарист, но уже более хриплым голосом. Видимо, он всё-таки чувствует боль. — И отвечу честно...       Эти секунды растягивались на несколько часов, и, казалось, что обладатель вечно торчащих вверх рожек так и не узнает, почему Риджуэлл находится в таком спокойном состоянии, когда у него в груди нож... — Вот здесь... — он тихо и медленно начал вытаскивать остриё, оставляя после него лишь противный звук разрывания плоти. — Я не чувствую совершенно ничего...       И вот тогда та самая пуля прошла и через мозг коммуниста, точно давая понять, что он либо сошел с ума, либо Томас бессмертный, но ни один из вариантов никак не могли дать ответ на столь важный для него вопрос.       И сколько бы норвежец ни старался, он не сможет понять до конца всё это волшебство, ведь сейчас ему плохо... Плохо просто оттого, что он узнал такую, кажется, маленькую, но такую важную особенность, которая вскоре перевернула ему весь мир... И больше никто об этой маленькой особенности и не узнает, ведь видит только Ларссон и видит отчётливо, что...

У него нет сердца...