Отсутствие

      Он бы, наверное, хотел быть свободным… Но каждый день, просыпаясь от очередного взбудораживания, резкого испуга или ещё чего-либо похуже, он находился взаперти, словно птичка в клетке.       Но здесь есть важная деталь: просыпался он именно в ожидании того, что его убьют…       Этот юный паренёк уже давно не кричал, ведь смысла так поступать, кажется, не было, но для приличия хоть иногда морщился, даже сцеплял зубы. Видимо, для него было главным — не кричать… — Нет, парень, ты скоро перейдёшь все границы дозволенного! — прокричал рядом с его ухом какой-то мужчина не то среднего, не то высокого роста, да прокричал так, что перепонки в ушах давным-давно бы лопнули, а по ушным раковинам потекла бы алая жидкость, оставляя после себя неприятное ощущение. Но ему было плевать, ведь он просто надеялся… Просто так сильно ожидал смерти, но уже далеко не спокойной и обычной, нет… — Когда ты уже сдохнешь?!       Ему просто плевать. Просто чистосердечно насрать на то, что у этого парня уже давно неестественного цвета глаза, отчего мужчине становится лишь смешно, что сейчас по торчащим из его запястий венам стекает посеребренная жидкость, какая вызывает огромную истерику, а после эту небольшого размера комнату, что так сильно походила на подвал, заполняет крик… Давно сорванный и хриплый, он разносится даже по ближайшим коридорам и лабораториям, но никто, совершенно никто не услышит этого парнишу, а даже если и услышит, то всё равно не прийдет на помощь, ведь нынешние люди далеко не все добродушные; но исключения из них, как-никак, имеются… — Ты такой забавный… — его лица давно не видно, ведь каждый раз, приходя в этот ужасный склеп, он надевает какую-нибудь маску со смешным и мило улыбающимся лицом. Что же… Сама смерть улыбается пареньку?.. — Вроде бы самую важную деталь вырвали, а ты до сих пор живешь…       И этот человек тоже совсем не видит границ, ведь каждый день у него новые планы, новые опыты и давно знакомые усмешки. Кажется, этот юноша, что, привязанный, лежит на кушетке и почти не двигается, совсем не хочет жить, ведь так сильно, как ему кажется, болен из-за ежедневного питания таблетками, но…

Ожидание насильственной смерти не есть ли уже настоящая, более страшная болезнь?..

      Может быть, все эти пытки когда-нибудь закончатся, и тот человек вдоволь наиграется своей поломанной и разодранной в клочья игрушкой, а если пареньку повезёт, то его даже отпустят, предварительно выбросив, словно мусор, на стылую землю, отчего вокруг его тела будет вздыматься пыль. Но это всё, наверное, тоже лишь воображения того юноши, что уже так давно не имеет свой естественный цвет глаз, ведь они чёрные…       Мрачный, отрицательный и преступный — цвет его нынешних глаз… Глаз, которые он так сильно стал ненавидеть, из-за чего даже перестал поднимать взгляд на весящее над ним зеркало, хотя стоило бы: изувеченные, даже подпиленные, его руки больше не имели ранее бывалого цвета кожи, ведь она стала ещё бледнее, шею покрывало множество царапин, но это не так сильно волновало, нежели глазные яблоки…       Возможно, этот черноглазый парень был бы уверен в том, что он когда-нибудь уснёт и не проснётся, но… Ни в чем нельзя быть уверенным, поэтому ничего нельзя сказать. Можно только кричать, заикаться, хрипеть. Конвейер жизни несёт человека куда-то — неизвестно куда. Человек превращается в вещь, в предмет, перестает быть живым существом. В его случае — он человек, правда, сложно сказать, что живой… — НЕ Н-НАДО!!! — он так устал, сильно, невообразимо, крайне заколебался кричать и срывать голос из-за всего того дерьма, которое он чувствует каждый день. Но сегодня, видимо, день экспериментов, ведь сейчас невысокого роста паренёк находится на некой старой решётке, пребывая в сидячем на корточках положении. А после он чувствует, как бешеным напором ему в спину бьёт ледяная вода…       И мы наверняка никогда не замечали, как одиноко кричит человек… В городе или другом далеко не безлюдном месте все говорят, общаются, но ничего этого не слышно. Когда же кричит человек, то кажется, что все вокруг лишь внимательно слушают, но не помогут…       Но когда-нибудь всё же всему плохому также приходит конец, ведь ему в голову пришла достаточно безумная, но единственная с надеждой на спасение идея. Идея о том, чтобы не дышать… — Наконец-то, — этот противный, моментами хриплый голос раздаётся у его уха, что уже давно синело от холода. Кажется, он поверил; кажется, выбросит на свежий воздух… Но единственная вещь, может быть, навсегда останется для этого юноши неизменной, как бы ему этого не хотелось — он не сможет умереть…

***

— Том? Ау! — наверное, парень на время отключился от этого мира, поскольку даже не заметил недавно вошедшего в кухню Ларссона и то, что парень с рожками на голове уже целую минуту сидел и откровенно пялился на Риджуэлла, а после, оттого что ему надоело, начал махать перед лицом рукой. — Ты где летаешь?       Опять всё это: его уверенная в себе ухмылка, растягивающаяся прямо-таки до ушей, отчего уже хотелось встать со стула и хорошенько зарядить кулаком по этому самодовольному лицу, его привычные наклоны головой на бок и слегка прикрытые веки глаз, которые моментально, только сверкнув неким металлическим отблеском, заставляют также застыть. Но такая резкая перемена в собственном поведении Томаса явно не устроила бы, поэтому он просто молчал, иногда нахмуривая брови.       В этом был свой определённый прикол — Риджуэлл просто бы не позволил себе подчиниться такому типу, как этот курильщик, хотя нет… Особенно этому курильщику! Черноглазый просто считал бы тогда себя проигравшим, а победа была бы за этим чертовым норвежцем, чего алкоголик, конечно, не может допускать; ведь так сильно, это выводит из себя… — Помощь нужна? — задал неожиданный вопрос русоволосый, направляя взгляд на иглу и нитки, что находились у Тома в руках. Он, видимо, принялся зашивать место на грудине, хотя его вообще не волновало задел он кость или нет. — Пошёл ты! — зло прыснул музыкант в ответ, но взгляда от иглы не оторвал. Юноша принялся снимать с себя чёрную худи, но, уловив на себе довольно настойчивый и явно не простой взгляд, остановился. — Может, отвернёшься хоть?! — Но ты явно не справишься сам с этим делом, Томми, — сероглазый пробежался глазами по его рукам. Но сейчас Риджуэлл, казалось, был готов заехать с кулака прямо в лицо, предварительно встав со стула, но такого движения не последовало. — Справлюсь… — и юноша, взяв некоторые медикаменты и отдельные острые приборы, направился в ванную, оставляя Ларссона одного, — и на столе оказался так и не допитый стакан воды.       Обладатель вечно торчащих вверх рожек слегка нахмурился, помрачнел даже. Но такое явление было вызвано очевидно не из-за огрызаний Томаса, нет. Казалось, он просто грустит, а если точно, то именно из-за того, что гитарист не вспомнил… Просто забил, пропустил через какой-либо отдел головного мозга, как пропускает очередную рюмку водки через горло. Словно ничего и не было…       А это, если честно, действительно важный день, что был вчера, ведь именно тогда Ларссон полностью открылся черноглазому, показал, какую важную роль этот невысокого роста юноша играет в жизни русоволосого парня. И так оставлять либо разрушать так долго и упорно строящуюся башню лидер точно не собирался, ведь тогда и только тогда ему точно можно было бы признать себя поражённым в этой войне. Короткой, но такой важной… — У тебя голова не болит? Ты вчера много выпил… — проговорил слегка хриплым голосом Торд, доставая из кармана пачку недавно купленных сигарет. Прекрати так разговаривать… Твой голос так, сука, непозволительно… пьянит мозг — И что же вчера было? — так и не ответив на поставленный вопрос, британец вышел из ванной комнаты, будучи переодетым в свою теперь излюбленную худи синего цвета, которая совсем недавно высохла после длительной стирки, ведь кровь просто так не отмоешь, тем более если она находилась в таком большом количестве лишь в виде одной маленькой полосы. — Откуда я знаю? — виновато улыбнулся сероглазый, слегка, но с таким удовлетворенным состоянием прикрыв глаза, но, видимо, после лишь вынужден был пожалеть. — Какого хрена, Ларссон? Я с тобой не шутки шучу! — обиженно, но с определенной степенью злости на лице проговорил алкоголик, схватив свободной от сероватой коробки с антибиотиками рукой коммуниста за горловину красной худи, но вновь получил в ответ лишь улыбку. И это заставило бы разозлиться ещё сильнее, только вот… — Хорошо, тогда давай заключим сделку, — загадочно сказал норвежец, поднося сигарету к немного жестковатым губам, а после лишь выдохнув на слегка бледноватое лицо дым. И лишь осознавание того, что если Томас сейчас начнёт вопить на весь дом, кричать и кидаться с кулаками на Торда, он и вовсе не расскажет о произошедшем вчера, Риджуэлл не стал язвить, но отвернулся. — Ты отвечаешь на все поставленные мною вопросы, а я расскажу тебе всё в мельчайших подробностях о вчерашнем дне…       Хреновая, однако, сделка, но это был единственный путь, ведь всё, что осталось в голове гитариста, так это лишь проведение времени за покупкой самого алкоголя и сигарет, но то, что произошло после, мозг твёрдо отказывался проматывать. — Да иди ты к черту, Торд! — запротестовал пепельно-волосый, подходя к окну, дабы впустить в свои лёгкие чистый воздух и выдохнуть уже пробравшийся в них никотин. — Я, может, просто вчера немного побунтовал вот и всё. Ещё и оправдания перед тобой по списку выкидывать из-за этого!!!       Но, снова повернувшись к коммунисту, обладатель синей худи явно напрягся, ведь этот сероглазый ублюдок вёл себя сейчас совершенно по-другому: края его губ как-то хищно оттянулись, поднимая небелый пластырь на щеке, а в глазах загорелся некий неопределимый огонёк, в который, казалось, если заглянешь, то выбраться уже не сможешь, ведь все его черти утащат за ноги, за руки, за горло, лишь бы Риджуэлл не отрывался от его глаз, поддался бы вперёд и… проиграл. Но, вопреки такому горящему желанию и непонятному нарастающему чувству где-то в голове, не то около грудины, черные глаза вновь были направлены в открытое окно. Но опять за это несет тебя в ад… — На самом деле… — и даже при таком раскладе гитарист никак не мог осознать того факта, — Вчера действительно произошло кое-что захватывающее, — что он уже довольно давно находится в этом плену…       И такой усиливающийся авантаж* просто разъедает нервные отростки мозга, что заставило бы просто кричать, находись Томас в квартире совершенно один, но юноша просто молчит, продолжает слушать, несмотря на то что так сильно хочется хотя бы закрыть уши и спрятаться от этого красноармейца куда подальше, только бы не слышать… такой завораживающий, слегка хриплый голос… — Ну так… Ты согласен на мои условия? — он такой настойчивый, это тоже бесит. — Много хочешь… — ответил алкоголик, наконец допив прозрачную жидкость в стеклянном стакане и окончательно заглушив огромную жажду в горле. — Но ты ведь в конечном итоге согласишься, Томми, — да, черт возьми, этот рогатый мудак действительно был прав, но Риджуэлл не настолько похож на послушную собачонку, чтобы прыгать на задних лапах перед ним. — Ты сволочь, Ларссон, — наконец язвительно прошипел британец, но что-то заставило его застыть после этих слов. А если точнее, то кто-то, человек, что проходил мимо дома коммуниста и, видимо, куда-то торопился. Казалось, это и не особо важный человек, но далеко не для Томаса…       Но парень, особо этого и не заметив, расценил молчание юноши, как согласие, после чего по-спокойному опустил глаза вниз, а край губ лишь лениво, но радостно оттянулся в сторону. Всё, что ему нужно было — подчинение, признание Томаса, что он действительно падёт на колени перед лидером, но это всё равно еще не произошло. Возможно, когда-нибудь алкоголик действительно поддастся Торду, — и в жизни курильщика тоже кое-что поменяется.       Но есть одна важная деталь, которую так не хочется признавать, но разум уже давно принял это — его сердце. А если точнее, то его полное отсутствие… — Так, когда ты ответишь на мой главный вопрос? — продолжил обладатель красной худи, выбрасывая окурок в пепельницу, но, встретив какой-то рассеянный и даже слегка напуганный взгляд, опешил. — Что с тобой? — Мне… Нужно на улицу… — кое-как сказал гитарист, несколько секунд упираясь ладонями о подоконник, но после внезапно направился к выходу.       Да, может, русоволосый и остановил бы черноглазого, с тем чтобы выяснить причину такой резкой смены со спокойствия на некую тревожность, но он прекрасно понимал, что Тому сейчас явно не до него; поэтому он, хоть и неохотно, отпустил. Но лишь ненадолго…

А причиной такому поведению стал тот, кто не говорил ни слова во время теракта…

— Где же он?! — мягко сказать, что Риджуэлл был в бешенстве оттого, что сейчас просто не мог найти довольно важного для него человека, ведь юноша был готов рвать на себе волосы, выполнял такие резкие виражи на дорогах, пошаркивая подошвой обуви об асфальт, дабы не ускользнуть не за тот поворот, что глаза бы просто выпали от такого представления.       И наконец, он нашёл эту знакомую макушку, уходящую за поворот, после чего быстрым бегом направился за этим человеком. Пожалуйста, не прячься… — Оте… — но что? Что мешает изо всех сил выкрикнуть это важное слово, которое тоже, возможно, перевернуло в голове гитариста всё со дна к верху. Его губы дрожат, но внутри он абсолютно спокоен, ведь нет того, что бы с бешеной скоростью стучало по рёбрам и помешало бы открыть рот вообще… А ещё ему абсолютно плевать на то, что он без капюшона…       И он, кажется, крепко зажмурив глаза и создав некую воронку из ладоней у губ, прокричал такое нужное ему:"Отец!»       И время застыло: мелкие частицы пыли уж так не блуждали по давно не новому асфальту, слабый ветер уже не развивал локоны пепельных волос, а голоса людей перестали быть слышимыми для гитариста, хотя слух у него довольно хороший. Этот мужчина повернулся… — Т-том?! — кажется, он совершенно не верит своим глазам, как и тогда… Последняя их встреча была именно в этом ранее разнесенном в руины городе, ведь Томаса забрали…       Он неспешно подошёл к запыхавшемуся юноше, что не отрывал взгляда от отца. Он впервые за эти три года встретил его… Темно-пепельные волосы, в некоторых местах которых виднелась седина, вечно серьезное лицо и такие редкие полуулыбки — он каким был, таким и остался… Но тот же в свою очередь ни капли не удивился немного новому образу сына, даже неестественный цвет глаз его, казалось, никак не удивил…       Наверное, прошло меньше минуты, а мужчина так и не обнял своего сына… Не притронулся к нему, хотя, может, он до сих пор находится в состоянии шока, Риджуэллу же так хотелось оказаться в таких нужных ему, теплых объятиях, совершенно послав к черту свои принципы. Он просто хочет обнять своего папу… — Я здесь… — прошептал Томас, совсем не уверенно протягивая руки к его широким плечам. Так хочется просто вдохнуть такой родной запах, почувствовать, что его родной человек рядом с ним; что алкоголик больше не почувствует себя одиноким и не будет искать способ умереть… — Я живой…       Он так сильно счастлив, просто оттого что видит своего отца живым и здоровым, оттого что он так, к счастью, случайно разглядел его среди этих незнакомых людей, и из-за этого хочется просто закричать, так крепко прижаться к этому родному человеку, словно он является последним остатком тепла на этой земле. Но это всё происходит только там, в каком-то отделе головного мозга…       У него ничего, абсолютно ничего не бьется внутри от такой сильной радости, он не может чувствовать, ведь это не правильно. И от этого, возможно, было бы больно… А он и этого не почувствует… — К-как ты… Как ты выжил?! — всё, что слетело с его уст, отчего британец опешил. — Это неважно, ведь… — и так медленно, его хрупкие руки легли на плечи отца. — Я здесь… — он говорил так искренне, как не говорил ни с кем за последние три года, за исключением Ларссона. И так паршиво и одновременно приятно становилось просто оттого, что он выговаривается своему родному человеку — С тобой… И, кажется, Томас получил в ответ холодные, но всё же нужные объятия, после чего и сам не заметил, как его маленькие ладони задрожали…

***

      У черноглазого за столь долгое время никогда не скапливалось такое огромное желание в перемешку с интересом разглядеть нынешнюю квартиру отца, даже каждая встретившаяся ему мелкая частичка пыли была такой казистой, что хотелось смотреть на неё в течение нескольких минут. Он ведет себя точно не так, как было немного ранее. Он уже не являлся тем грубым и холодным преступником, который с легкостью, даже не поморщившись, может вскрыть горло человеку, словно алкоголика подменили, но только ненадолго, всего на несколько минут… Всё-таки, будучи таким счастливым, пепельно-волосый не переступит через границу дозволенного. — Как давно ты живешь здесь? — спросил музыкант, продолжая не без интереса рассматривать все детали этой квартиры. Кажется, в углу комнаты он заметил свой любимый музыкальный инструмент. — Недавно переехал, — но голос его был более холодным, чем прежде. Такой отчужденный, точно отторгнувший только что появившегося сына, он поставил рядом с собой кружку, собираясь наливать чай или же кофе.       Его действия тоже заставили пропустить несколько табунов мурашек по спине подряд: не то он так резко ставил стакан с черным чаем на стол, что захотелось вздрогнуть, словно он зол, не то часто потирал жесткими подушечками пальцев переносицу, не то просто резко поворачивался к сыну, пристально оглядев с ног до головы — словом, невольно напугал паренька. — Почему ты не навещал маму? — такой внезапный вопрос поставил мужчину в некий ступор, ведь Том, видимо, задел действительно важную тему.       И именно сейчас черные глаза потеряли всякий интерес к дому отца, ведь так важно было услышать ответ, ведь та могила… За ней явно никто не ухаживал, потому что она была потрепана, давно заросла травой, которую вскоре помяли какие-то собаки, пробегая мимо. И его отец молчал… — Почему ты не отвечаешь? — кажется, Томас хотел подойти, но, внезапно встретив его злобный взгляд, лишь нахмурил брови, оставаясь в недоумении. — Ответь мне, отец! — Потому что она умерла из-за тебя… — его голос такой холодный, что хочется уже закрыть уши, не слушать, не позволять того, чтобы в голову проник этот голос и дальнейшие его слова; но британец всё также неподвижно стоит, оцепеневший от разъедающего непонятного чувства, продолжает слушать и не убегает. — Это ты во всём виноват!       Такой бред… Так больно от этого бреда, но с другой стороны гитарист особо и не почувствует этой боли. Хочется сжать руки покрепче на его горле, не отпускать несколько минут, только бы не слышать всего этого. — Ч-то? — Риджуэлл еле-еле выговаривает что-то невнятное, слегка приоткрывая рот. — А ты думал, что её действительно убили?! — но действительно непонятной сейчас была истерика его отца, который, кажется, всегда находился в уравновешенном состоянии, не давая эмоциям взять над собой верх. Он кричит, повышает голос так сильно, что у любого ребенка уже давно бы потекли слезы. Но Риджуэлл уже далеко не ребенок, ведь слишком, наверное, рано его детство закончилось. — Она легла в гроб только когда ей сообщили, что ты отправился на тот свет! — Что за хрень ты несешь?! — он не верит, он не хочет верить таким словам, поэтому разговаривает сквозь сомкнутые зубы. — Не смей шутить про смерть мамы!!! — Да именно из-за тебя, выродок, она и откинулась!!! — мужчина совсем перестает себя контролировать и, кажется, скоро набросится на собственного сына. — Это ей сообщили два года назад, что ты мертв!!!       Так иногда больно говорить о смерти. Особенно в тех случаях, если она касается наших родных или близких. Но еще большее чувство господствует над этой болью — злость. И именно из-за нее мы порой можем совершить неимоверные поступки, о которых вскоре прийдется пожалеть и лишь корить себя за сделанное; но будет уже поздно… В случае черноглазого — господствует лишь одна ярость… — З-заткнись… — он пытается сдерживаться, пытается не сорваться, хотя уже на пределе от того, чтобы не наброситься на своего отца. И даже если внутри ничего не бьется, снаружи явно играет хоть какое-то чувство… — П-прекрати так говорить… — А что такое, Томас?! — этот едкий, но острый и громкий голос, словно яд, проходит по коже, оставляя дрожь, погружается в разум, заставляя сходить с ума. А ведь все же останутся, как бы он этого не хотел, последствия… — Ты не всё знаешь?!       Но что… Что ему нужно еще, если он итак уже, кажется, окончательно переебал мозг сына, заставляя дрожать? И, наверное, лишь этот последний шёпот стал решающим для дальнейших действий черноглазого, ведь так много значило это маленькое:

«Тебя сделали донором для того террориста…»

      Что он мог испытывать, узнав о том, что его не просто продали на достаточно важный в человеческом теле орган, его выбросили, словно вырезали ножницами из семейной фотографии, а после обвинили в смерти его матери?.. Звучит завораживающе, да?       Просто использовали, дабы срубить как можно больше денег, но что тогда насчёт этих «экспериментов»? Наверное, это было просто излишним действием тех не очень хороших людей, которые по точно такой же схеме использовали, изуродовали тело, а после лишь засадили в тюрьму… Но, кажется, послышалось потрескивание стекла… — ПУС… КХА!!! — он барахтается и, несмотря на свой высокий рост, не может вырваться из резко сжавших его горло рук, а кружка уже давно слетела со стола, разбиваясь в дребезги.       Но то, что он никак не мог ожидать от своего сына, который в детстве даже и голос не посмел бы повысить на мужчину, так это то, что Том начнет душить его с таким невозмутимо спокойным лицом, по которому начали скатываться слезы…       Его изрезанные губы поджаты, глаза лишь слегка прикрывают опустившиеся веки, а ногти на пальцах так жадно впиваются в тускловатую кожу, желая словно проткнуть насквозь — он болен…       И вот, Риджуэлл сам встречается спиной с полом, чувствуя, как некоторые осколки впиваются в эпителий, отчего издает лишь некие пошикивания, ведь сейчас его отец повалил сына, также яростно вцепившись в тонкую шею жесткими пальцами. Кислород в легких заканчивается, но британцу, кажется, плевать, ведь единственный сейчас плюс от тех экспериментов был в том, что юноша прекрасно мог обойтись без воздуха, ведь не умрет… А даже если и захочет, то у него не получится… — ТЫ СВОЛОЧЬ!!! — кричит гитарист, стараясь убрать руки отца с давно зашитых мест на уже красном горящем горле, но в глаза бросается некий отблеск от осколков, находящихся неподалеку от парня.       Так хочется убить, так хочется выпустить из его горла червонную жидкость и посмотреть, как он будет содрогаться от всего этого, захлебываясь собственной кровью в перемешку со слюной. К счастью или к сожалению, алкоголик смог дотянуться до острого стекла… И больше не было криков…       Медленно, Риджуэлл скидывал с себя иногда подергивающееся тело мужчины, потихоньку выползая из-под него. И только когда он прислонился спиной, набитой осколками, почувствовал, как по щекам бесчувственного лица начали стекать новые слезы…

«Извини, мам, видимо, я разрушил семью. Видимо, я действительно виноват…»

      И, наверное, теперь у этого паренька действительно нет причин, чтобы жить, чтобы просыпаться в его комнате и вдыхать этот противный, но такой нужный запах никотина, слышать его дурманящий и успокаивающий хриплый голос, смотреть в его металлического цвета глаза. Нет, парень еще просто не понял, ради чего ему именно стоит продолжать просыпаться по утрам или по ночам. Он просто еще не успел понять, почему он не чувствует внутри себя это бешеное постукивание о ребра; почему сейчас, стоя уже перед его дверью, не стучит, хотя этот русоволосый парень ему так нужен.       И он, наверное, всё никак не поймет того, почему этот парень открывает ему дверь и крепко обхватывает за плечи, молниеносно стаскивая с них огромный футляр с гитарой, поскольку Риджуэлл теряет равновесие, до сих пор вытаскивает из всяких передряг, но ничего… Абсолютно ничего он не спрашивает… Лишь по ещё не известным Томасу причинам помогает…