Отсутствие

      Стёкла больше не выдерживают такого напора, после чего по комнате раздаётся шум треска. Его осколки разлетаются в разные углы, угрожая мелкими царапинами на коже, но ему, кажется, плевать на то, во что может превратиться его покров, ведь не до этого; не до такой мелочи… — Почему же ты прячешься? Иди и убирай за собой!!! — разносится грозный и охрипший голос где-то за дверью. На чёрном паркете виднелись маленькие кристаллики, но кроме них были ещё достаточно больших размеров осколки. Видимо, мальчик, что сейчас прятался в шкафу, совершил небольшую оплошность, совсем не нарочно уронив какую-то прозрачную кружку.       Да, он не хотел делать этого, но и показываться матери на глаза после такого не следовало бы. Просто у него очень строгая мама… Просто она не в себе… И ведь нередко бывает, когда мы встречаем детей из неблагополучных семей, но здесь… Здесь совсем другой случай, ведь такому русоволосому мальчику… …выпал печальный жребий. — Иди сюда! Я не буду к тебе и пальцем прикасаться!!! — она кричит, она в истерике. И эта женщина в таком лёгком светло-лазурном платьице уже не прочтёт этому мальчику сказку на ночь… — Я сказала ПОДОЙДИ КО МНЕ!!!       И медленно, дрожащие руки приоткрывают дверцу шкафа, который, казалось, спустя одно лишнее движение развалится и перестанет укрывать от ежедневных побоев и издевательств; перестанет быть этому мальчугану «домиком»… В его проём высовываются эти вечно торчащие вверх рожки, которые сероглазый никогда не зачёсывал как-то по-особенному, ведь они были такими всегда, абсолютно всегда. За ними следует лишь чуть-чуть бледноватое личико, но это явление вызывалось страхом, ведь он прекрасно знал, что с ним сделает мать, но, почему-то, всё же выходит к ней, ожидая наказания. — Это ты разбил посуду?! — её худые руки с выпиравшими костяшками придерживались рядом стоящего комода, с которого, кстати, и упала стекляшка, ведь она совершенно не может нормально стоять на ногах, ведь… — Я СПРАШИВАЮ ТЕБЯ, ТАК ЧТО ОТВЕЧАЙ!!! — Да… — губы слегка дёрнулись, вследствие того что ему было далеко не бездумно произносить это короткое «Да». Ему тяжело отвечать на такие простые, но пугающие вопросы, хотя его до сих пор слегка бледно лицо оставалось непоколебимым, ведь он вовсе не хочет показывать это; не хочет показывать свой страх… — Смотри в глаза, когда говоришь!!! — и она совсем не контролирует свои действия, ведь даже то, что она резко схватила сына за горло этими самыми слегка дрожащими руками, было для неё какой-то лишь ненужной информацией. Эта женщина никак не поймёт и не возьмёт в толк, что творит с собой и с сыном…       Он барахтается, старается расцепить эти тонкие, но, на удивление, ещё сильные руки и вырваться, чтобы снова дышать… А она не отпускает, сжимает пальцы на его горле ещё сильнее, кое в каких местах медленно протыкая кожу ногтями, отчего начинает идти кровь. И даже на это плевать… — М-МА-МА!!! — произносит совсем осипшим голосом русоволосый, и это никак не помогает. Он совсем не может достучаться до своей матери о том, чтобы не убивала…       И вот, она чувствует, как в стопу вонзился достаточно острый осколок, который спустя несколько секунд полностью протыкает ногу, застывая в таком положении надолго… Наверное, эта маленькая, но такая в те секунды важная деталь прозрачной посуды помогла сбежать, выкарабкаться из этих пропитанных ненавистью, таких родных рук. Она не хочет отпускать, ведь единственная её цель — придушить; оставить без кислорода в лёгких и бросить рядом с этой посудой; уйти, шоркая раненой ногой по кристалликам и унося их за собой. — Иди сюда, гадёныш!!! — её колени глухо приземляются на этот чёрного цвета паркет, который отец постелил в их доме очень давно. Где он сейчас? Почему не может остановить свою жену, которая лишает сына жизни? — ТОРД!!! Всё просто — его уже тоже нет в живых… — Ты же не оставишь свою мамочку в беде?! — она до сих пор заполняет эту маленькую комнату хриплым визгом, оттого что ей больно, а во всём виноваты сладости… — ТЫ ВЕДЬ НЕ ПОСТУПИШЬ ТАК, МЕЛКАЯ СУКА?!       Не так давно он начал наблюдать такие сцены дома, поэтому и начал прятаться в тот шкаф, но даже такое помещение не всегда его спасало. Его мать, разум которой был полностью захвачен наркотиками, устраивала в доме скандалы практически из-за всего, даже если это была простая разбитая посуда или пересоленный суп. Она избивала…       Но даже на всём этом стрессе и остальных переживаниях, которые вряд ли хорошо скажутся на мальчике, когда он подрастет, он не брал в рот эти капсулы и порошки… Ведь он прекрасно знал, как они на него влияют…       И она никогда не расскажет, по какой причине скончался её муж, который единственный мог бы защитить маленького Торда от разбушевавшейся матери, нет… Но иногда будет сама вспоминать его, сидя за столом и пробуя только что приготовленный сыном ужин. Он не может её оставить, ведь это его мама, пусть и наркоманка, но он не может… И никогда бы не смог, если бы не её выбор…       Этот мальчик до сих пор стоит в проёме двери, через которую мог бы сбежать из той квартиры за считанные секунды, но его серебристые глаза со всей странной безмятежностью наблюдают… И наблюдают, к сожалению, за тем, как и из её сухих потрескавшихся губ начала вытекать белая полупрозрачная жидкость, руки её уже так не дрожали от желания получить очередную дозу, уже так не дрожала она… Она уже не сможет читать этому русоволосому мальчугану сказку на ночь…

***

      Резко, металлического цвета глаза распахнулись, но грудь по-прежнему ровно вздымалась вверх и также опускалась, возвращаясь в первичное положение. Он чувствовал, как по лбу скатывается неприятный холодный пот, что заставлял чёлку прилипать к коже, но сейчас это его не особо волновало.       Медленно, парень принял сидячую позу и только спустя несколько секунд до него дошло — он лежит в своей кровати. Не было никаких истерических криков, не было сбившегося дыхания, нет. Он просто проснулся от давно грызущего душу сна.       Пальцы начали разглаживать простыню, находя в этом некое успокоительное, хотя по его виду и язык не повернётся, чтобы сказать об этом норвежце что-то большее, чем «неспокойный». Он оглянулся: обычная комната, обычные привычного цвета стены, тот же паркет, но кое-чего всё же не хватало… — Том? — подал немного охрипший голос Ларссон, но после того, как проглотил накопившуюся мокроту, смог более уверенно спросить, хотя нет… Он крикнул: — Том, ты здесь?! — Не ори, коммуняка! — в ту же секунду в небольшой комнате появился алкоголик, что уже точно заставило успокоится сероглазого. В руках, покрытых давно затянувшимися порезами, находился небольшой поднос с некими тарелками, пар от которых мгновенно пропадал, но запах всё же заставлял немного приободриться. — Никуда я не ушёл, не волнуйся…       Но именно эти же секунды заставляли разум упорно работать, чтобы всё-таки определить ту причину, по которой этот гитарист всё ещё не сбежал из его дома. Но курильщик остался непоколебимым, не стал спрашивать, потому что его больше заняло удивление и ступор. Да чтобы Риджуэлл и остался… — Спасибо, Том, — обладатель торчащих вверх рожек помог поставить на свои ноги поднос, после чего принялся вдыхать запах только что сваренного супа. Он не нёс в себе ничего особенного, никаких приправ либо других «ароматизаторов». Да и Риджуэлл, видимо, не особо старался, чтобы приготовить что-то повкуснее.       Но ответа не последовало, что очень удивило норвежца. Обычный Томас уже успел бы тысячу раз обматерить Торда просто за то, что из-за своей внезапной болезни заставляет черноглазого готовить для него и лечить в конце концов. Но сейчас британец вовсе не разговаривал, даже не подавал виду на то, чтобы приоткрыть губы и сказать простое «Пошёл нахуй, Ларссон».       Мгновенно, гитарист скрылся за дверью в кухню, оставляя бывшего красноармейца совсем одного. Он бы очень хотел узнать, отчего гитарист ведёт себя так, почему даже не разговаривает с ним, но, решив оставить этот вопрос на потом, он принялся наполнять свой уже во всю бушующий от пустоты желудок совсем недавно приготовленным бульоном.       Но даже завтрак не помог Ларссону отвлечься от мыслей, и он, забыв вытащить ложку изо рта, уставил взгляд в окно, наблюдая за тем, что солнце уже давно взошло. Видимо, вчера он отключился, ведь почти ничего не помнит… Наверное, что-то важное…       Но вновь его взору представился алкоголик, что настежь открыл дверь, а в руках нёс какую-то небольшого размера сероватую коробку. Это заставило Торда хоть и не надолго, но расслабиться. Невысокого роста юноша по-прежнему, видимо, не хотел разговаривать и хотя бы подавать голос. Но причины такого поведения совсем не известны. — Почему не разговариваешь со мной? — не успел британец присесть на колени, как был схвачен за руку коммунистом, который явно не отпустил бы черноглазого без ответа. Таков уж был этот курильщик…       Но ответа опять не последовало, что уже начинало потихоньку выбешивать Ларссона из себя, поэтому он лишь сжал запястье сильнее, мимолётно бросив взгляд на покраснения кисти. — Том… Прости меня… — он ослабил хватку, но отпускать теперь дрожащую ладонь вовсе не имел желания. Его чёрные глаза направлены куда-то в сторону, ведь они наполнены некой печалью, которую так и не может понять русоволосый, а брови, как и всегда, слегка нахмурены, стараясь спрятать всё то, что отражается в глазах. Почему ты всегда их прячешь и не даёшь заглянуть? — За всё, что я сделал… Прости, я… — Ты сволочь, Ларссон… — он наконец повернулся, поставив рогатого в ступор, а после выдернул руку из его ладони. Такая резкая смена поведения заставила ещё больше напрячься, но и злость вовсе никуда не ушла. — Зачем ты тогда… Зачем ты спросил?!       И его резко появившаяся злость тоже заставила нахмурить брови, потому что всё же пришлось напрячь мозг, чтобы вспомнить. Пальцы нервно тёрли между фалангами тонкую ткань, губы лишь слегка дёрнулись, но это было лишь раз… И вот, он начал бегать глазами по комнате, в надеже найти хоть что-нибудь, что могло быть связано со вчерашним днём, но металлические глаза предпочли остановиться именно на полосе…       Вся красная, но из неё не сочилась кровь. Она лишь немного запачкала одетую поверх худи, но этого было достаточно, чтобы вспомнить. Видимо, британец даже не снимал с себя эту часть одежды и даже не обрабатывал глубокую рану. Ему было не до этого…

— Что ты чувствуешь вот здесь?

      Коммунист тут же схватился за волосы, резко согнув пальцы. Ведь тот факт, что вчера вечером Томас на этих серых глазах воткнул себе в грудину нож, заставил дрожать, но только изнутри, ведь снаружи он оставался полностью непоколебимым. — Том, прос… — Что мне тебе простить, а, Ларссон?! — раздраженно буркнул тот, сжав в руках коробку, отчего послышалось шуршание внутри, видимо, от находившихся там лекарств. — То, что ты, сука, вынудил меня рассказать тебе итак доебавшуюся до меня проблему?!       И сейчас Риджуэлл сам еле контролировал свои нервы, ведь, кажется, был готов отбросить эту коробку в сторону, а после налететь на этого больного и просто придушить, либо вскрыть горло, на что у него, правда, не было даже хотя бы сигареты… — А сейчас ты ведешь себя так, словно ничего вчера не произошло, и мы стали жить также, как и раньше!!! — он начал кричать, кричать, не сдерживая себя, ведь в нём накопилось столько дерьма, которое было просто необходимо выплеснуть на Торда, ведь виноватым во всём этом музыкант считал именно его, больного, что сейчас находился от стадии абсолютного спокойствия до полного ахуевания. — …ненавижу тебя!       Его губы были искривлены в полном недовольстве и печали одновременно, иногда подергивались и поджимались одна под другую, брови также иногда дергались, а глаза… В них действительно было что-то наподобие ненависти, но это было вызвано лишь гневом и внезапно нахлынувшими чувствами. Но, решив прекратить весь этот цирк, юноша склонил голову к медикаментам, доставая по одной бутылочке слегка подрагивающими бледными руками.       И совсем недавно норвежец заметил, что бинты на его шее, переполненной различного размера засосами и другими багровыми пятнами, пропали. Лишь от одной мысли о том, что мог тогда вытворять с этой тонкой шеей Харгвиз, он снова начал злиться, но теперь уже на себя. Зато это в какой-то остепени придавало курильщику сил, чтобы продолжать оставаться бодрым, хотя простуда, наверное, ещё не прошла. — Извини меня, Том, — он, почему-то, надеется, что эти мелкие слова смогут что-то исправить, хотя всё предстаёт полностью разрушенным. И Ларссону казалось, что тот карточный домик он уже вовсе не сможет достроить, ведь основание уже сломано, так есть ли смысл говорить о его завершении? — Просто заткнись… — он тут же моментально приставил ко лбу коммуниста термометр и, дождавшись немного противного пиликанья, поднёс к себе. — Вроде нет…       Наверное, он всё, абсолютно всё чувствует, испытывает это каждым нервным окончанием мозга, но точно не сердцем… С одной стороны, нервные отростки понимают, какое дерьмо творится в душе этого невысокого алкоголика, заставляя поддаваться эмоциям и даже нервным срывам, но… С другой стороны у него, почему-то, всё равно болит… — Когда твой день рождения? — внезапный вопрос, да ещё такой каверзный, заставил черноглазого замереть. Даже глаза стали совсем стеклянными, но не надолго. — Ч-то? — совсем не понял пепельно-волосый, наливая в прозрачный стакан жидкость, разведенную с антибиотиками. — Когда… У тебя… День рождения?.. — повторил свой вопрос Торд, но уже более плавно, вовсе не собираясь как-то пугать музыканта.       И на такой простой вопрос, который пусть был повторен дважды, Томас не отвечал, помедлил. Иногда в голове у сероглазого зарождалась мысль и о том, что обладатель синей худи даже своего дня рождения не помнит, но эти мысли куда-то улетучивались, ведь было важно узнать ответ. Ответ, когда этот человек родился… — Да прошло уже… — внезапно сухо выкинул гитарист, подавая стакан курильщику, на что получил лишь недовольный взгляд, но не понял, отчего. — То есть ты его даже не праздновал? — удивился норвежец, но после вспомнил, что в тюрьмах вряд ли присутствовали праздники вообще. И это словно пустило адреналин в кровь, ведь столько мыслей, и все в раз закрутились в его голове. Но лишь одна никак не унималась. — Тогда отметим его сегодня!       Куда пропала недавняя злость коммуниста, Риджуэлл не знал, но и желания совсем не было, чтобы выходить на улицу; выходить из его дома в принципе… Да, наверное, алкоголик достаточно давно не вдыхал грудью запах полной свободы, не ощущал легкий ветерок на бледноватой коже. И это казалось ему единственным поводом, дабы выйти в свет. Черт знает, что у этого лидера на уме… — Ты идиот. А вдруг меня узнает кто-нибудь? — немного раздраженно говорил Томас, забирая у русоволосого уже полностью опустошенный стакан. — Значит, ты не против провести со мной весь оставшийся день и оторваться? — с неким ехидством в голосе проговорил обладатель вечно торчащих вверх рожек. Но успело за считанные секунды выбесить уже то, что этот гад снова начинает как-то по-особенному вытягивать определённое слово. — Но ты ведь болеешь!!! — внезапно слишком громко сказал гитарист, но после, отвернув взгляд к окну, лишь холодно пожал плечами. — Хотя хрен с тобой. Сдохнешь — будет лучший подарок…       И, наверное, лишь эта простая фраза могла наконец донести до Ларссона столь важную информацию. Ведь теперь-то он понял, отчего этот невысокого роста юноша до сих пор в его квартире. Он всё-таки волновался, что не могло не обрадовать коммуниста. Но и здесь было много противоречий: да, Томас мог беспокоиться за Торда, хоть и скрытно, но только какой-то частью мозга, отвечающую за чувства. Вовсе не сердцем… А вскоре Ларссон и сам пожалел за такие мысли… — Тогда идём, — убрав поднос с полностью опустошенными тарелками в сторону, не забыв поблагодарить за довольно вкусный суп, над которым Риджуэлл, кажется, даже не «сгибался», на что получил в ответ лишь средний палец от парня, что уже давно встал и направился в ванную. — Не умеешь ты скрывать свои чувства… — и он немного помедлил с оставшимися словами, ведь просто хотелось представить себе, каким бы был Томас, если бы не его характер. — Тем более от меня, Риджуэлл…

***

      Наверное, до этого дня британец так и продолжал бы ненавидеть свою жизнь; ненавидеть то, что он каждый день просыпается и вдыхает этот кислород в его комнате, который смешивается с никотином.       Никак он не мог ожидать того, что лишь спустя несколько дней этот коммунист перестанет кидаться язвительными фразочками и угрожать, ведь сейчас Ларссон вовсе не заставляет Томаса торговать наркотиками, хотя сам не бросил это дело. Наверное, это было бы поводом, чтобы усомниться в его скотстве, чего черноглазый делать, видимо, никак не собирался. — А вот и наши сладости! — Торд направил взгляд на достаточно большой магазин, который целиком и полностью был посвящен табачным и алкогольным изделиям, что не могло не вызвать небольшую усмешку на лице пепельно-волосого. Резко повернувшись к алкоголику, что заставило младшего слегка вздрогнуть, парень потянул того за свисший на пальцы рукав. Это явление, кстати, было именно из-за того, что Риджуэлл был не в своей худи… Оказывается, то пятно от красной полоски слишком отчетливо выделялось, поэтому курильщику ничего не оставалось, как предложить надеть свою старую чёрную худи, которая сохранилась у парня лет где-то с семнадцати, но для Риджуэлла она всё равно казалась достаточно большого размера. Но для Ларссона, кажется, главным было то, чтобы следы Мэтта совершенно никто не увидел, даже он сам… После Ларссон направился к прозрачным дверям, говоря что-то вроде:"Надень капюшон»       И ведь большего рая гитарист себе и представить не мог, ведь за последние три года он и не видел эти знакомые и излюбленные склянки со спиртным: ликёр, разные вина, джин, виски, тогба, ханди, шампанское и даже вермут — но всё-таки последнее и, видимо, единственное, что отражалось в черных глазах, была водка с каким-то поначалу неразборчивым названием, так как находилось на довольно высокой полке. Кажется, «Smirnoff»… — Ты уже выбрал? — спросил Томас, не отрывая взгляд от прозрачной бутылки, на что получил лишь некое хихиканье. — Я не пью, Томми, так что всё, что ты выберешь, достанется лишь тебе одному… — проговорил Ларссон, проводя пальцами по небольшой выпятившейся стойке с различными видами сигарет, но наконец найдя свои любимые под названием «Marlbolo», повернулся к гитаристу, но и переспрашивать его о том, что выбрал он, было бы бессмысленным занятием, хотя со стороны вовсе не скажешь куда смотрит теперь уже совершеннолетний алкоголик. — Но я смотрю, ты уже выбрал…       Его большая ладонь потянулась к спиртному напитку, но лишь прочитав её название, норвежец впал в небольшой ступор, но после, лишь немного пожав плечами, запихал бутылку между ребрами и левой рукой. — Что-нибудь ещё? — спросил курильщик, с неким интересом наблюдая за тем, как пепельно-волосый продолжает с искрами в глазах рассматривать вино-водочный отдел, иногда заглядывая в другие. — Ещё одну, — холодно выдал британец, снова окинув взглядом тот же ряд и ту же полку, после чего лицезрел усмешку, но особого внимания на это не обратил. Как говорится:"Позабудь все обиды, если предлагают на халяву погулять…» — Спрячь лицо полностью, а я расплачусь за всё, — что-то вроде этого кинул русоволосый, после чего направился со всем содержимым к кассе. Как никак, а мыслил он достаточно верно, ведь пусть Томасу и исполнилось это, может, счастливое «восемнадцать», а просто так ему алкоголь бы не продали, потребовали бы паспорт, которого естественно у гитариста нет, ведь… Его считают умершим.       Было, конечно, непонятно, почему норвежец начал вести себя так; почему больше не раскидывается своими угрозами, а с некой ещё не известной радостью ходит с Риджуэллом по магазинам в поисках хорошего алкоголя и закусок.       Возможно, музыкант довольно многого не знает об этом коммунисте, но всё же почему так хочется? Почему так интересно, какие ещё маски он может надеть на себя и как ещё умеет высказываться перед черноглазым? «Знаешь, Ларссон…»

Среди этих масок можно потерять тебя…

      Эти раздумия вовсе вывели Томаса из его разума, отчего он совсем не заметил только что подошедшего курильщика с пакетом в одной руке, в другой — с тортом… — С днем рождения, Томми… — и откуда у этого засранца взялась такая привычка? Его слова заставляют ощутить на коже табун неожиданных мурашек, что уже точно возвращает гитариста на землю, а после приобрести на бледноватых щеках довольно заметный пунцовый оттенок. А Ларссон-то знает, почему он сейчас так невольно улыбается, ведь улыбку от такой картины он не в силах спрятать. — Придурок… — такое нелепое обзывательство, хотя, может, это связано лишь с его днем рождения, в какое Ларссон покупает ему все эти сладости, отчего просто не хочется кидаться всевозможными матами в курильщика. — Не пугай так!       И он лишь обиженно слегка надувает губы, хотя, может, они сами по себе принимают такую милую форму. Чтобы Риджуэлл, и так обижался — это, кажется, две абсолютно не совместимые личность и мимика, но и это вовсе не оставляет Торда равнодушным, он улыбается… — Посмотрим…

***

      Кажется, именно сегодняшний день оказался первым, который встречал лето, ведь было, может, ещё и не слишком тепло, но такое солнце…       И кто мог знать, что именно сегодня Ларссон так внезапно спросит его про день рождения, а после сам создаст для черноглазого праздник, который наверняка запомнится Томасу надолго… — Смотри, как красиво, Томми… — они сидят, наверное, где-то на перилах, возле достаточно протяженной дороги, на которой почти не разъезжают машины. Там лишь они, и они вдвоём…       И тут черным глазам открывается прекрасный взор на небольшую реку, что окутывала этот город своим превосходством, а где-то поодаль её освещало тёплое солнце своими медовыми лучами, отчего так хотелось нырнуть в эту полупрозрачную воду, но нельзя, ведь она наверняка ледяная… Но плевать хотел Риджуэлл на эти ограничения…       И, может, именно из-за алкоголя, что уже успел разлиться как от его мозга, так и до кончиков пальцев, Риджуэлл так до сих пор и не толкнул Торда в плечо, что сидел рядом и выкуривал очередную сигарету из нового коробка. — А-ага… — немного пресно проговорил алкоголик, поднося горлышко склянки к уже влажным губам, допивая только первую бутылку, но тот факт, что в пакете, какой находился совсем не далеко от них, а в нём ещё даже не открытая бутылка, заставило довольно улыбнуться, чувствуя, как по подбородку скатываются остатки спиртного.       Немного помедлив, перед тем, как повернуться к Ларссону, британец поставил опустошенную бутылку рядом с перилами, а после начал вглядываться в серебристые глаза, на что курильщик немного усмехнулся, а после сам потянулся за пакетом, что находился поближе к нему. Как, наверное, здорово, что они понимают друг друга с полуслова, но это происходит только в том случае, когда Риджуэлл пьян… — Спасибо… — эта фразочка тоже заставила Ларссона скептически приподнять бровь, но всё же пакет он алкоголику отдал.       И забавная, но в какой-то остепени пугающая картина предстала перед обладателем вечно торчащих вверх рожек: сколько гитарист ни старался, бутылку открыть не мог, поэтому, видимо, окончательно разозлившись, стукнул горлышко о металлические прутья, на которых сидел.       Спустя секунды, он прислонил разбитое основание к губам, после чего начал жадно пропускать через гортань очередную дозу спиртного, совсем не обращая внимание на то, что по губам и подбородку вместе с маленькой прозрачной струйкой начала стекать алая жидкость. — Напивайся, мне нужна правда… — тихо выкинул Ларссон, на что Том даже не обратил внимание, уже допивая вторую бутылку. Видимо, Торд просто так не будет отступать от уже поставленной цели…       Да, наверное, он сделал этот день особенным для Риджуэлла, но только для того, чтобы окончательно добить вопросами; ударить по нервным отросткам мозгового отдела, лишь бы узнать правду, но это не так…       Может, со стороны это дело кажется именно таким, но Торд совсем не такая сволочь. Особенно, если его дело связано с гитаристом. — Том… — он подаёт явно уверенный в себе голос, но глаза продолжают наблюдать за тем, как солнце совсем скоро скроется где-то за горизонтом. Медленно, он поворачивается к почти что заснувшему алкоголику, но видно лишь его вечно торчащие локоны, ведь… Он так и не снял с себя этот капюшон, хотя в любую секунду был готов упасть лицом на асфальт, чего курильщик явно не позволил бы.       И в его голове происходит такая каша, что вряд ли он сам бы всё разобрал, ведь… Так внезапно грустно становится именно оттого, что сердца нет…       Из-за этого алкоголик наверняка не сможет ощутить такие важные чувства, какие уже достаточно давно испытывает к нему коммунист; не сможет замереть в предвкушении его продолжения и теплого разветвления по всему телу, не сможет… — Ч-то? — его голос совсем сонный, но медленно, из-под капюшона «выбирается», словно из маленького укрытия, уже довольно давно покрасневшее личико, глаза тоже выглядят сонными, а влажные от алкоголя губы приоткрыты. «И как ты пьёшь такую гадость?» «К черту эти расспросы…» — думает Торд, медленно пододвигаясь на перилах к гитаристу, который убирает рукавами падающую на лоб челку пепельных волос. — Ты ч-то де… — внезапно, так резко и приятно…       Он чувствует, как слегка окровавленные от осколков бутылки губы сминаются чужими, но такими тёплыми, отчего лицо сразу заливается ещё большим румянцем. — Мпф! — давно опустевшая склянка падает на асфальт, немного потрескивая стеклом, но Томасу сейчас далеко не до этого. Он протестующе начинает ударять по грудной клетке курильщика, но резко его запястья перехватывают большого размера ладони, прижимая к прутьям. Он совсем не может пошевелиться, и всё, что остаётся уже взрослому мальчику, так это внезапно выгнуть спину, вздымая плечи вверх. Но от такого, видимо, лишнего действия гитарист только плотнее прижимается к Ларссону всем телом, — и капюшон уже давно спал с пепельных волос…       Было плевать на все его протесты и на возможные маты. Ларссон берёт от этой жизни всё, что ему нужно, а не что даёт она, а сейчас — это его изрезанные губы… Ведь в конечном итоге Риджуэлл всё равно ничего не вспомнит…