Отсутствие

Любишь? Повтори…

      Здесь что-то не так: вроде бы по улицам уже холодный, но лишь изредка отдающий теплом ветерок колышет загнутые травинки и уже совсем не зелёные и опадающие листья деревьев, иногда играет с ними, разнося в разные стороны по асфальту или какой-либо другой тропе; вроде бы небо на дорогах совсем не чётко видит своё отражение в лужах, ведь эти «зеркала» закрывают люди, проходящие где-то совсем рядом, спешащие куда-нибудь по своим делам, но всё-таки умудряющиеся мимолётно спрятать отражения на асфальте большими и, кажется, вовсе не яркими зонтами.        Всё кажется грустным, непонятным. В такие дни хочется лишь отдать всего себя тёплому одеялу и, укутавшись с ног до головы, начать думать о чём-то, что может не касаться, не висеть на шее в виде петли-проблемы. Плотно зажать наушники в ушах и молчать, смотря в окно или в стену…       Однако что-то снова не то, всё снова не так: когда он смотрит на эти увядающие листья, на мельком закрытые лужи, то вовсе не чувствует ничего отдалённого, не имеет желания думать о простой вещи так, как если бы она и правда висела на шее и тянула бы вниз. Для него это лето ещё не закончилось… потому что оно ещё не закончилось для «них»…

— Кажется, теперь я ненавижу клубы…

      Голова забита явно не тем, на что смотрят эти прекрасные чёрные глазки. Они по-прежнему не изменились, по-прежнему чёрные и по-прежнему, возможно, кому-то не нравятся, поскольку могут вызвать испуг или большое удивление. Но этот совершеннолетний мальчик вовсе не расстроится, если это действительно так: у него есть свой зритель.       Юноша не ощущает на бледной коже холод, дрожь, или неприятное чувство тревоги, ведь для их появления нет абсолютно никаких причин. Есть лишь подозрения и ещё не расставленные на свои полки мысли, которые единственные не дают покоя алкоголику, а когда он волнуется — начинает играть.       Никаких наушников, никакой бессмысленной грустной музыки, заполняющей голову полностью и не дающей произвести самостоятельно хотя бы одну мысль или предположение насчёт того, где он. Только ярко-звучащие струны гитары, только стакан виски под рукой, и только лежащая около правого согнутого колена, на пепельнице, ещё не потушенная, но медленно тлеющая сигарета. Насколько черноглазый помнит, сегодня его лидер, по привычке, снова оставил её на краю стола — она могла упасть, — и всё снова повторилось бы. Неловкость, пылающие вследствие злости или смущения щёки, и… кажется, нож? Нет, такую историю повторять не захочется: уже не будет никаких исключений из правил в этой жизни; пепельно-волосый юноша уже не такой бессмертный…       Поэтому всё, о чём сейчас думает гитарист, перебирая тонкими пальцами одну за другой струны — Ларссон. Только он, только этот непослушный, тот, чья голова, — совсем не исключено, — заполнена пошлыми мыслями, сигарами и оружием, русоволосый парень с посеребренными глазами, умеющий брать от этой жизни всё, весёлый чертёнок, который сейчас, может быть, просто потерялся среди ещё не знакомых ему улиц.       Эти улицы и правда не знакомы, потому что этот раньше легкомысленный курильщик всё же сдержал обещание. Именно поэтому сейчас чёрные глаза бегают от одной точки на асфальте к совершенно другой, которая окажется на одиннадцатом этаже довольно многоэтажного дома с панорамными окнами; именно поэтому до сих пор теряется в довольно большой квартире, сидит на мягком фисташково-коричневом ковре, а стоящий на нём небольшого размера белый кожаный диванчик использует лишь в качестве опоры для спины, головы или гитары. — Мы с истёкшим сроком годности…       Казалось, не так уж и мало времени прошло с момента заселения в эту квартиру, в этот город, но вроде бы не так уж и много. Это что-то среднее, как когда черноглазый ощущал из кухни запах свежесваренного кофе, но каждый раз сомневался насчёт того, Торд ли там, или простая оставленная им чашка, ведь привыкать к чему-то ему казалось гораздо легче, если рядом его любимый наркоторговец…       А сейчас его нет. Сейчас он где-то пропадает уже третий или четвёртый час. Да, возможно, он снова раздаёт в клубах или других притонах прозрачные пакетики с фиолетовыми капсулами, получая за одну дозу пачку зелёных купюр; возможно, лидер стоит именно в той комнате из бетона, что находится на пятнадцатиметровой глубине под землёй и превнимательно и который раз перечитывает стопки давно оцарапанных и порванных бумажек, только потому что хочет найти среди черных строк на пожелтевшей бумаге что-то важное. Но сейчас немного опьяневшему музыканту не важно, чем занимается его обезбашенный придурок — ему важно, как он одет в такое время года, ведь… кажется, что-то чувствует; кажется, волнуется. — И на счету три тысячи пятьсот грехов. — на ум не лезет ничего, а продолжать дёргать пальцами каждую струну по отдельности, чтобы вследствие этого получить яркий и, может, даже через чур громкий звук, хочется. Поэтому сейчас стены отражают лишь неразборчивые и слишком бессмысленные ноты, совсем не составляющие даже подобие самой простой мелодии: Томас слишком погружён. Просто сегодня он недо-поэт…       Это простой город N, и здесь зарядили дожди. Здесь можно не услышать собственный голос, если говорить слишком тихо, и здесь можно не услышать совсем недавно раздавшийся щелчок во входной двери. И ведь музыкант не услышал, а продолжал дальше странным образом перебирать струны, которые всё же выдавали нужные ноты, и всё-таки получалась мелодия, хоть и довольно громкая — слова по-прежнему непонятные. По-прежнему с губ слетают слишком загадочные фразы, из-за чего можно подумать, что алкоголик просто впал в депрессию. А никакой депрессии нет, есть лишь какие-то лишние мысли и некие переживания.       Черноглазый не замечает совершенно ничего вследствие уже опустошённого стакана, а только с немного прикрытыми глазами откладывает гитару в сторону, поднимает руки вверх и, сцепив давно потёршиеся от жестких струн пальцы в замок, потягивается, немного выгнув спину. Давно опьяневший, он зевает и ведь совершенно не замечает, даже не хочет случайно уловить глазами отражение в панорамном окне, которое сложно не заметить из-за довольно яркой верхней части гардероба красного цвета. — Здесь много… трудностей. Много поломок… в жизни.       Однако и наконец объявившийся коммунист, пропавший три или четыре часа назад, не намеревается сообщать о своём присутствии, просто разжать руки и бросить на пол какой-то белый шуршащий пакет: он смотрит… просто внимательно смотрит, наблюдает за тем, как его сбежавший преступник, когда-то совершивший покушение на его жизнь, сейчас медленно и лениво потягивается, иногда смещая вместе лопатки, из-за чего довольно тонкая оранжевая рубашка сминается: на уровне плеч появляются небольшие складки, зато снизу эта рубашка немного задирается вверх, совсем немного открывая вид на оголённую спину; парень с вечно торчащими рожками также улавливает сверкающими от непреодолимо острого желания глазами, как по бледной коже запястьев постепенно сползает эта тонкая ткань, которая снова превращается в складки. И от этого всего ему, если честно, хочется просто разорвать на юноше эту рубашку…       Но от чего-то норвежец продолжает стоять у порога, от чего-то никак не решается позвать своего любимого человека по имени, чтобы тот всё-таки отреагировал на его голос и… обрадовался?       Да, именно по этой причине русоволосый всё ещё не двигает пальцами, руками, ногами. Наверное, для него, как и для Томаса, прошло также… не то много, не то слишком недостаточно времени, в точности как и с тем кофе, оставленным им на кухонном столе в «9:46». Его металлического цвета глазам всё ещё непривычно видеть кого-то в своей квартире, который может целый день на пролёт просто пить виски и играть на гитаре, который лишь иногда хлопает немного сонными от алкоголя чёрными глазками, но всё ещё будет соображать, что делает, поэтому, возможно, наутро ему будет не так уж и стыдно, и который ждёт его…       В квартире не звучат какие-либо ноты музыкальных инструментов. Здесь мог быть только громкий шум от дождя за окнами, но нет: в зале один пьяный бездельник продолжает сочинять непонятные, иногда неразборчивые фразы, и делает это совсем тихонько, шёпотом.       Вот раздался глухой грохот от падения пакета на пол, вот некие звуки шаркания обуви о паркет в коридоре — парень даже не имеет желания поворачиваться. И почему-то от такого поведения британца в голове коммуниста случайно зародилась мысль о том, что Риджуэлл и есть тот забытый и уже давно остывший кофе. «Возможно, не так уж и сильно ждал.» — И всё равно ты такой… — а, возможно, всё ранее придуманное — бред, поскольку в этом юном парнишке всегда будут храниться какие-то ещё не проявленные черты, какие-то отдельные отсекающие линии в настроении и жестах, какие он совершенно не делал до этого. Да, не исключено, что такие выпады из поведения произошли из-за того самого стакана с прекрасным на вкус содержимым, но Риджуэлл даже себе не сможет ответить на этот вопрос — алкоголик просто свалит такие перепады в настроении на самого Ларссона. И даже сейчас так медлит с тем, чтобы договорить свою всё ещё непонятную фразу, как иногда поэты произносят, казалось, совершенно непонятные слова, которые вскоре и вовсе превратятся в великую цитату, в какой окажется много смысла; просто медленно развернётся, опираясь о белый диван теперь только правым плечом, и наконец договорит своё замысловатое предложение.  — …взбалмошный

***

      Комната уже давно нагрета выползающими из окна лучами солнца. Здесь обычный запах уюта, какая-нибудь кружка свежезаваренного чая, в котором по странному стечению обстоятельств окажется проколот пакетик с содержимым высушенных трав, и все эти маленькие нежно-оливковые, оранжевые и карминные частицы окажутся на дне кружки; какая-нибудь, которая вовсе не лишняя, давно опустошённая тёмно-прозрачная тарелка, на которой, казалось, не так давно лежали аккуратно сложенные друг на друга дольки апельсина; некая большая кровать, застеленная белоснежным одеялом явно не тонкого слоя, на котором только изредка могли встречаться небольшие и скопившиеся в небольшие кучки складки поверхностной ткани, а на этих складках смирно располагались тонкие проводки… Бывает, пробегаешь глазами по общей кровати и уже не можешь не заметить каких-либо изменений, пусть даже и совсем мизерных. Сегодня вот. Представился случай рассмотреть гирлянду на постели…        Ни в каких календарях ни один квадратик не был закрашен в оттенки красного, ни на каком сайте интернета не был отмечен день какого-либо приближающегося праздника. Просто сегодня они так решили. Просто сегодня они посчитали нужным бросить эти маленькие светящиеся лампочки, соединённые тонкими прозрачными проводами, на ту немного смятую кровать. Они просто решили не закрывать какую-нибудь маловажную для всех, но ещё не дочитанную для них книжку, даже не оставляя между страниц закладки, решили бросить рядом с теми маленькими лампочками, лишь иногда улавливая запах этой старой книги. Но сегодня этот слишком приятный запах старых и слегка пожелтевших страниц перебивается внезапно нахлынувшей волной от стопки глянцевых журналов.       Это могло вызывать недовольство, ведь в обычном и уютном домике хочется ощущать лишь чей-то родной запах волос, чьей-то одежды и, безусловно, той до сих пор открытой книги, которую они читают вместе только по вечерам. Но юноша с каштановыми волосами, кажется, уже давно не злится…       Немного обтягивающие светлые джинсы, от правого кармана которых тянется длинная тонкая цепь, свисающая примерно до половины бедра; обтягивающая только низ торса, тёмно-красная рубашка, которая ещё больше начинает сводить с ума, свободно прилегает к груди и плечам, а на воротнике обязательно будет расстёгнута первая пуговица, если не две, как бы специально… Чтобы вызвать какие-то несформировавшиеся слёзы вследствие долгого отсутствия моргания, ведь юноша не захочет закрывать глаза ни на минуту, обязательно приоткроет слегка пухловатые губы и просто застынет на простой обложке нового журнала. И та модель, что изображена на том самом глянце, вовсе не подозревает, как тот кареглазый юноша смотрит на него в живую… Лёгкая и совсем не принуждённая поза: расставленные на уровне плеч ноги, правая рука спрятана в карман, в левой же, прямо между средним и безымянным пальцами, закреплён стебель розы, а на лице лёгкая улыбка со слегка прикрытыми глазами ярко-голубого цвета.       Наверное, то нарцисс просто понял, что всё это время выбирал неправильные повороты, не те лабиринты, из которых, как оказалось, не так уж и просто выбраться, но при этом постоянно чего-то ждал и, наверное, надеялся на чью-нибудь помощь и поддержку. И ожидал до тех пор, пока сам не понял, что его счастье заключается не в различных клубах и пакетах с порошком. Оно сейчас рядом с ним. — Привет… — простое и ленивое, а для юноши с карими глазами это всё ещё не может стать чем-то привычным, ведь та модель, которая была изображена не на одной обложке того журнала, сейчас стоит сзади него, сейчас так нежно тянется ладонями к плечам, прежде проводя ими по спине и рёбрам.       От этого высокого парня с милыми и разбросанными по щекам веснушками слишком приятно пахнет: он только что из душа. Иногда около ушей раздаются шёпоты, которые иногда становились слишком тихими до такой степени, что было совсем непонятно, что же хочет донести веснушчатый парень до юноши с каштановым цветом волос. Однако Гоулд уже все его фразы. Выучил. — Как прошла тренировка? — конечно, было приятно услышать наполненные заботой вопросы, но слушать их сейчас вовсе не хотелось. Хотелось просто обнять и стоять так до самого вечера, не отвечать на эти вопросы, чтобы просто не вспоминать что-либо грустное, и тоже насладиться родным запахом любимого человека, который так усердно и довольно умело перемещает руки не то к кастрюле, с тем чтобы ненадолго приоткрыть крышку и выпустить немного пара, не то к разделочной доске с овощами, чтобы наконец приготовить салат и подать на стол. Но отвечать всё-таки приходится… — Знаешь… — да, с недавних пор Мэтт стал посещать тот же тренировочный зал, в котором раньше занимался Торд, ведь для работы модели нужно постоянно держать свою фигуру в тонусе. — Сегодня ко мне подошёл один мужчина… Раньше я не видел его в том зале…       На несколько секунд Харгвиз остановился, о чём-то задумался, так как уголки губ начали потихоньку опускаться. По неизвестной Эдду причине тот не хотел договаривать — просто опёрся подбородком о правое плечо кареглазого юноши, как-то неровно, очень прерывисто, но глубоко вдохнул и лишь крепче прижал к себе эти узковатые плечи.

— Давненько я не замечаю здесь твоего друга. — спросил незнакомый нарциссу тренер. — Ты ведь друг Торда Ларссона, верно?

И стоило лишь услышать имя, голос сильно продирало огромное желание, поэтому Мэтт всё же ответил: — Недавно начал сомневаться в этом…

      В голове витает множество сомнений, не позволяющих нормально сформулировать несколько простых, но таких важных предложений. Возможно, он просто не хочет понапрасну волновать Эдда, а, может быть, просто ещё сам не ответил себе на этот вопрос, ведь до сих пор считает себя виноватым во всём произошедшем. — Он тогда… спросил меня: «Почему на протяжении уже четырёх месяцев Ларссон не приходит?» — я и не знал, что ответить. — говорил Харгвиз снова шёпотом, не стал произносить громких слов, как делал это раньше. Возможно, в этом и была причина: парень просто слишком старается не произнести лишнее слово, от которого потом будут слишком тяжёлые последствия в виде операций или передозировки…       Он всё ещё не договаривает, скрывает какие-то отрывки из памяти и не выговаривается сам. Да, он прекрасно знает, что копить весь этот негатив в себе не есть хорошо, ведь вследствие этого может развиться непростая депрессия, которая будет угнетать ежедневно, ежеминутно, ежесекундно. Но сейчас он просто. Боится.       В голове тогда проскальзывало немало вариантов о том, как соврать, как наконец закрыть то, что это он виноват в том, что того русоволосого парня так всё достало, из-за чего он просто решил уехать в другой город. Это он так думал… Он совершенно не знает, что эта мысль уже давно сидела в голове того коммуниста, а именно: ровно с того момента, как Харгвиз чуть не застал в расплох их с Томасом на кухне. И он совершенно не знает, что эта мысль родилась вовсе не из-за глубокой депрессии и отсутствия какого-нибудь другого выхода. Именно поэтому парень тогда сказал простое: «У него появился тот, кто ждёт его дома…» — Я думаю, он всё ещё считает тебя своим другом… — знаете, бывает такая почти ни для кого невидимая способность у человека, которая отчётлива видна только родным глазам, которые минут через десять должны были бы наполниться слезами. Она заключалась не в какой-либо врождённой одарённости уметь успокаивать своими размышлениями и мягкими словами. Просто… В такие моменты наши беседы с ним представляли собой что-то похожее на аэроторию: * между поверхностью и взлётом; за две-три секунды становилось легче, и с этой лёгкостью после, казалось, тяжёлого разговора представлялась возможность взлететь. И жить дальше.

***

— И давно ты там стоишь? — по-прежнему холодная хотя и пьяная, но пронизывающая с ног до головы речь никак не давала покоя. Всё те же чёрные глаза, в каких лидер может в любое время увидеть своё отражение, но так и не увидит расширения зрачков, как отдельное доказательство того, что этот грубый алкоголик действительно любит. Но ему и не нужны наглядные доказательства: он достаточно повидал в этой жизни, чтобы научиться различать искренность и фальшь. — Только что пришёл, — вот, Ларссон тихо растягивает уголки губ, немного приподнимая их, и лишь на несколько секунд прикрывает глаза, с тем чтобы вдохнуть и насладиться этим родным запахом, что заполнял практически всю квартиру, — соскучился сильно…        Но отводя таким образом взгляд вниз, парень, по-видимому, вовсе не заметил, с какими немного по-наивному хлопающими сонными, но по-прежнему сохранявшими хладнокровность глазами и слегка приоткрытыми губами пепельно-волосый юноша наблюдал за этой улыбкой и, кажется… сглотнул. «Тоже. Безумно соскучился.» — Неужели нет желания узнать, где я был? — Ларссон, по своей обыкновенной, но иногда такой ненужной привычке, ухмыляется, в этот раз немного обнажив левую сторону заострённого клыка и как-то деловито вскинув бровь с той же стороны вверх. Но к его великому сожалению, Томас вряд ли что-нибудь и когда-нибудь понимал в его ухмылках, как бы показывающих полную уверенность и даже расслабленность коммуниста. Да, может, и завораживает, но сейчас это так… бесит.       И вроде бы ему совершенно ничего не препятствует просто подойти к этому сероглазому коммунисту, крепко обнять и, возможно, тысячу раз обматерив, наконец сказать, что он его потерял, что он переживал. — Том? — однако младший ничего не говорит, лишь медленно и с каменным выражением лица встаёт с ковра, схватив подушечками пальцев левой руки стакан, на дне которого ещё оставалось несколько капель виски, и безмолвно направляется к норвежцу.       Бывший красноармеец тоже перестал произносить какие-либо слова. Он стал просто наблюдать за тем, как постепенно к нему приближается его сбежавший преступник. Так как британец не очень-то и спешил дойти до парня с серебряными глазами, тому была представлена прекрасная возможность окончательно рассмотреть образ его гитариста: босые ноги, к щиколоткам которых с помощью небольшого «пояска» из резинки прилегает не очень плотная ткань ярко-оранжевого цвета, который, наверное, больше напоминал цвет абрикоса; на ногах всё те же немного облегающие, но имеющие в некоторых местах складки ткани, штаны, на бёдрах которых были пришиты небольшие карманы с мелкими чёрными пуговицами, а вот торс… Наверное, парень с вечно торчащими вверх рожками несколько раз подряд успел сглотнуть от его вида: полы рубашки, что находилась в свободном состоянии и никуда не была заправлена, лишь немного свисали на начало бёдер. И вроде бы чем выше, тем свободнее казалась рубашка на этом немного худощавом, но всё же успевшем набрать мышечную массу юноше, однако стоило лишь мелькнуть глазами по направлению к шее — пульс чертовски сильно учащался, ведь именно шея была открыта из-за каких-то двух незастёгнутых пуговиц.       Да, Ларссон прекрасно понимает, что, трезвый, Томас никогда бы даже не появлялся перед ним в таком виде, никогда бы не надевал подобные вещи, тем более что с этими оранжевыми тканями у него, наверное, связано много плохих воспоминаний. Однако почему-то коммунист до последнего хочет надеяться на то, что это всё сделано специально, что сегодня Томас сделает для него хоть какое-нибудь исключение.       Но сейчас все его мысли окончательно развеяны: алкоголик подошёл к русоволосому курильщику слишком близко, до упора в бёдрах, ещё долго не поднимал тяжёлой из-за алкоголя головы и лишь что-то рассматривал на горловине толстовки. — Ты что д… — норвежец всё равно не успел бы договорить: внезапно он почувствовал некое давление и то, что его сильно потянуло вниз. Однако коммунист никак не мог ожидать того, что это просто его любимый пьяный бездельник тянет за ярко-красную ткань верхней части гардероба Ларссона вниз, к себе…       И только сейчас он смог заметить, что тот стакан в руке черноглазого уже давно опустошен, поскольку остатки того алкогольного напитка теперь у него во рту. Прямо сейчас, тонкими струями виски течёт по слегка приоткрытым губам, ведь Риджуэлл целует… Властно, немного нагло и агрессивно проталкивает горячий язык внутрь, вдавливаясь в нёба и проскальзывая по всем мелким рецепторам, губы же продолжают сминать не то верхнюю, не то нижнюю губу «лидера».       Иногда, казалось, обезумевший алкоголик всё же переставал «мучить» рот норвежца, поэтому на несколько секунд вытаскивал язык, но и здесь сделать это обычным образом никак не получилось: Томас не просто вытаскивал его — он как бы приподнимал им верхнюю губу, тут же проводя кончиком от коронки зубов до десны. И ни разу за всё это время черноглазый не наблюдал какого-либо сопротивления, несмотря на то что Ларссон просто терпеть не может виски или какой-нибудь другой алкогольный напиток. Только очень удивлённые глаза, только влажные от слюны и от виски губы, и… Небольшой румянец на щеках?..       Обычно Торд практически никогда не краснеет, потому что ему казалось, что он уже всё, что ему нужно в этой жизни, и увидел, и услышал, и почувствовал. Сейчас случай совсем иной: перед ним стоит Томас, и он совсем другой именно сейчас, именно в эти минуты. Да, коммунист по-прежнему любит своего сбежавшего преступника с давно поддельным паспортом. Однако разве может гитарист сам измениться и подстроиться под характеристику, какая указана в том новом документе?.. Просто сейчас черноглазый в каком-то роде наказывает своего норвежца… — Ты… — этого он и не может понять, до сих пор пытается что-то выяснить, но лишь стоит с расширенными глазами и слегка приоткрытыми влажными губами напротив этого, казалось, холодного чертёнка. Да и неизвестно, кто из них ещё «этот чертёнок», потому что красноармеец всё-таки проглотил ту небольшую дозу алкогольного напитка… — Я не видел тебя с трёх ночи до девяти сорока пяти. Потом ты снова ушёл… — перед ним снова стоит, как ни в чем ни бывало, его прежний и пьяный Риджуэлл, который, лишь медленно прикрывая веки, бросает в сторону красноармейца лёд из слов. — И тебя не было три или четыре часа.       Но Ларссон, как и всегда, не особо сильно вникает в произнесенные Томом слова, а лишь застывает взглядом на его внешнем виде, ведь черноглазый хотя, может, и хотел показаться грубым и суровым, но его реакция на свои же непристойные действия говорит об обратном: по щеками настолько сильно ударила горячая кровь, что даже та открытая шея начала отдавать пунцовым оттенком; одна приподнятая бровь, которая как бы ещё больше добавляла в образ недовольства; совсем немного прищуренные глаза и приоткрытые пульсирующие и очень влажные губы.       Коммунист и понятия не имел, насколько сильно бьётся в этот момент у него сердце, однако он уже точно знал, что у черноглазого будет биться гораздо быстрее, несмотря на то что юноша может так профессионально сохранять спокойствие снаружи. Лидер прекрасно понимает, что внутри британец просто взрывается от передоза чувств и ощущений. — Но если я и спрошу тебя, неужели ты скажешь мне правду? — Торд понял… Он всё прекрасно понял, хотя иногда так несерьёзно слушал, но всё же вникал в слова юноши: это было вовсе не порывистое желание вследствие долгого отсутствия дома его наркоторговца (или бывшего наркоторговца) — британец действительно в каком-то роде наказывает своего лидера, который уже несколько тысяч раз понял, что из них двоих сейчас проигрывает именно он. — Так… Где ты шатался?       Но вместо ответа курильщик лишь резко наклонил голову, смотря ровно в пол, и с выдохом улыбнулся, прикрывая глаза и обнажая клыки одновременно. Возможно, он просто обрадовался тому, что за него всё же волновался его любимый пьяница, а, может быть, ему в голову снова пришла какая-нибудь безумная мысль, которая никак не могла давать покоя, по крайней мере, пока перед ним стоит его Риджуэлл. — А я сегодня… немного заблудился. — медленно подняв голову, сероглазый снова улыбнулся, но теперь уже только приподняв уголки губ. Теперь он уже не прикрывает глаза, никуда не смеет отворачиваться, потому что сейчас ему доводится наблюдать за тем, как черноглазый снова хмурит брови, немного поджимает губы и… снова сглатывает, чувствуя, как щеки сильно опаляет горячая кровь. И всё это, наверное или безусловно, только от одной улыбки.

***

— Мне следовало сказать тебе об это раньше. — сейчас ты уже не такой грозный и холодный, каким был час назад: ты спокойно сидишь на том же ковре, ровно на том же месте, с которого не так давно вставал, прихватив с собой алкогольный напиток, и просто слушаешь меня. Внимательно и непринуждённо, ты узнаёшь от меня причину моего довольно долгого отсутствия: я всего лишь искал ночью места, в которых можно подработать, днём же — продуктовые магазины и небольшие и чаще всего скрытые от глаз людей редкие ларьки, в которых можно было приобрести неоновую краску. — Прости, если заставил волноваться…       Редко случалось, когда мы с тобой могли вот так легко и безмятежно разговаривать, сидеть на том фисташково-коричневом ковре, отдавая предпочтение ему, а не столу на кухне, и ужинать.       Ну, а если честно, то я вовсе не ожидал того, что после небольшого допроса ты снова сядешь на тот мягкий ковёр, вытянув ноги, снова обопрёшься на белый кожаный диванчик и снова продолжишь нашёптывать себе какие-то непонятные мне фразы: ты сам говорил мне, что теперь ненавидишь клубы, сам говорил, что не сделаешь ни шагу на такие пороги, потому что каждые наши с тобой походы туда заканчивались, мягко говоря, не очень хорошо. Я просто хотел устроить нам «нашу» вечеринку. Просто хотел хотя бы немного отвлечь тебя, как мне показалось, от грустных мыслей. Оказалось, тебе вполне достаточно увидеть меня дома…       И, наверное, я только сейчас начал вникать во все сказанные тобою слова, начал понимать, каково тебе было все те часы дома без меня и почему же ты надел тот оранжевый костюм, который надевают преступники. Наверное, ты просто хотел сравнить ту камеру с этой квартирой, однако сразу же понял разницу: здесь есть я… И только сейчас могу наконец составить в голове правильную фразу, которую я вряд ли тебе когда-нибудь скажу, поступлю так же, как ты. — Я думаю, просить тебя… сделать мне тату бесполезно, да? — внезапно произносишь ты, зажимая между рядами зубов небольшую дольку лимона. И хочется спросить в ответ: «Я думаю, просить тебя остановиться снова и снова удивлять меня, бесполезно, да?», на что ты, не исключено, разозлишься или просто перестанешь разговаривать со мной следующие несколько минут. Но так хотелось сказать только из-за того, чтобы предотвратить то, что я могу просто взять и в любой момент наброситься на тебя.       Слегка приоткрытые губы всё ещё придерживают дольку лимона, от кислого сока которого ты даже не думаешь морщиться; голова немного запрокинута назад, вследствие чего мне открывается прекрасный вид на твою шею, с которой уже очень давно сошли все мои отметины. Честно, вместо татуировки я хотел бы оставить на тебе только засосы… — Торд? — так и не услышав ответа, поворачиваешься в мою сторону, совсем не ожидая того, что я в это время буду тянуться к тебе через весь наш накрытый на полу «стол». А ведь я просто хотел достать тот небольшой пакет, что лежал рядом с тобой, на диване, однако сейчас чувствую, как моего горла касается кончик твоего холодного носа, отчего по шее пробегается небольшая дрожь. — Конечно бесполезно. Единственный рисунок на твоём теле, — совсем немного отстранившись, всё ещё упираясь только левой рукой в пол, чтобы не свалиться на тебя, замираю: слегка прикрытые глаза, которые явно говорят о твоей расслабленности из-за алкоголя; приоткрытые влажные губы, на которых всё ещё оставалась та кислая жидкость из лимона; немного покрасневшие щёки, однако главное желание я вижу отчётливо. И вижу его в первую очередь в твоих глазах, — который… я позволю…       Да, прислониться хочется. Сто, тысячу, миллион раз. Вот, уже приближаюсь к этим губам, успеваю уловить и то, что ты уже закрыл свои чёрные глазки: ты уже чего-то ожидаешь, — и ко лбу прислоняется что-то холодное. — Это рисунок краской. — сейчас открываешь свои глаза, совсем немного нахмурив брови, потому что понимаешь, что к твоему лбу сейчас приложен небольшой цилиндрообразный сосуд, в котором находится та самая аэрозольная краска, и смотришь на меня каким-то очень… жаждущим и немного недовольным взглядом. — Приступай… — я оказался прав: ты отворачиваешься, недолго потираешь пальцами резко охлаждённый участок на лбу, лёд от которого, по всей видимости, уже успел ударить в голову, обхватываешь подушечками пальцев правой руки стакан, преподнося его к немного надутым губам, и молчишь, направляя тот холодный и расслабленный взгляд вперёд.       Спустя какое-то время вздрагиваешь, чувствуя на шее мои немного прохладные из-за краски указательный и средний пальцы, проводящие вдоль всей шеи. Ты явно не ожидал такого, поэтому сейчас твои глаза с какой-то ноткой враждебности уставлены на меня, но ты лишь улавливаешь, как моя правая рука ложится на кожаный небольшой диванчик, прямо за твою шею, как бы немного приобнимая, однако ладонь с небольшим баллончиком всё же свисает с мягкой поверхности, с тем чтобы не запачкать мебель. — Какого хрена? — знаю, ты явно не особо доволен тем, что это не какая-нибудь кисть, либо другой инструмент для рисования. Но твоё недовольство вовсе не оттого, что тебе могло быть противно от моих прикосновений. Этот хмурый взгляд и всё та же покрасневшая кожа на щеках только из-за того, что ты до сих пор обижен. — Прости, у меня нет с собой кистей. — и я лишь виновато улыбаюсь, лениво вскинув бровями вверх, не имея сил продолжать наблюдать без растянутой почти на всё лицо улыбки за тем, как ты хмуришь брови и смотришь на меня совершенно убийственным, но в тоже время слишком ледяным взглядом. Можешь считать это моей маленькой местью, можешь думать, что я сегодня просто не в настроении: ты всё равно будешь ошибаться.       Но ты и сам не подозреваешь, как сильно провоцируешь меня своей шеей, почти полностью открытыми вследствие двух расстёгнутых пуговиц рубашки ключицами, бледной кожей, которую так и хочется заставить приобрести пунцовый цвет, и влажными от виски губами. Я знаю… Я прекрасно знаю, что ты тоже сгораешь внутри от неумолимого желания взять и вцепиться губами мне в шею, возможно, повалить на наш с тобой ужин, что уже давно успел остыть на этом мягком фисташково-коричневом ковре, зато снаружи ты очень даже профессионально можешь сохранить свой прежний холод. Поверь, мне тоже хочется, только вот… — Том, — вот, ты медленно поворачиваешь голову на мой тихий голос, который скоро совсем превращается в шёпот, но это только оттого, что я приближаюсь к твоему левому уху слишком близко, но при этом слегка наклоняюсь к шее, прежде немного выдохнув. Я думаю, ты уже выучил все мои действия и смены тона голоса в такие моменты. Конец фразы удался с трудом, через несколько сглатываний, и причину объяснить я, к сожалению, не могу. — если хочешь меня — улыбнись…       Я знаю, что есть большой риск того, что сейчас ты начнёшь душить меня или, если мне повезёт, просто бить и материть, потому что я вижу ответную дрожь на твоей коже, просто потому что засовываю измазанную краской руку за воротник твоей тонкой рубашки, медленно проводя пальцами по выступающему на шее позвонку. Да, возможно, ты и хочешь прекратить это, но теперь проблема в том, что прекращать не хочу я. Ты сам виноват в этом, потому что ты для меня немного несерьёзный пульс, и ты прекрасно знаешь: сейчас я не шучу… — Ха-а… Вот чёрт! — ты снова хмуришься, кажется, готовый окончательно перебить всю посуду, что стояла на ковре, или вовсе перевернуть вверх дном эту квартиру просто из-за того, что разбил какой-то небольшой стакан с виски. Или из-за моих поддразниваний?.. Однако до конца мне так и не удаётся тебя понять: на лице всё-таки господствуют нотки холода.       Казалось, курильщик хотел сказать что-то, однако Риджуэлл перебивает резко, с тем же холодом и недовольством в голосе: — Просто убери остальные тарелки…       И мы снова оба молчим; я медленно следую за тобой на кухню, аккуратно придерживая посуду через полотенце, с тем чтобы не запачкать неоновой краской с рук, глядя тебе в затылок, но так и не решаюсь что-либо проговорить, ведь могу разозлить тебя ещё больше, просто потому что иногда вовсе не понимаю тебя. Да, если честно, мы в последнее время с тобой вообще мало понимаем друг друга. Но так думаю только я. Только я. — В следующий раз хотя бы… — однако как же ты заставляешь меня улыбаться, когда, возможно, под действием алкоголя со смирением глубоко вздыхаешь и принимаешь во мне все те непростые минусы, кучу совершенных ошибок, за которые, казалось, убить мало, и с медленной и пьяной речью проговариваешь короткие, но важные фразы. — …оставляй записку.       Да, я в который раз понимаю, что я просто идиот, который даже не в состоянии понять, что всё это время ты был обижен даже не на тот несостоявшийся поцелуй. Безусловно, в конечном итоге ты всё равно выскажешь мне всё своё недовольство, возможно, накричишь, устроишь максимально давящий на мозги скандал, который будет стоить того, чтобы его заводили. В какой-то степени эти разговоры являлись для меня той самой ванной со льдом, в которую просто достаточно окунуть голову, чтобы прийти в себя и прекратить издеваться над тем черноглазым юношей, который просто волновался. Но сегодня скандалов нет: ты сегодня немного пьян… — Извини… — Томас чувствует, как к его локтям тихонько приникают руки норвежца, медленно проводя измазанными в краске пальцами от открытого предплечья до плеч, что уже были закрыты рукавами рубашки, оставляя после себя только светящиеся неровные дорожки мятного цвета. Но, если честно, Ларссону хочется оставить их не только на руках… — Правда, прости…       И почему-то ты в такие тихие моменты просто застываешь взглядом на моих глазах, обычно даже не начиная никаких фраз. Просто смотришь, просто изучаешь, совершенно наплевав на те поставленные друг на друга тарелки, которые при каком-либо неосторожном движении тут же рискуют полететь на пол. — Ты тоже прости…       Алкоголик наконец договорил свою замысловатую фразу, но только очень тихо и только на ухо Ларссону, предварительно резко притянув старшего к себе за горловину красной толстовки, которая сейчас показалась черноглазому очень даже лишней. — Но я люблю… — наверное, в голове что-то стреляет, ведь соображать и мыслить адекватно в такой ситуации просто невозможно. Особенно сейчас, когда ты едва касаешься горячими и пульсирующими губами уха, медленно, но только из-за алкоголя выдыхаешь и часто прерываешься в своей речи. Особенно в эти секунды, когда я услышал те важные слова, которые когда-то прослушал… — Любишь? Идём… В спальню? — на лице играет лёгкая улыбка, вызванная одним из её приподнятых уголков, а слегка прикрытые веки на глазах вовсе не мешают отчётливо разглядеть твои снова нахмурившиеся брови, однако уже не такой холодный взгляд. Да, ты снова злишься, уже более ярко показывая своё недовольство, на что в ответ я не могу не улыбнуться шире. Я знаю, что ты будешь сопротивляться, но не могу не опустить ладони с твоих плеч, постепенно спускаясь к спине, к позвонкам, к бёдрам… — Там повтори… Несколько раз… — У меня слов нет… — всё твоё недовольство почти мгновенно пропало, а те нахмуренные брови лишь немного вскинулись вверх. Ты лишь слегка наклонил голову вниз, однако это никак не помешало мне уловить на твоём лице лёгкую ухмылку, оставившую после себя те самые оттянутые края губ в стороны, оставив ту самую улыбку… Да, пусть ты и не сразу осознал, что сделал, но… Знаешь, я так надеялся выиграть…       И, кажется, мы с тобой уже не слышим звуки дождя, не слышим, как падают со стола одна за другой тарелки — мы слышим только бешеные постукивания из-под рёбер друг друга…

В этом городе прошло два месяца, для нас здесь прошла вечность…

Поэтому… Только поэтому…

Повторю. Сделаю исключение…