Отсутствие

      Наверное, не так часто нам встречаются очень добрые люди, однако они есть… Но как же быть, если тот человек, что сейчас так аккуратно вынимает некие маленького и большого размера осколки, прежде сам причинял столько зла и боли всем?.. Абсолютно всем, ведь его, кажется, совсем не волновало, стоял где-то вдали от него маленький мальчик со своей сестрёнкой или же мать одного очень важного для него человека, ведь он не контролировал свои действия…       Да, возможно, он не хотел причинять такую огромную боль тому пятнадцатилетнему мальчугану с такими прекрасными глазами, которые, кстати, заставили его замереть. И именно это, именно это позволило тому юному мальчику воткнуть в его сердце острие ножа…       Да, возможно, тогда его переполняло множество различных эмоций, которые, к великому сожалению, тоже могут взять верх даже над тем человеком, что всегда держал себя в руках. А это, наверное, ужасно — наблюдать за тем, как такой человек теряет над собой контроль.       Для этого парня с посеребренными глазами всё переворачивалось, трепало мозг, и, возможно, именно тогда те наркотики перестали влиять на его организм, хотя он до сих пор не прекратит винить именно себя; ведь это так ужасно — наблюдать за тем, что он разрушил, возможно, всё, что было дорого для человека, какой дорог самому красноармейцу… И он считал, что смерти будет мало, чтобы расплатиться за такую ошибку, так почему же?..

Почему за его ошибки расплачивается он, парень с небесными глазами?..

— Так и не скажешь, кто это с тобой сделал? — его хриплый голос разносится по всему телу, словно яд, но сейчас, кажется, именно этот яд нужен черноглазому. Его большая ладонь касается холодной спины, в эпителий которой совсем недавно ввел обезболивающее. — Чувствуешь?       Но в ответ русоволосый слушает молчание этого юноши, что так неподвижно лежал на его кровати спиной вверх, подложив локти под подбородок. Алкоголик не думал ни о чем, и то, что он находится на постели норвежца полуобнаженный, ему совершенно ни о чем не говорит, даже не заставляет как-то нахмуриться. — Недавно звонил Эдд, — парень в черной, с обрезанными рукавами худи, какая сильно открывала вид на накаченные руки, принялся смачивать иглу спиртом, дабы избавить от инфекции, хотя прекрасно знал: гитарист ничуть не заболеет и не заразится, будь на мединструменте бактерии, ведь не получится… Но это ничуть не влияло на его поступки, ведь он до сих пор считает Томаса самым обычным и живым человеком. — Он волновался за тебя. — Когда ты успел сообщить ему? — наконец, курильщик смог получить хотя бы одну эмоцию на лице музыканта, ведь младший, немного пошипев и резко нахмурив брови, стиснул зубы из-за того, что Ларссон принялся зашивать его порезы на спине, осторожно вытаскивая теперь уже окровавленную нить из кожи. — Во время «окончания твоей прогулки» — Торд зол и, видимо, сильно, ведь он с такой легкостью отпустил этого горе-алкоголика на улицу, зная, что парень явно ищет приключений и новые ссадины и синяки на теле.       Но эта злость могла спустя несколько секунд пропасть, стоит сероглазому снова осмотреть эту «подпиленную» спину, ведь всё: от начала немного выделяющегося позвонка на шее вплодь до конца их ряда, лопатки и эти хрупкие плечи — покрыто белыми, явно когда-то глубокими полосами, — и он не говорит.       Просто, кажется, даже дела не хочет иметь с коммунистом, ведь совершенно не доверяет. Не доверяет парню, для которого черноглазый невольно стал донором сердца… Если бы он в то время находился на свободе, то с полной уверенностью в глазах отказал в такой довольно важной услуге, но сейчас… Сейчас, увидев, насколько изменился этот парень с вечно торчащими рожками, Риджуэлл, совершенно не понимая своих действий, отдал бы всё, лишь бы этот сероглазый ублюдок перестал продавать наркотики и стал бы жить нормально. Хотя кто такой Томас, чтобы помогать «нормально жить» норвежцу, когда сам вел далеко не такой образ жизни? — Ты… — и его хриплый от табака голос ненадолго замирает. Видимо, ему тоже не просто начинать этот разговор, а, может, он просто не хочет, чтобы поднялся очередной скандал, ведь так надоело… Надоело ссориться, кричать на того человека, кто так дорог. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — Не знаю… — но всё же иногда Риджуэлл, кажется, просто забывает про свою агрессию, своё скотство, которое ежедневно показывал обладателю вечно торчащих вверх рожек; забывает про всё это, находясь в таком спокойном состоянии и зная, что он в безопасности. — Говорят, Бог любит троицу… — загадочно улыбнувшись, проговаривает парень с металлического цвета глазами, рассматривая младшего, который снова надел его серую футболку. Черные глаза его в тот момент, словно стеклянные, замерли, уставившись куда-то в стенку, но лишь на несколько секунд. — И это ТЫ мне, сволочь, говоришь про Бога?! — а так не хотелось этого делать: повторять ошибку, сделав одним словом больно, ведь однажды Торд уже пожалел о том, что спросил о чувствах. Да какие могут быть чувства, когда в его груди кроме лёгких больше не присутствует никакого важного органа, ведь… — Это ТЫ мне об этом говоришь, Ларссон?!       Он так легко заводится, значит, по точно такой же схеме может и впасть в умиротворение, но это не точно. Но было бы не удивительно встретить такого неуравновешенного человека, на котором множество раз ставили опыты, точно на дворовой крысе, а после лишь поили различными таблетками, отчего у него, видимо, давно выработался иммунитет. — Да, Риджуэлл, это Я тебе об этом говорю!!! — но когда сталкиваются две противоположности, происходит взрыв. В их случае — ядерный. Да, оказывается, всему когда-нибудь приходит конец, даже железобетонному терпению, после чего в уши черноглазого бросаются непонятные ему слова на другом языке, которые, очевидно, отображали лишь маты. — Потому что в твоём случае лишь на одного Бога и надейся, ведь ты абсолютно ничего мне не рассказываешь!!! — Да с какой это, блять, стати я должен тебе что-то рассказывать после того, как ты отнял у меня ВСЁ!!! — он достаточно быстро подошёл к норвежцу, начиная кричать прямо в лицо. Его организм давно не устойчив к такого рода нагрузке на мозг, ведь и без того проблем действительно хватало. Но почему именно сейчас… Почему так трудно просто повышать голос на этого парня с рожками на голове, смотреть на него злыми глазами и совсем не объяснять причину своей внезапной истерики, которая, кажется, началась просто из ниоткуда.       И ведь, Ларссон видел, видел абсолютно всё в этом черноглазом парнишке, за исключением корней самих страданий. А ему тоже, знаете, далеко не в кайф кричать на такого важного человека, который где-то в будущем, возможно, мог бы стать родным; сдерживать себя, дабы просто не схватить его за волосы и не швырнуть в стенку, несмотря на то что юноша и без того искалечен, просто из-за того, что так сильно надоело это недоверие… И, видимо, терпение Ларссона и вправду достигло пика… — Потому что я был рядом, пусть и не всегда… — внезапно, он заговорил так спокойно, словно и не было этих криков несколько секунд назад. Голос его не мог выражать ярости, но злоба все же осталась. «Не разговаривай со мной так… Это страшно…» — Не ври, скотина!!! — кричал парень, но потихоньку начал шагать назад, поскольку такая резкая смена в поведении лидера явно не принесла бы ничего хорошего. — Где ты был, когда я остался в клубе с Мэттом?! — Ты нарушаешь условия сделки, Томми… — такой холодный и невозмутимо спокойный, но явно затаивший злость глубоко-глубоко в себе, его голос отдается табунами мурашек по недавно зашитой спине, заставляя плечи невольно вздрогнуть. И, кажется, вскоре эта спина соприкоснулась с тем самым окном, а бежать уже некуда. — Здесь вопросы должен задавать я… — Да ч-то с тобой такое, Ларссон?! — он до сих пор не хочет признавать то, что в разговоре с Тордом, тем более если Риджуэлл ещё и виноват, ему явно не выиграть; но он так упорно старается, выдвигает на первое место свои принципы и, давно забыв, кто стоит перед ним, с некой злостью в глазах смотрит на курильщика. — Т-ты и сам не плохо увиливаешь от важных вопросов!!!       Хрупкие, слегка бледноватого цвета руки уперлись в подоконник, британец тоже вжался в него, словно маленький комочек, но, вопреки всему, он продолжает злиться, хотя давным-давно стоило успокоиться, но уже поздно. И ведь, так хочется просто оттолкнуть этого наглого парня с серебряными глазами, только бы он не смотрел на алкоголика, но… К сожалению, он сам создал для себя такую безысходную ситуацию, даже не рассчитав сил, которых, к сожалению, из-за повреждений на спине почти не оставалось.       Но уже поздно, ведь этот коммунист слишком близко, так что черноглазый не может сделать абсолютно ничего. Но что с ним происходит? Его лицо выражает полную невозмутимость, хотя внутри рогатого всё равно остается какая-то частичка этой ярости, так почему он не выплескивает это все на Риджуэлла? — Хорошо, я встречался со старым другом, который раньше помогал мне делать атомные бомбы. — его голос стал таким тихим, что превратился в шепот, горячее дыхание от которого Томас чувствует около шеи. — За нарушение сделки я придумаю тебе наказание, а пока отвечай: что с тобой произошло вчера? — Н-не могу!!! — юноша лишь отчаянно отводит взгляд в сторону, слегка наклонив голову к коммунисту. Плечи невольно поднимаются вверх, брови до сих пор нахмурены, но глаза… Риджуэлл уже не сможет спрятать тот страх, который русоволосый успел уловить в нем. — Давай просто забудем это, Торд?! — Ты сам это начал, Том, поэтому отвечай мне, — и что-то в его словах промелькнуло такое, отчего дрожь пробила буквально всё тело от начала головы до кончиков пальцев. Хотелось отвернуться от всего этого, и пепельно-волосому было уже глубоко плевать на то, что он покажется трусом, ведь становится слишком страшно от простых его слов, от такой резкой смены тона и… Полного господства над его разумом. И последние слова казались совсем неслышимыми, хотя были направлены на правое разгоряченное ухо, и когда это слова Ларссона стали что-либо значить для Томаса? — А иначе я тебя изнасилую… — Т-торд, ты… — его голос дрожит определенно на его имени, ведь так страшно слышать это от важного для музыканта человека, который со всей серьезностью в серых глазах смотрит прямо в душу. Но единственным и неизменным для Риджуэлла всё же останется и его хладнокровие определенно не в том месте и не в то время. — Прямо за мёртвое задел… — и всё, что слышит парень на последок, так это усмешка, полная адской боли, что раздалось сильным постукиванием в чужой грудной клетке.       Зачем ты так терзаешь себя, когда итак, кажется, вовсе ничего не осталось? Кажется, Риджуэлл и перед смертью будет язвить, отнесется ко всему с ухмылкой, которая в тайне ото всех будет наполнена болью.       Но, как и всегда, этот юный парень соображает, что делает, именно в самый последний момент, в который обычно надежда на спасение бесследно улетучивается, просто растворяется. И сейчас на это его побудили действия Ларссона, целиком и полностью оправдывающие его слова: резко, его большого размера ладони схватились одна за волосы на затылке алкоголика, другая — за его горловину своей футболки, начиная нервно стягивать с плеча ткань. — Т-ТОРД!!! — внезапно выкрикнул гитарист, молниеносно вцепившись тонкими пальцами в его руку, стараясь откинуть в сторону, но он был слишком сильным, и это проявлялось, видимо, точно из-за злости. — П-ПРЕКРАТИ!!! ПОЖАЛУЙСТА, Т-ТОРД!!!       Но Ларссону теперь было, кажется, плевать и, откровенно говоря, насрать на все те слова и маты, которые будут срываться с уст алкоголика. Он сам довел лидера до такого, и, видимо, Риджуэлл действовал на него похуже самого сильного наркотика…       Он совершенно не слушает Томаса, продолжая приносить младшему новые ощущения, которые наверняка просто не смогут раствориться в голове британца так просто: он полной грудью вдыхает запах пепельных волос, после чего, оттянув рукой локоны в сторону, благодаря чему Томас отворачивает лицо, красноармеец исследует кончиком носа его скулу, потихоньку пробираясь дальше; но вскоре, добравшись до уха, парень высовывает язык, принявшись изучать каждый миллиметр ушной раковины, но, каждый раз прикасаясь к уже красному уху, чувствует дрожь и некие выгибания в позвоночнике, давно сбившееся дыхание, отчего не хватает сил даже противоречить террористу. И на всё это он выдаёт лишь ухмылку…

Да, не так давно Риджуэлл понял, что, освободившись из тюрьмы, попал в руки самому дьяволу…

— Оста!.. — но Риджуэлл даже не в силах договорить какую-то маленькую фразу, не то, что оттолкнуть и обматерить норвежца, отчего появляется некое отвращение к себе за то, что именно в такой важный момент гитарист чувствует себя слабым. А прерываются его слова именно из-за того, что пепельно-волосый издаёт протяжный стон на ухо Ларссону, чувствуя, как его немного жестковатые губы жадно припадают к заштопанным линиям, что уже давно превратились в белые полосы, вытягивая из этой бледной, но сейчас полностью покрытой пунцовым оттенком кожи всё, что ему нужно, а именно — ответная реакция. — Сво-лочь! Скот-тина!!!       Он действительно не врал, хотя почти целые две недели сам обматывал его шею бинтами в несколько слоёв, только бы самому не видеть чужие следы, ведь считал, что только ему позволено брать от Риджуэлла всё, да и в конце концов брать самого Риджуэлла…       Алкоголик чувствует, как к его шее, но уже в новом месте вновь припадают его губы, оставляя новое достаточно большое не то фиолетового, не то темно-багрового оттенка пятно, заставляя прогибаться и дрожать бедного совершеннолетнего паренька, сжимаясь под напором норвежца, словно маленький и беззащитный ребенок.       Его рука отпускает мягкие локоны волос, резко прижав запястье гитариста, что так усердно пыталось оттолкнуть его, к гладкой поверхности, но случайно задел свою же пепельницу, а после опрокинул, но, кажется, было плевать, ведь сейчас рука потянулась по талии вниз, желая задрать футболку, которую, кстати, растянул, к чему тоже отнесся пофигистично. Ларссона особо и не волновала такая сейчас ненужная вещь, ведь его цели были определенно другими. Сказал, значит, сделает… — П-прошу тебя, Т-торд… — он уже так не кричит, ведь чувствует, что голос немного охрип, но это никак не мешает курильщику слышать новые звуки удовольствия от его прикосновений и неожиданных действий. — Надо же… — ненадолго, он отстранился от разгоряченной шеи музыканта, довольствуясь своими стараниями. — Ты упрашиваешь меня. Но о чем ты думал, когда тебя упрашивал я? Почему не хочешь ответить на такой простой вопрос? — он снова припадает губами к шее, но уже проводя всей поверхностью языка по ключицам, вызывая новые прогибания и приглушенный стон, поскольку Риджуэлл сам отвернулся, поджимая изрезанные губы, раны которых уже давно открылись. — Почему ты говоришь, что не чувствуешь?.. — Потому… — и такую картину он никогда не видел, ведь Риджуэлл никогда не пропускал по щекам слезы именно из-за боязни открыться кому-либо. И эти редкие похмыкивания и томные вздохи происходили так редко, ведь впервые Риджуэлл понимает причину этой соленой воды на раскрасневшейся коже. — Потому что оно, бл-лять, в тебе…       И так резко у коммуниста пропало такое похотливое желание в условии, ведь сейчас британец не какую-то чушь сморозил, а действительно важные слова. Видимо, Ларссон есть демон с ограничением, раз не завершает свои злодеяния до конца, тем более если «жертва» плачет…       Но и извинения он выдвигать не собирается, а лишь сцепляет сильные руки на спине, обводя их вокруг плеч дрожащего алкоголика. Он уже достаточно напугал юношу, так что с него хватит. — М-мой отец… — голос по-прежнему содрогается, а Томас даже не пытается оттолкнуть лидера в сторону, ведь где-то в глубине души он уже давно признал себя проигравшим — Он п-продал меня на орган, который… нужен был т-тебе в тот день… То есть сердце… — Назови имя, — сухо произнес русоволосый, крепко, но нежно сжимая гитариста в объятиях. И ведь он почувствовал себя такой сволочью в тот момент, но ведь без этого Том бы и не раскрылся Ларссону, верно? — Успокойся, его… итак н-нет в живых… — шепчет черноглазый, уткнувшись лбом в ключицы сероглазого. — Т-теперь я хочу к нему…       Столько разных мыслей проносятся ежесекундно, отчего порой хочется рвать на голове волосы, но одна из них никак не давала покоя — его ошибка. Ведь однажды, разрушая этот город, он встретил те глаза небесного цвета, а после моментально почувствовал остриё в сердце. Тут же был отвергнут с помощью острого лезвия…       А что сейчас? Сейчас происходит бумеранг… Томас совершенно не убивал человека, поскольку Торд, живой и здоровый, стоит перед ним и давно сожалеет о том, что произошло, но вот… Гитарист тогда точно ни о чем не жалел, несмотря на то что после целый год провел на кушетке, под тугими ремнями.       И это бумеранг, знаете, далеко не добра, но и не разъяренных чувств, ведь каждый из них потерял кое-что важное, что-то родное… — Даже не думай об этом, — прорычал Ларссон, сжимая руки на его спине гораздо крепче, словно боялся, что Томас вновь убежит, останется наедине со своими проблемами и снова не расскажет ничего, хотя ему много чего стоит рассказать коммунисту, много чего обсудить и наконец раскрыться ему окончательно. — И что ты… теперь собираешься делать? — кажется, он успокоился, ведь уже не было неких всхлипываний. Осталось лишь маленько пошмыгивание носом. — Жить, зная, что твоё сердце принадлежит мне… — он лишь немного потянул край губ в сторону, но после вернул в первичное положение. — Во всех смыслах… — Пошёл ты, Ларссон! — и как у младшего еще силы остались, чтобы повышать недовольный голос?.. — Оно не принадлежит тебе ни в каких смыслах!       Где-то в коридоре давно пищал телефон, буквально разрываясь от звонка такого важного для Риджуэлла, возможно, друга, но обоим было по-прежнему плевать, ведь еще ни разу Томас не чувствовал, что этот норвежец будет обнимать его так крепко, никуда не отпуская, обладатель серебряных же ни разу не чувствовал этого доверия, за исключением сегодняшнего дня. Пусть и принудительно, но алкоголик открылся ему, так что теперь они будут вместе молчать, каждый о своём секрете.       И до сегодняшнего дня он думал, что один британец несет эту тяжелую ношу за двоих, хотя это неправда. Теперь такие мысли не посещают его, ведь его разум занят лишь чувствами этого черноглазого паренька… — Ты бы хотел развлечься на этой неделе? — внезапно задал вопрос коммунист, наконец за столь долгое время отстранившись от Тома, что делал очень не охотно. — О чем ты? — но то, что Ларссон перестал припадать рельефным телом к алкоголику в некоторой степени обрадовало его, ведь ему представлена возможность полностью рассмотреть плоды своих стараний: большое количество багровых пятен на покрасневшей шее и немного на ключицах, хотя именно его следы не будет надобности обматывать бинтами, растянутая футболка настолько, что до сих пор ему открывался вид на оголенное левое плечо музыканта, чего тот, видимо, до сих пор не заметил. — Ты разве не хочешь отомстить тому человеку, который первый вытворял с тобой подобное?.. — парень слегка сгорбил спину над пепельно-волосым, но только затем, чтобы накрыть бледноватую кожу на плече тонкой тканью, хотя преодолевал какое-то глубокое желание сорвать свою футболку с него. — Конечно… — одернув плечо от его прикосновения, Риджуэлл быстро, закрывая от глаз металлического цвета покраснение на лице, направился к телефону, с тем чтобы позвонить Гоулду и сообщить о том, что всё хорошо…       На такую более привычную реакцию Торд слабо усмехнулся и прикрыл глаза, принявшись убирать с подоконника рассыпанный пепел. — И всё же… оно принадлежит мне во всех смыслах…