Отсутствие

      Он бы сказал: «Всё закончится, ведь я умру!» А ему так никто и не ответит… Они пропустили бы мимо ушей такие важные слова, словно это какой-нибудь тихий шёпот ветра так игриво проскальзывает по слуху, просто отвернулись и ушли, оставляя одного этого маленького мальчугана. Он бы сказал, да…

Мы верхом на пуле, Которая прицелено летит прямо в Господа Бога. И даже Он сам уже хочет со всем этим покончить…

      И не так часто ведь доводится слышать такие истерические детские крики о том, как сильно он горит желанием покинуть этот мир, отправляясь на тот свет, так что в его голубых глазах не так фальшиво отражается нотка злобы на лице отца…       Он может так тихо и вовсе не спеша подойти к ней, опустить голову с вечно торчащими вверх пепельного цвета волосами на её худенькие ноги, какие согнуты в коленях, легко прикрыть глаза и вдохнуть родной запах матери на её свободном платьице, какое она часто надевает после работы, дабы было удобнее хлопотать по квартире; и просто знать, что она всегда его может поддержать, он же может выговориться. Может, но не посмеет…       Он бы говорил: «Ненавижу тебя!» А в ответ последовала бы та же холодная, но в какой-то своеобразной степени угрожающая и явно лениво натянутая улыбка, которая почти не видна на по большей части серьезном лице, ведь иногда он проявлял другие эмоции, находясь с сыном наедине.

Мы глотаем таблетку, натягиваем лицо, и покупаем билетик. И мы очень надеемся, что Рай настоящий…

      Он всегда приходил домой весь уставший, на что получал милую улыбку своей жены, маленькие тихие заботы, заметные в недавно приготовленном бульончике, либо призрачные поцелуи, ведь она никогда не касается губами полностью, а только останавливается в нескольких миллиметрах. И останавливается настолько, насколько всегда нужно…       Но не только к сыну он относится столь холодно: никаких ласковых слов в её сторону ни разу не направлено, даже таких простых и подбадривающих, ведь он даже не проявляет к такому инициативу. За что она его, интересно, любит?       И каждый раз только сын видит то, насколько его отец может быть разъярен, хотя причины на то вообще не было, ведь кричит, нервно сжимает губы и сдвигает брови к переносице, а после хватает сына за воротник, поскольку тот пытается убежать. Папочка в плохом настроении, он не будет, как и всегда, бездвижно сидеть в своем излюбленном кресле и молчать; ведь матери рядом нет…

Я видел по телевизору, Как полицейский избивает священника И они знают, что они убили и наших героев тоже…

И постоянно, не смея возразить, он молчал…

— Блять… — такой привычный для самого алкоголика, его голос немного похрипывал. Кажется, этой ночью он спал довольно хорошо, ведь на лице не было абсолютно никаких мешков под глазами, неких покраснений или подобного тому. — Кажется, слишком много…       И, так лениво потягиваясь в чужой кровати, юноша постепенно принимает сидячую позу, хотя вставать так сильно не хотелось. И было совершенно плевать, что из этого последует, ведь так, почему-то, важно было находиться именно в его кровати: вытягивать по простыне ноги, чувствуя, как нежно к его бледноватой коже прикасается тонкая ткань, как-то тайно и вполне бесшумно пошаркивать подушечками пальцев по одеялу, тихо вздымать плечами по подушке, от которой так давно веяло никотином. «Черт возьми, Ларссон, да сколько ты выкуриваешь за день?» — Да, много... — черные глаза рассматривают числа на электронных часах, что стояли недалеко от постели, на комоде, замечая, как те давно пробивают «12:37». Но все-таки вставать жутко не хотелось, хотя Риджуэлл прекрасно знал, что этот день должен быть весьма красочным, ведь, наполненный радостью, возможно, пепельно-волосому тоже чего-нибудь перепадёт из него.       И вот, в проёме двери, ведущей в ванную, появляется такая давно знакомая фигура, от вида которой хотелось закрыть глаза — на отчетливо выделяющиеся мышцы как от начала плеч, так и до конца пресса лишь слегка прикрывало вид падающее с головы полотенце, но никаких определенных намерений это не могло вызывать. — Ты хорошо поспал? — его слегка охриплый голос заставляет почувствовать на перемотанной бинтами спине лёгкую дрожь, отчего невольно, юноша чувствует колкость на щеках; что заставляет его отвернуться к окну. — Достаточно. — резко, он выдал такой немного громкий ответ, который даже перебил бы последнее слово Торда, после чего быстрым шагом удалился из комнаты, на что старший, оттянув край губ в сторону, направился к шкафу с желанием накинуть что-нибудь на себя, ведь из частей одежды вокруг его пояса было обвязано лишь широкое полотенце, доходящее до колен, но и то так слабо держалось, поэтому каждую секунду угрожало тем, что окажется на полу. — Это что ещё?.. — некая злость мгновенно пропала лишь от одного вида находящейся на столе не очень глубокой тарелки, какая была почти до краёв заполнена каким-то омлетом с различного рода приправами в виде розмарина. — Это он так извиняется?       Но язык в тот момент не загибался, чтобы поязвить или послать куда подальше, ведь…       Он так старался: от бледно-желтой мягкой массы развивалась приятно пахнущая мгла, отчего парень даже сглотнул поступившую слюну, некоторые листочки специи легко слетали с краёв тарелки, нырнув прямо в котел вкусных наслаждений.       Но, не теряя больше ни минуты, парень с черными глазами начал удобно устраиваться на небольшом стульчике, а после немного вертеть между пальцами столовые инструменты. И вот, Риджуэлл принимается завтракать. Сам он даже не замечал того, насколько быстро в этой тарелке заканчиваются остатки достаточно вкусного угощенья, продолжая «облизывать ложку». Видимо, иногда этот парень с рожками на голове может проявить и такую заботу… — Ого, ты уже поел! — удивился только что вошедший в комнату курильщик, уже полностью одетый, так что можно не отворачиваться, расслабиться… — И как? Понравилось? — Не думал, что ты так… — но, не договорив свою фразу именно из-за осознания того, что он сейчас собирался именно похвалить Ларссона, парень замолчал, вновь наклоняя голову к пустому блюдцу. — Так хреново готовишь… — Правда? А по итогам такого не скажешь, — хмыкнул он в ответ, разворачиваясь к кухонной гарнитуре в целях заварить себе кофе. — Как спина? — Спина? — и тут-то гитарист действительно удивился, ведь позвоночник и вправду не пропускал какую-либо ноющую боль, и он, собравшись развернуться на стуле, заметил, как сильно свисает ткань футболки с плеча, что буквально заставило замереть на несколько секунд, выделяющихся на обдумывание жизни. — Не болит. Спа… Спасибо… — И вправду делаешь успехи, — парень, руки которого немного облегала красная худи, отпил бодрящий напиток, постепенно разворачиваясь к Томасу. — Непривычно даже…       И комнату настигла некая давящая тишина, зато можно было чуть-чуть расслабиться, слушая лишь то, как заварочная машина начинает пиликать. Не хотелось что-либо говорить и нарушать определенный момент жизни, да и не так часто мы хотим помолчать, наслаждаясь потраченными ни во что секундами, хотя это так, почему-то, приятно…       Но единственное, что тогда мешало так посидеть — его пристальный взгляд из-за краёв темной кружки. Они вроде и не угрожали никакими дальнейшими действиями, но как-то украдкой изучали Риджуэлла, который, немного напрягшись, заёрзал на стуле, направляя взгляд в неизвестные стороны, какие Ларссону тоже под силу разглядеть. Что б его…       Вот, слышно приглушенное постукивание дна прибора для чаепития о гладкую поверхность, и это заставляет плечи пепельно-волосого парнишки невольно то приподниматься, то возвращаться в привычное положение, ведь он начал тихонько наблюдать за тем, как обладатель вечно торчащих вверх рожек медленно подходил к нему, запрятав руки в карманы каких-то темных джинс.       Но будут ли такие бесшумные секунды ненужными, если в них так много происходит? И много, наверное, важного… Которое вскоре мы будем вспоминать по ночам, лежа в кровати без желания закрывать глаза. — Бездельник… Ты собираешься ехать или так и просидишь на этом стуле всю неделю? — слабо усмехнулся коммунист, уже скрываясь за дверью, что буквально за секунды вызвало некое раздражение после испуга. — Блин… — музыкант немного нахмуривает брови, ведь понимает, что от таких незамысловатых действий ему, почему-то, сносит крышу, а после, почесывая затылок, шепчет что-то невнятное себе под нос, зная, что такого Ларссон не услышит, посмеиваясь над довольно «богатым» словарным запасом британца. — Ты реально… Жуткий…

***

      Не так давно гитаристу представлялась возможность рассмотреть этот прекрасный город, который раньше был разрушен человеком, что сейчас так спокойно идёт рядом с ним по тротуару. А сейчас это как-то по-другому заиграло для него: он явно не без интереса рассматривает каждую частичку этого города, каждую выпирающую травинку на, казалось, ровном газоне где-то за одним из домов. Видимо, там был парк…       Где-то на ветках густо покрытых зеленью деревьев прорастают новые почки, и, хотя деревья расположены совсем не далеко от дорог, они продолжают укутываться в новую растительность. На асфальте заметна не каждая частичка пыли, но заметна сама его форма, состоящая из различных фигур в виде простых квадратов, и этого достаточно, чтобы сказать, что город далеко не бедный.       И именно сейчас, именно в этот день и в эти секунды юноша с черными глазами чувствует, что он на свободе… Такой беспрепятственности алкоголик не ощущал, даже когда находился с Ларссоном в клубе, ведь не мог поверить. Он свободен, он больше не встречает по утрам перед глазами этих старых, но прочных и пыльных решеток на маленьком окне, не то злые, не то косые взгляды в его сторону, просто оттого что он молчит и не собирается даже посмотреть в их сторону. Но тогда почему… — Не отходи от меня, — коротко выдает Торд, обхватив рукой юношу за горло, закрытое немного стянутом на том месте капюшоном. — Ты мог просто надеть маску. В чем проблема? — А мне больше делать нечего, как светить перед всеми твоими следами!!! — черноглазый вцепляется тонкими пальцами в его запястье, желая скинуть со своего плеча. Но Ларссон и бровью на такое не повёл, слегка сжав хрупкое плечо в ладони.       Почему же он не умирает? Почему не выдвигает перед собой так давно продуманный список с различными способами уйти на тот свет? Раньше совершенно не было причин, чтобы жить, до тех пор пока музыкант не узнал о том, что его отец жив. Но даже после его смерти Риджуэлл не бросал попытки к самоубийству, зная, что жить было точно не за чем… Но так ли это сейчас? Сейчас, когда юноша чувствует крепкую руку на худеньком плече; когда чувствует, как плотно к нему прижимается это сильное и рельефное тело, а ведь раньше Томас тоже имел прекрасную мышечную массу, правда, после проведения года «под опытами» всё это пропало и больше, наверное, он не сможет иметь таких прекрасных мышц; больше не сможет выглядеть сильным… — Это здесь? — глаза с некой маленькой искоркой рассматривают огромное здание, закрытое высокой решеткой. Где-то на стенах было большое количество граффити, других различных надписей, но больше всего бросило в мелкую дрожь это давно знакомое «Отсюда не выбраться…» Глаза на неопределенное количество секунд замерли в неизвестном ожидании, но после, почувствовав некое давление на плечо, британец повернул голову в первичное положение. — Ага… — но Торду, почему-то, этот простой ответ дался с таким трудом, что он несколько раз сглатывал, перед тем как подойти к «вратам приятного ада». — Не снимай капюшон! — Постараюсь… — немного поморщив лицо и поязвив перед коммунистом, на что тот лишь вздохнул, закатив глаза, Томас наклонил голову вниз, явно не имея желания подымать вообще, ведь… Они идут к такому знакомому человеку с голубыми глазами, с которым точно будет не просто хотя бы заговорить, но написано ли такое на бумаге, что Риджуэлл должен заговаривать с насильником первый?..       Но в те секунды, когда им просто открывали дверь неизвестные люди в черных костюмах и очках, уже в те секунды хотелось провалиться сквозь землю, да жаль, люка нет. И, сам того не осознавая, пепельно-волосый прижался плечом к норвежцу, что спокойно выпускал из губ дым от сигареты, немного отстраняя сомкнутыми пальцами окурок, до тех пор, но, взглянув на Тома, Ларссон тут же нахмурил брови, продолжив ровно смотреть вперед. Ему тоже не в кайф было заходить в это место, ведь воспоминания просто разгрызали каждую частичку нервного отростка в голове, отчего тут же хотелось при виде своего «друга» положить его спиной на пол. — Ларссон! Уже три недели прошло. Куда ты пропал?! — в проёме белой двери показался достаточно высокий парень, какой был совсем чуть-чуть повыше курильщика, с ярко-голубыми глазами, отчего даже казалось, что это линзы, но от всего этого отвлекало небольшое фиолетовое пятно на одном из глаз, замазанное каким-то косметическим прибором. И, к великому сожалению, он опустил глаза на рядом стоящего алкоголика, замерев на какое-то время. — Кто это с тобой? — Ты разве не помнишь? Только не лги мне, что на тот момент был под дозой! — немного зло бросил коммунист, подходя ближе к рыжеволосому. И так резко, он сдернул с пепельных волос капюшон, чем заставил вздрогнуть бедного паренька. Но и такое явление не было главным, ведь тогда центром внимания Харгвиза стали огромные багровые пятна на шее. — Примерно также ты поступил с ним тогда… — Ты, мать твою, что творишь, Ларссон?! — внезапно прыснул гитарист, тут же натягивая тонкую ткань на волосы так, чтобы ничего не было видно. Но он оставил попытки выкрикивать что-либо ещё, ведь, лишь заглянув в серебристые глаза, в каких просто кипела злость, словно послушная собачонка, прекратил «лаять». — Эм… — он немного замялся, ведь отрицать то, что он был трезв, превратилось бы в глупые сопротивления, поэтому он, потерев пальцами переносицу, перестал так радостно говорить то-либо. — Да, было. Я даже получил за это, помню… — А теперь извиняйся, — парень с рожками на голове практически в плотную подошел к обладателю худи какого-то лилового цвета, последние слова прошептал так, что не было слышно, ведь не хотелось говорить это при Томасе.       И впервые гитарист увидел, как нарцисс замялся: как-то непонятно ёрзал плечами, буквально бегал глазами по пареньку в капюшоне. Он явно никогда не извинялся… Но, наконец набрав грудью побольше воздуха, он посмотрел на алкоголика с какой-то жалостью, выдав тихое: «Извини… Прости меня…» — Торд!!! — внезапный голос заставил музыканта и веснушчатого парня впасть в ступор, ведь у ворот стоял такой милый им друг, среднего роста парень в зеленоватой толстовке. — Наконец я вас отыскал! — То-орд?! — вытянув как-то недовольно его имя, повысил голос Риджуэлл, с каждой секундой наполняясь гневом всё сильнее. — Что здесь, блять, происходит?! — Ай-яй-яй! Как не красиво, Томас… — когда Гоулду наконец открыли «двери», он, подойдя к алкоголику поближе, очень слабо хлопнул по плечу, но при этом мило растянул края губ. — Это Торд позвал меня. — Можно тебя на минутку?! — с каждым словом музыкант становился всё злее, отчего самому Ларссону стало забавно и страшно, но, даже не дождавшись ответа, потянул того за рукав куда-то в сторону, к воротам.       И за такой прелестной картиной два других парня наблюдали с неким хихиканьем, но, уловив себя на той мысли, что они даже имени друг друга не знают, практически одновременно повернулись друг к другу. И тут лицо Гоулда накрыло легкое смущение, ведь не так часто он знакомится с людьми, но сейчас… Сейчас он видел перед собой довольно привлекательного парня, что был выше его на голову, и так хотелось узнать его имя, интересы, словом — всё, что с ним связано, хотя причин на такое внезапное влечение кареглазый совсем не мог найти. — Я Мэтт… Мэтт Харгвиз, — первым подал голос нарцисс, отчего обладатель зеленой худи лишь мило улыбнулся, но таким невинным движением заставил того глубоко вздохнуть, а после лишь повертеть головой в разные стороны, потирая губы ладонью, а после лишь нервно сглотнуть. — Эдд Гоулд! Рад познакомиться… — возбужденно проговорил юноша, продолжая как-то по-своему очаровательно улыбаться. Эта улыбка-то и свела Харгвиза с ума, давая понять, что в этом мире, оказывается, живет такой человек, который будет привлекательней, чем он, не только внешне, но и внутренне. И это так сильно порадовало… — А если он и Эдда подсадит на эту дрянь?! — никак не унимался черноглазый, буквально прыгая вокруг парня с рожками на голове и теребя волосы под тонкой тканью верней части одежды. — Ларссон, вот этого я тебе точно не прощу, если и его туда втянут!!! — Тц… Ладно, — нервно проговорил коммунист, выбрасывая в недалеко стоящую от него урну окурок. — Мэтт не тронет его, я тебе это обещаю…       И, видимо, самого черноглазого вовсе не волновало то, что с ним самим прежде вытворял Харгвиз и как хорошо поиздевался над кожей за бинтами, ведь волновало только то, что он может сделать с его другом. И это конкретно выбешивало Торда, ведь слышать, как юноша сильно печётся о таком малознакомом парне больше, чем о нём за всё проведенное вместе время, было в некоторой степени даже противно. Почему о Ларссоне гитарист так не говорит?.. — Посмотрим…

***

      Это был другой город, что находился неподалеку от моря. Прекрасный вид со всех ракурсов перехватывал дыхание, а воздух в этом городе казался таким чистым, словно они попали в другой мир, где не было никаких многоэтажных домов и других изобретений человечества, ведь здесь не пребывало столько токсинов, которые могли проноситься по венам и вызывать лишь отвращение, нет… — Красиво… — этот тихий шёпот слетает с уст кареглазого, полный такого огромного восторга, услышал Мэтт, лишь оттянув край губ в сторону, создавая ухмылку. Да, действительно чудный вид, особенно если это вид его загородного дома.       И вправду было великолепное зрелище: где-то за двухэтажным домом находился большого размера светящийся бассейн, рядом с которым был небольшая барная стойка, чудовищно громадных размеров колонки, из которых уже раздавались басы непонятной, но сильной музыки. Здесь уже все веселятся, и такая странная особенность заставляет приоткрыть губы — все не то в масках, не то разрисованные гримом. — Сейчас вроде не хэллоуин, чтобы так разукрашиваться… — пофыркал музыкант, мельком выглядывая из-под капюшона, но после почувствовал легкий толчок в плечо. Это был Ларссон, и можно было даже не смотреть ему в спину, ведь гитарист и без этого знал всё по простым движениям. — Нам всё можно… — между тем ответил Торд, направляясь за другой парочкой, что шла к куче людей, двигающейся на танцполе. — Мы ахуевшие…       Может, этот мат, произнесенный далеко не на его родном норвежском, заставил скептически поднять алкоголика бровь, но после он лишь впал в небольшой ступор, ведь еще никогда, абсолютно никогда не позволял себе такого наслаждения в виде дискотек и вечеринок, от которых он, кстати, и не особо в восторге. Этот юноша еще ни разу не позволял себе почувствовать свободу каждой частичной тела, и, видимо, настал этот день… — Почему ты все ещё без гримма? — внезапно, Томаса за плечо слабо одернула высокая девушка, попутно снимая с него капюшон. Очень милое личико встретилось Томасу, но и тут же было ему полное противоречие, ведь на её лице были разветвлены розоватые и лиловые краски, которые напоминали мордашку чеширского кота. — Ты новенький? — В чем новенький? У вас здесь классы развлечений что ли? — совершенно не понял гитарист, но после почувствовал, как его за рукав тянут прямо в центр огромного количества людей, но оказаться у всех на виду точно не хотелось, поэтому парень бросил попытки надеть тонкую ткань на волосы снова, на что получил щелчок пальцев об лоб. — Ты дурачок. Мы из тебя сейчас конфетку сделаем!!! — радостно вскрикнула девушка, убирая руки гитариста от «накидки». — Эй, там! Кисточки в руки!!! «Ларссон, блять, где же ты?! Ты снова оставляешь меня одного?!» — кричал у себя в голове алкоголик, не то поджимая губы, не то вертя головой в разные стороны, ведь к нему тотчас было приковано достаточно много взглядов, чего уж точно невысокому юноше не хотелось, но он и сам знал причину — его глаза… Наверняка успел напридумывать всего самого наихудшего, что может с ним случиться, если кто-то посмотрит в его глаза, но это было лишь достаточно глупым и бессмысленным занятием.

***

— На самом деле, от них тебе становится хуже… — что-то невнятное раздавалось в одинокой комнате, но именно оно было сейчас самым важным для нарцисса. — Я тоже, как и все, что только с ними не делал: и вкалывал, и засыпал в глаза, и вдыхал… А результат не меняется — тебе хочется больше, и ты становишься зависимым, так что в конечном итоге я начал страдать…       Но в ответ по этой маленькой комнате разносится негромкий милый смех и улыбка. Харгвиз не понимает, почему сейчас на его слова Эдд лишь смеется, прикрывая тыльной стороной ладони рот и смещает брови вверх. А после лишь легкое похмыкивание следует за улыбкой, показывая теперь полную умиротворенность. — Боже мой… — и Мэтт расширяет голубые глаза при виде того, что Гоулд раскидывает руки в горизонтальную линию, словно открывая для него маленький домик. Только для него одного. — Ну, иди сюда, бедный ты парень, я пожалею тебя…       И снова лучезарная улыбка накрывает его лишь слегка пухловатое личико, что не могло не заставить Мэтта снова сглотнуть. Он совершенно не понимает своего состояния, ведь ни разу не встречал таких людей, что в таких ситуациях смелись бы… Наверняка некоторые начали бы произносить слова сочувствия, другие — даже винить, несмотря на то, что они не являются судьями. А он, этот парень с карими глазами, просто нежно улыбается, призывая к объятиям, от которых так сложно отказаться, да и зачем? Возможно, после этого он перестанет жаловаться…       Перестанет так ныть и в конце концов возьмётся за себя, тем более у него появился тот человек, ради которого действительно стоит пересмотреть свою жизнь от начала до сегодняшнего дня, потому что здесь есть, наверное, что-то важное…       Но, совсем этого не ожидая, потому что он лишь пошутил, Гоулд сам оказывается в крепких объятиях, притянутый к нарциссу, что сидел на диване. И лишь тихое ойканье раздается у уха голубоглазого, на что он улыбается, ведь видит, как краснеют чужие маленькие ушки… — Спасибо, Эдд… — и юноша лишь невольно вздымает плечи, но после сам прижимается немного ближе, чувствуя колкость на щеках, но так тихонько и счастливо растягивая края губ. — Мэтт, я готов. Как те… — со второго этажа были слышны шаги, а вскоре в комнате появился и сам Ларссон с какой-то среднего роста девушкой в маске, что держала в руках косметические средства и инструменты, которая, видимо, вовсе не заметила Эдда за широкой закрывающей его спиной голубоглазого. — Ладно, можешь не отвечать… — Я и не собирался! — улыбнувшись, крикнул в ответ нарцисс уходящему из дома курильщику, поскольку тот, открыв дверь, впустил неимоверное количество громкой музыки, что начала оставлять дрожь на руках.

***

Мы зажигаем свечки на земле, Которую сами превращаем в Ад И претворяемся, будто мы в Раю И всякий раз, когда мы поступаем так, Мы становимся слепцами И мы знаем, что всё сплошная ложь…

      Где-то за бассейном, практически у моря, стояла машина, которая принадлежала Мэтту. А за ней, на большое удивление, ещё трезвый, видимо, из-за малого количества выпитого «Smirnoff-а», на мелких камнях сидел Джокер…       Белые краски полностью захватили его кожу, благодаря чему отчетливо выделялась красная полоса на губах, какая продолжалась практически до ушей. Да, было непривычно пребывать на людях, да еще и с гриммом на лице, но зато так гитарист был полностью уверен в том, что его никто не узнает. Возможно, даже очень важны для него человек… — Где ты блять?.. — тихо хмыкнул алкоголик, елозя дном бутылки о неровную поверхность. Он был совершенно трезв, но движения уже давали знать о том, что алкоголь потихоньку начинает пробираться к мозгу. — Где ты, Ларссон?..       Он совершенно не понимает, что с ним происходит последние несколько недель. Сегодня тоска целиком и полностью охватывает черноглазого, ведь даже пребывая на такой огромной вечеринке, он чувствует себя одиноким. Опять эта свобода… Он всего день… Всего лишь один день отдал себя этой свободе, и именно из-за этого на его лицо накатывает грусть. — Здесь я… — как-то быстро, сгибая одно колено, рядом с алкоголиком приземлился и сам коммунист, наблюдая за тем, как юноша в капюшоне отвернулся. — В чем дело? — Ни в чем! — он стал таким злым, словно маленький щенок, за которым совершенно никто не ухаживал. Пытался даже не разговаривать, но от хищника вряд ли что-то удастся скрыть, особенно в день, когда каждый приобретает свою маску… — Тогда посмотри на меня… — но, так и не дождавшись ответа, Ларссон протянул руку вперед, разворачивая к себе алкоголика, на что тот, кстати, практически не отреагировал, лишь хмыкнул, после чего курильщик расширил глаза. — Сегодня у нас убийца за чужой машиной прячется, поджав хвост?       И его лицо, разрисованное под белый и черный цвета, накрыла ухмылка, от которой начало будоражить все тело, ведь сейчас перед Риджуэллом сидела сама смерть, а именно — скелет.       Локоны его русых волос падали на рисунок и так непозволительно дурманили, призывая вцепиться в его рожки руками и мять… Мять долго, не отпуская, чувствовать то, насколько они были мягкими, и черноглазый «Джокер» чувствует, как под белыми оттенками красок, на щеках, начинает появляться румянец. — Я ведь… До сих пор не выполнил условия сделки… — как-то виновато улыбался парень с отчетливо покрытыми костями на лице, а после медленно потянулся к немного опьяневшему, но всё еще соображавшему британцу. — Ты рассказал мне, что с тобой произошло… Я же должен напомнить тебе о событиях того дня в мельчайших подробностях… — Забей уже на это, Ларссон! — со злым лицом буркает Риджуэлл. Видимо, совсем скоро алкоголь полностью захватит его разум, отчего он снова забудет, не вспомнит…       Но в ответ на такое злое противоречие обладатель вечно торчащих вверх рожек лишь притягивает к себе алкоголика, неожиданно для него обхватив младшего за талию, отчего по спине пробегает табун мурашек. Медлить он никак не собирается, иначе всё опять пойдет коту под хвост, поэтому его ладони стягивают с пепельных волос капюшон, открывая перед хищником вид на его недавнешние старания, а именно — пятна. А после проходит лишь несколько секунд, — и Риджуэлл словно и не пил…       Так аккуратно, Торд прикасается своими выкрашенными в черный и белый цвета губами к его мягким, сминая, напоминая каждую секунду проведенного с ним времени в тот день. Он так сильно желает, чтобы этот юноша когда-то стал принадлежать ему полностью, но понимает — у этого алкоголика нет достаточно важного органа, ведь он пребывает под его рёбрами и также продолжает стучать, словно Риджуэлл сам находится в сердце Ларссона…       Иногда он кусает эти измазанные красными тонами губы, наплевав на то, что гримм сотрется, сжимает его снова сопротивляющееся тело, придерживая тоненькие запястья на мелких камнях. Да Риджуэлл прямо с самой смертью целуется…       Ему важно напомнить этот приятный ад гитаристу, а вскоре получить ответ. Ему важно, чтобы Риджуэлл чувствовал тоже самое, что меньше всего набирало вероятность.       И ему важно, что надежды на настоящий Рай далеко не бессмысленные, ведь когда-нибудь этот алкоголик найдёт Ларссона среди всех масок и скажет, насколько сильно он соскучился…