hostage of love.

середина зимы ассоциируется с уютом. мягкий снег одеялом укрывает уставший город и напевает нежные колыбельные перед сном. оставшиеся гирлянды игриво подмигивают вечерним путникам, пока всё вокруг замирает в ожидании тепла. объятия в это время года ценятся особенно сильно и обретают сакральное значение, позволяя раствориться в долгожданном ощущении комфорта рядом с близкими. донхёк от волнения практически беззвучно хрустит пальцами и считает перекрёстки, проплывающие за слегка запотевшим окном такси. проспекты, узкие улицы и пёстрые бульвары провожают жёлтый автомобиль с хитрой улыбкой, позволяя с лёгкостью проскочить мимо пробок по зелёной полосе. они знают, что у донхёка сегодня свидание, и не смеют мешать, с интересом ожидая развязки вечера. донхёк — молодой и успешный начальник отдела, получающий высокие похвалы за проделанную им работу, но когда водитель оставляет его возле одной из многоэтажек в районе реки хан, он чувствует лёгкую дрожь в коленях, словно строгий преподаватель вот-вот поймает его на списывании во время контрольной. приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, обжигаясь холодом зимнего воздуха, и проверить правильность адреса из сообщения, чтобы немного успокоиться. донхёк не впервые остаётся с марком наедине, но это первый раз, когда старший приглашает поужинать у него дома. они знакомятся на бизнес-форуме, посвящённом укреплению сотрудничества между компаниями, в деловой обстановке обмениваются визитками и крепким рукопожатием подтверждают успешную сделку. а после марк совершенно спокойно зовёт донхёка на свидание, звоня ему по рабочей линии в офис и заставляя вновь почувствовать себя неопытным школьником. их отношения развиваются размеренно, без лишней спешки и попыток присвоить всё личное пространство себе. у марка стальная хватка. он, привыкший в ведении дел получать всё и сразу, с донхёком держится очень достойно и учтиво. отправляет тёплые пожелания доброго утра по будням и дарит красно-розовые пионы при встрече в неформальной обстановке, заставляя донхёка очаровательно краснеть. с марком по-зимнему уютно и спокойно, но временами донхёку ужасно хочется забыть про статус, возраст и рамки приличия, и просто сорваться вместе с ним в омут неизвестности, позволяя чувствам вскружить голову и полностью взять ситуацию в свои руки, будто бы им снова семнадцать и нет никакого дела до нудной (по тем меркам) классической литературы, ставок на бирже и стрелок на брюках. до назначенного времени ещё около пяти минут, и донхёк специально растягивает секунды в сладостном ожидании, останавливаясь перед большим зеркалом в подъезде и поправляя слегка растрепавшиеся волосы. проверяет, нет ли ценника на бутылке белого вина, купленного к ужину, и несколько раз проворачивает на запястье элегантные серебряные часы. донхёку хочется поиграть и немного опоздать, заставив марка теряться в догадках о его местонахождении, но он довольно быстро проигрывает сам себе и звонит в чужую дверь. — а я уже собирался набрать тебя, — марк нежно улыбается при встрече и пропускает своего долгожданного гостя вперёд. а затем помогает донхёку снять пальто, задерживая ладони на его плечах на несколько долгих мгновений. от этого незначительного жеста внутри всё замирает. — как добрался? донхёк отвечает не сразу, с едва скрываем восхищением разглядывая марка, впервые предстающего перед ним в домашнем виде. простая чёрная футболка с треугольным вырезом, такого же цвета широкие штаны из хлопка, пережившая долгий рабочий день укладка и босые ступни. марк замечает чужое замешательство и тянет уголки губ в располагающей улыбке, берёт донхёка за обе руки, беспокойно отмечая холод ладоней, и утягивает его вглубь квартиры. они на равных, но младший всё равно с лёгкостью поддаётся. — чувствуй себя как дома, — донхёка заключают в горячие объятия, и он только сейчас замечает, что действительно замёрз. марк объясняет, где находится ванная комната, делится ещё какой-то информацией, но хёк с трудом улавливает суть его слов, концентрируясь на успокаивающем тембре голоса и едва заметном аромате одеколона. — уже почти всё готово, ты можешь пока осмотреться. донхёк успевает многое узнать о марке со дня их знакомства. про его увлечение баскетболом в студенческие годы, про жизнь в условиях суровой канадской зимы, про любимый цвет и музыкальные предпочтения, но всё равно с почти детским любопытством и трогательной осторожностью рассматривает фотографии на полке в гостиной, обложки книг и памятные статуэтки. одинокая квартира с радостью делится с донхёком историями о своём вечно занятом хозяине. донхёку очень хочется попасть в спальню и познакомиться с марком ещё чуть ближе, но он всё равно не решается нарушить границы его личного пространства, несмотря на официальный статус их отношений. мешает и лёгкий страх поддаться искушению фантазиями о том, как марк впервые прижмёт донхёка к своей кровати всем телом, оставит влажное прикосновение губ на линии челюсти, проберётся горячими ладонями под одежду… донхёк судорожно выдыхает и отгоняет от себя секундное наваждение, сбегая на кухню, чтобы помочь марку с ужином. фетучини с креветками под сливочным соусом и испанское вино с лёгкостью располагают к разговорам, и донхёк забывает про неловкость, тихо смеясь над чужими шутками и делясь подробностями событий, приключившихся в компании за прошедшую неделю. донхёк держит в голове мысль, что ему нельзя слишком увлекаться алкоголем, потому что ему хочется оставить о себе хорошее впечатление и ещё нужно преодолеть путь до дома, но марк пьянит его своим умением внимательно слушать и обезоруживающе улыбаться. в какой-то момент донхёк чувствует, как повышается градус, и спешит снять свой серый пиджак из тонкой шерсти, оставляя его на спинке стула. он блаженно выдыхает, получая свободу, и марк про себя отмечает эту мелочь, беззлобно ухмыляясь. донхёк закатывает рукава своей белой водолазки и вызывается помочь с мытьём посуды. он звонко смеётся, когда марк целует его в кончик носа, отбирая тарелку, и между ними воцаряется почти семейная идиллия, пока за окном вновь начинается снег, скрывая их счастье от посторонних глаз. у марка на подоконнике стоит небольшая музыкальная установка, и он предлагает послушать что-нибудь из его коллекции дисков и допить вино. донхёк не находит в себе сил отказаться. ему снова семнадцать под ритмы джаза, сменяющегося блюзом, переходящим в плавные современные композиции. он не хочет возвращаться домой раньше двенадцати и соблюдать правила поведения успешного взрослого, забираясь на столешницу и допивая остатки разбавленного льдом белого сухого до завершения очередной композиции. марк, сидящий за столом полубоком, внимательно следит за каждым плавным движением донхёка и совершенно забывает про свой бокал. он знает, что они должны контролировать порывы страсти, обсудить предпочтения и ступить на одну позицию выше в плане доверия. предполагает, что их первый раз должен быть нежным и размеренным, потому что марк не хочет напугать донхёка спонтанностью своих решений или показаться грубым. марк пытается держаться за утекающее сквозь пальцы сознание, но воспоминание о сладости губ донхёка и взбунтовавшееся сердце не дают рассуждать трезво. марку тоже снова семнадцать, и он до постыдного беспамятства влюблён в донхёка. в его медовые глаза, нежный голос, мягкий подход к делу, родинки на шее, едва заметные чернильные полосы на ладонях, в кофейные предпочтения и очаровательный смех. между ними шальное лето, и марк не боится показаться странным или несдержанным, когда подходит к донхёку вплотную и без слов забирает его фужер, чтобы отставить в сторону. донхёк замирает, на секунду забывая, как правильно дышать, и переставая различать звуки музыки. есть лишь стук их сердец в одном ритме и едва уловимая искра. марк аккуратно подворачивает воротник белоснежной водолазки, гармонирующей со смуглой кожей донхёка, и едва касается подушечками пальцев его шеи. будто пытается успокоиться и оттянуть момент неизбежного, но в итоге всё равно срывается. губы марка на вкус — тёмный шоколад. донхёк довольно жмурится, когда его утягивают в долгий и умелый поцелуй. он жмётся ближе к широкой груди, хватается за предплечья, постепенно сходя с ума от вседозволенности. они друг у друга далеко не первые, но донхёк допускает смелую надежду на то, что последние. марк будто поддерживает его размышления, оставляя ревностный и собственнический след у младшего возле кадыка, словно требуя сорваться на тихий стон. у марка сильные руки с выступающими венами под молочной кожей, и донхёк снова чувствует себя самым красивым и желанным, когда именно эти руки жадно сжимают его талию, пересчитывают рёбра, гладят бёдра. внутри донхёка пожар, и когда его огонь сталкивается с бушующим пламенем марка, наступает точка невозврата, после которой донхёк позволяет делать с собой всё, что марку угодно. марк крепко цепляется за эту возможность, с лёгкостью расправляясь с ремнём у донхёка на брюках и прижимаясь щекой к чувствительной коже внутренней стороны бедра. отсчитывает несколько бесконечно долгих для донхёка секунд, переводя дыхание, и оставляет почти болезненный укус, заставляя младшего запрокинуть голову и сладко простонать. донхёку снова семнадцать, когда марк целует его колени, и он смущённо прячет лицо в ладонях, которые марк бережно отнимает от горящих щёк, чтобы снять часы и коснуться губами изящных запястий. донхёк с трудом выдерживает силу обрушившихся на него эмоций и чувств, которых с момента первой встречи накапливается достаточно, чтобы своей волной снести все барьеры. — нужно остановиться, — тихо шепчет марк донхёку в губы, пока сам стягивает его со столешницы и прижимает ближе к себе. — ты прав, — вторит ему донхёк, а сам позволяет оставлять ожоги прикосновениями на своей коже. они, конечно же, не останавливаются. нежные пальцы донхёка у марка под футболкой, слегка царапающие торс, пробуждают в нём того самого баскетбольного игрока из прошлого. наглого и горячего. несдержанного в своих откровенных желаниях, которым донхёк с лёгкостью подчиняется, позволяя марку развернуть себя к нему спиной и заставить упереться ладонями в холодный мрамор столешницы. донхёку одновременно ужасно хорошо и плохо. он совершенно не может сдерживаться и быть хоть чуточку тише играющей музыки, когда марк задирает края его кофты и кончиком языка касается позвоночника, вызывая желание прогнуться в пояснице. он едва удерживается на ногах, когда марк растягивает его пальцами и сознание с весёлой ухмылкой подкидывает воспоминания, где марк протягивает свою визитку или ловко прокручивает ручку перед подписью очередного договора. — у тебя красивые родинки, — с любовью проговаривает марк куда-то донхёку в затылок и одним резким движением выбивает весь воздух из лёгких, из-за чего хёку остаётся лишь растерянно приоткрыть губы в немом крике. а после немного привстать на носочках и слегка развести ноги, упираясь лбом в край кухонной мебели. марк — хищник, и ему тяжело сдерживать свою сущность. особенно, когда донхёк тянет его имя и просит быть ближе. марк прижимается грудью к его спине, гладит шею, целует за ухом, не позволяя донхёку ни на миг засомневаться в своей привлекательности. а после вновь отстраняется, и хёку кажется, что он слышит треск ткани своей водолазки, — марк наматывает её края на кулак и толкается особенно сильно. донхёку снова семнадцать. он ловит звёзды перед глазами после удавшейся шалости и слышит, как в бешеном ритме разбивается сердце и вновь собирается в единое целое, когда марк заботливо обнимает его за талию и помогает выпрямиться. со всей нежностью целует в шею и, неловко улыбаясь, осторожно спрашивает: — не хочешь остаться на ночь? и марку тоже снова семнадцать, потому что он не может избавиться от глупого влюблённого сияния во взгляде, когда донхёк соглашается остаться и выходит из душа в марковой футболке, забираясь к нему под бок и избавляя их обоих от необходимости носить маски рядом друг с другом.