hostage of love.

cat pierce — you belong to me.

сладостное предвкушение весны словно избавляет от тяжёлых оков затяжной зимы. солнце кажется теплее, воздух мягче, настроение лучше. марк днями напролёт мечтает о побеге на юг по прогревшейся земле навстречу новому дню. о том, как будет играть на перегонки с солнечными зайчиками, рассекая ветер и не чувствуя холода; как окружит его со всех сторон запах полевых цветов и трель шустрых ручейков. но а пока за окном февраль борется с мартом, застилая небо тяжёлыми тучами и с усмешкой объявляя ещё один снежный день. марк с обречённым вздохом принимает его правила игры и решает остаться дома, проведя время за приготовлением новых травяных снадобий, которые не нужны ему в волчьем обличье, но обязательно пригодятся в человеческом облике, а ещё будут полезны его замечательному другу — донхёку. донхёк — обычный человек, но для марка он сродни божеству, пришедшему избавить его от жуткого недуга одиночества. он живёт неподалёку, в огромном особняке вместе со своими родителями, братьями и сёстрами, но марку каждый его приход напоминает явление ангела с небес. и при всей своей многолетней мудрости марк совершенно не понимает ни дикой привязанности донхёка к небольшому домику из сруба, в котором обитает сам волк, ни его мотивов вкладываться всей душой в их странную дружбу. за пределами леса у донхёка насыщенная жизнь, университет, несчитанное количество друзей и знакомых, с нетерпением ожидающих встречи с ним, а он всё своё свободное время старается провести рядом с одиноким волком, перечитавшим тысячу и одну книгу, но отвыкшим от общения с людьми, - донхёк всё равно продолжает обучать его мастерству общения заново, постоянно заявляясь к марку с новыми идеями, сокровенными тайнами и пересказами глупых роликов из интернета. превращает бессмысленное существование в жизнь. очищение корней лакрицы довольно нудный процесс, но марк за размышлениями о донхёке перестаёт замечать течение времени. улыбается, вспоминая глаза цвета гречишного мёда, и довольно жмурится, когда в памяти всплывает его сладкий запах ванили. согревается мыслями о приходе лета, воспроизводя их долгие прогулки вдоль опушек леса и путешествия через высокую траву нетронутых полей. представляет, как уложит голову на чужие коленки, и донхёк своими изящными пальцами будет долго перебирать его бурую шерсть, даже не вздрогнув от тихого довольного рыка. марк — мифический зверь, успевший вобрать в себя мудрость мира и побороть свои инстинкты, прийти к гармонии и познать тонкости души, но рядом с донхёком все его познания вмиг испаряются. он превращается в глупого щенка, готового с легко читаемым обожанием в глазах исполнять все приказы младшего и вилять хвостиком ради кристально чистого смеха хозяина. при всей своей могущественной силе марк чувствует себя беспомощным перед любовью, которой не нужны ни правила, ни границы. неожиданно деревянная дверь со скрипом отворяется, впуская внутрь февральский ветер вместе с самым желанным гостем. донхёк радостно оповещает о своём приходе, хотя прекрасно знает, что марк его чувствует на расстоянии, пыхтит у входа, рождая интригу своим появлением, и вваливается на уютную кухню с небольшой вязаной корзиной подснежников. на щеках горит румянец от холода, в глазах играет шальной блеск, а губы растянуты в довольной ребяческой улыбке, на которую марк всё никак не может налюбоваться. шапка съезжает на бок, и донхёк решает снять её вместе с небрежно завязанным шарфом. сразу после того, как оставляет свою находку на кухонном столе. — ты не поверишь, но там, под ещё не сошедшим снегом, вовсю цветут подснежники, — голос у донхёка воодушевлённый, и марк слышит сбившийся ритм его сердца. — надеюсь, у тебя есть земля и горшки, потому что я жуть как хочу попробовать их посадить. у марка есть и то, и другое, и он всегда готов к экспериментам донхёка, который своё знакомство с неизведанной вселенной только начинает, радуясь каждому новому открытию и жадно раскрывая одну тайну за другой. именно поэтому марк отставляет все свои дела и принимается вместе с донхёком рассаживать хрупких вестников весны по горшкам. и сам наполняется предвкушением чего-то невероятного. марк — мифический зверь, но именно донхёк превращает его жизнь в сказку. к тому времени, когда они заканчивают, за окном начинается снег, но весна всё равно находит укрытие в хижине марка, превращая её в свой отправной пункт. донхёк безапелляционно заявляет, что домой он сегодня не пойдёт, потому что морозиться ему больше не хочется, да и домашние думают, что он сейчас в городе занимается скупкой бесполезных вещей и наверняка останется ночевать у кого-нибудь из друзей, поэтому у марка нет никаких шансов его прогнать. марк бы его век от себя не отпускал. в дождь, в снег или когда ярко светит солнце. все цветы пересажены, последствия великих дел начинающих садоводов убраны, и марк чувствует на себе пытливый взгляд. знает, что после долгой разлуки донхёку хочется внимания от его самого верного слушателя, только вот марк больше не может свободно смотреть донхёку в глаза, когда тот просто делится новостями из своей повседневности. боится, что стоит им хоть на секунду встретиться глазами, как донхёк всё поймёт, всё прочтёт по дикому взгляду, который без лишних слов твердит «хочу укусить тебя, вкусить всего и съесть». боится, что донхёк испугается и сбежит, оставляя марка гнить в его всепоглощающем одиночестве, потому что сам он не может объяснить, в какой момент чистое обожание переросло в неконтролируемое желание касаться, дышать одним воздухом на двоих, обладать без ограничений. марк боится, тонет в своём волнении, не справляется с накрывающей тревогой, и потому неловко от донхёка отворачивается и возвращается к своему практически бесполезному занятию. донхёка такой расклад совершенно не устраивает, — марк слышит как возмущённо младший дышит, чувствует, как почти детская обида заставляет его сердце загнанно биться об грудную клетку, но продолжает упрямо стоять спиной и затачивать и без того острый конец корня солодки. — позволь мне помочь, — скорее утверждает донхёк, чем спрашивает, подходя к кухонной столешнице. он самостоятельно находит второй нож, принимается за работу и почти соприкасается с марком плечами, из-за чего последний весь напрягается, ощущая хёка максимально близко. они работают в абсолютной тишине, что обоим не свойственно, и марк, скованный смущением и разыгравшимися эмоциями, воспринимает себя несмышленым мальчишкой, впервые находящимся с объектом обожания. донхёк слишком хорошо его знает, чтобы не заметить перемен в настроении и в поведении, но ничего не спрашивает и происходящее никак не комментирует. через несколько затянувших моментов неловкости по рецепторам марка ударяет металлический запах чужой крови, а рядом слышится совсем немного разочарованное и почти беспечное «порезался». каждый раз, когда донхёк режется, разбивает колени, бьётся по не осторожности об углы или царапается об ветки, у марка первым делом срабатывает инстинкт защиты самого дорогого, и он тут же кидается младшему на помощь, но в этот самый момент его сковывает острая жажда непонятно чего и размытая пелена перед глазами. донхёк, забираясь на столешницу и по-деловому на ней усаживаясь, в ситуации ориентируется быстрее, внимательно наблюдая за тем, как проступают вены на напряженной шее марка. — смотри, это я из-за тебя порезался. нечего было меня игнорировать! это всё ты виноват, глупый хён, теперь вот сам останавливай кровь… — словесный поток почти приводит марка в себя, и он уже концентрируется на порыве найти аптечку, чтобы исправить всё это безобразие, но донхёк завершением предложения выбивает весь воздух из лёгких и заставляет поднять на себя растерянный взгляд. — губами. марк клянётся, что может слышать сигналы буйства адреналина и волнения, расходящиеся по всему телу донхёка. и он просто уверен, что румянец смущения на поцелованных солнцем щеках ему никак не мерещится. как и рвано вздымающаяся под вязаным свитером грудь, закушенная от переживания нижняя губа и в удивлении изогнутые брови, будто донхёк сам не верит в то, что произнёс свои мысли вслух. они замирают. будто хищник и жертва, чьи дороги случайно пересекаются в диком поле. секунда на осознание, и будущая добыча бросается в бега, но в их ситуации всё складывается немного иначе. донхёк загнанно дышит, пока марк отставляет нож и подкрадывается к нему медленно, аккуратно, словно боится спугнуть или даёт фору на побег, но хёк не двигается с места. сдаётся окончательно и совершенно добровольно. укуси меня, вкуси всего и съешь. помещение пропитывается настойчивым запахом подснежников, юной крови и дикого желания, стирающего грань между зверем и человеком. марк наконец вплотную подходит к донхёку, устраиваясь между доверительно раздвинутыми коленями, неосознанно принюхивается и осторожно берёт хрупкую ладонь донхёка в свои горячие и грубые. подносит к губам и под завороженный выдох кончиком языка касается небольшого пореза. собирает алые капельки вокруг и довольно прикрывает глаза. донхёк слышит тихий рык удовольствия, но даже не вздрагивает. ему рядом с марком нечего бояться, потому что марк — его волк, всегда им был, и никогда не сможет причинить ему вреда, даже если сам думает иначе. даже если марк сам себя боится, донхёк ему всё равно всецело доверяет, именно поэтому обхватывает ногами его талию и жмётся ближе, свободной рукой зарываясь в мягкие волосы. марк не сдерживается и всё же донхёка легонько за палец кусает, а после виновато лижется, совершенно не в силах совладать со своими звериными повадками. донхёк тёплый, желанный и безумно вкусный, — марк едва ли не дрожит, когда задирает рукав его свитера и поцелуями-укусами поднимается до запястья, где чужой пульс ощущается ярче всего. накрывает почти пугающе сильное желание прокусить, но нехитрые манипуляции руки донхёка в волосах марка не дают окончательно потерять связь с реальностью, и марк успокаивается. нежный голос донхёка, который просит перейти в комнату, потому что здесь не совсем удобно, доносится до марка будто через толщу воды, потому прежде, чем исполнить просьбу, он смотрит на донхёка по-дётски растерянно, вызывая у младшего тихий смех. тот своё предложение повторяет ещё раз, а после тянет губы в снисходительно понимающей улыбке, крепко обнимая за сильную шею, из-за чего марк чувствует себя одновременно самым счастливым и нелепым существом на свете. донхёк для марка по весу совсем пушинка, потому он бережно сжимает его в своих объятиях и на постель усаживает с незнакомой ему до этого степенью аккуратности, вновь заставляя хёка смеяться и причитать «я ведь не хрустальный, ты меня не разобьешь». марк одними губами произносит «ты даже не представляешь, насколько сильно я боюсь тебя разбить». донхёк всё понимает и перестаёт улыбаться. становится серьёзным-серьёзным, и под этим взглядом марк чувствует себя провинившимся псом, потому устраивается у донхёка в ногах, опускаясь на корточки, и смотрит снизу вверх предано-предано, — будто бы он в этот самый момент готов умереть, если донхёк ему прикажет. донхёк такого спектра эмоций не выдерживает, потому что обычные люди никогда не смотрят так, и резко к губам марка своими прижимается, чтобы одним прикосновением передать «я тебя ни в чём не виню» и снять воцарившееся между ними напряжение. марк его послание принимает и позволяет себе немного расслабиться, отвечая на такой долгожданный поцелуй. губы у донхёка мягкие, и поцелуи с ним напоминают любимое лето. марк жмурится, чувствуя вкус свободы и вспоминая яркое солнце, гордо распрямляет спину и тянется навстречу к донхёку. ближе и ближе, пока в итоге не прижимает своим телом донхёка к покрывалу из медвежьей шкуры, нависая сверху. в какой-то момент им приходится друг от друга оторваться, чтобы отдышаться, и очарованный марк невольно донхёком любуется: его растрепавшимися волосами, блестящими глазами, в которых весь мир марка сосредоточен, пухлыми губами и беззащитной шеей. желание прикоснуться и изучить возрастает в геометрической прогрессии, и донхёк лёгким кивком головы марку всё это разрешает. марк сначала аккуратно ладонью касается мягкой щеки, и донхёк чувствует жар его рук и исходящий от них лёгкий запах лечебных трав, а ещё всю любовь и преданность. после утыкается кончиком носа в изгиб шеи и вновь принюхивается, что донхёка забавляет, но он старательно сдерживает смех, чтобы никак марка не смутить и не испортить атмосферу. от следующих за этим действий донхёку становится не до смеха. по всему телу расходится горячая волна возбуждения, которую остро ощущает и сам марк, когда несильно прикусывает нежную кожу шеи. и все те эмоции и чувства, которые донхёк испытывает в этот момент, позволяют осмелеть и двигаться дальше по указке желаний и инстинктов. марк пробирается ладонями под свитер, в котором донхёку уже безумно жарко, и вновь сжимает зубы возле выделяющейся венки, а после проводит влажную линию языком донхёку за покрасневшее ушко. кусает за мочку, вырывая тихий полустон, от которого крышу сносит окончательно. прелюдии у марка горячие, местами грубые и очень влажные, но донхёку так даже нравится. он чувствует себя желанным и необходимым, когда марк избавляет его полностью от одежды и не стесняется зацеловывать каждый открывающийся участок смуглой кожи, усыпанной созвездиями родинок. марк пробует донхёка на вкус, спускаясь поцелуями к внутренней стороне бедра. выводит кончиком языка одному ему понятные узоры и засасывает чувствительную кожу, заставляя простонать уже в голос. и довольно облизывается, пробегаясь кончиком языка уже по собственным губам, запоминая сладость донхёка и заставляя его самого закрыть лицо от смущения. только марк на достигнутом останавливаться не собирается, оставляя поцелуи под острыми коленками и кусая за щиколотку, отчего младший под марком тихо вскрикивает, но руки, закрывающие лицо, его практически полностью заглушают. зверя внутри марка подобное совершенно не устраивает, и он немного грубо тянет донхёка за ногу к себе, отчего вся постель сбивается под их телами и свисает с кровати, но марку до таких мелочей нет никакого дела. он сосредотачивается на одной единственной цели — заставить донхёка сорвать голос под ним и в полной мере насладиться его мелодичными стонами. — не закрывайся от меня, — звучит где-то возле уха, а после донхёк тонет в новой волне жадных поцелуев. но донхёку всё равно безумно хочется от марка спрятаться. его накрывает во всех смыслах безумное смущение, потому как он оказывается абсолютно не готов к тому, что к так давно желаемой близости марк решит его подготовить языком. — марк, марк, пожалуйста, что ты делаешь… — донхёк пытается уйти от ласки, ведь это одновременно безумно приятно, но и ужасно странно, и он совершенно не знает куда себя девать от накатывающего наслаждения, пытаясь ухватиться за что-нибудь руками и отползти от марка, но руки волка крепко держат донхёка за бёдра, и ему остаётся лишь получать удовольствие и стараться не сводить стыдливо колени. более менее в себя донхёк приходит уже сидя у марка на бёдрах. у старшего во взгляде вновь читается то самое чистое обожание, которое донхёк замечал ещё прошлым летом, и позапрошлым… и которое окончательно покорило его сердце. донхёк столько раз катался на спине у волка, потому что его силы хватало на прохождение более далёких расстояний. засыпал у него под боком, убаюканный размеренным биением сердца, зарывался в густую шерсть и обнимал за шею, ощущая себя легко и непринуждённо. и теперь они вновь лицом к лицу, максимально близко и с одним дыханием на двоих, но с марком в человеческом обличье всё воспринимается несколько иначе, потому донхёк трепетно подушечками пальцев прикасается к точёным скулам и вишнёвым губам, будто бы пытаясь убедиться в реальности происходящего. марк заполняет собой постепенно, внимательно следя за изменениями эмоций на родном лице и старясь свести к минимуму все болезненные ощущения. донхёк знает, как ему хочется сорваться. какую бешеную борьбу в нём ведут желание присвоить себе или же разодрать на куски юное тело, впиваясь острыми клыками. знает, как больно марку от последнего и как тяжело ему даётся сдерживать свою звериную сущность, но донхёк всё равно произносит уверенно: — не сдерживайся, — срывая замки с клеток, где своего часа ждут могущественные демоны. потому что марк — его волк, который никогда не причинит ему вреда. волк, которого донхёк не боится, и потому он так доверчиво сам опускается на твёрдую горячую плоть до конца и сладко стонет, выгибаясь навстречу изящной дугой и надавливая ладонью марку на широкую грудь. и марк срывается, но не позволяет себе больше, чем донхёк ему разрешает, и они двигаются в одном несдержанном ритме, утопая друг в друге и не разрывая зрительный контакт. донхёк успевает лишь рвано хватать воздух и хвататься за плечи марка, пока старший входит до предела, оставляя собственнические метки у хёка под ключицами. укуси меня, вкуси всего и съешь. любовь стирает грань между зверем и человеком, и марк с донхёком забывают в объятиях друг друга, кто они такие и какому миру принадлежат. и донхёк совершенно не боится смерти, пока вся вселенная марка сосредоточена в нём. царапины, которые донхёк оставляет у марка на плечах и на груди, заживают практически моментально, зато синяки, которые расцветают яркими пятнами у донхёка на бёдрах, ещё долго будут напоминать ему об одном безумии на двоих и смущать младшего каждый раз, когда он решится вновь рассмотреть себя в огромном зеркале. в одиночестве или под жадным взглядом марка. — это всё ты виноват, хён, — сонно проговаривает младший, лениво кутаясь в мягкое покрывало и удобно устраиваясь у марка на груди. — придётся теперь залечивать, но только обязательно губами. марк на это только беззаботно улыбается и целует донхёка в кончик носа. смиренно дожидается того момента, когда младший заснёт крепким сном, и аккуратно выпутывается из его объятий, отправляясь на улицу и обращаясь в волка. бросает вызов февралю и мчится на север, с гордостью рассказывая всему лесу о том, что рядом с донхёком в его душе расцветает весна. донхёк, конечно же, старшего дожидается. смахивает снежинки с бурой шерсти и солнечно улыбается, когда марк ему в ноги кладёт свежий букет подснежников и мокрым носом куда-то в тёплый бок утыкается. марк - только его волк, и сам донхёк лишь одному ему принадлежит.