Непокорный

От слежки было уйти легко. Дазай ловко петлял в потоке прохожих, смешался с толпой клерков, только что выплывших из многоэтажного офиса на обеденный перерыв, и на станции сел в самый последний вагон поезда. Он тихо ухмыльнулся себе под нос, когда убедился, что вокруг не было никого из приставленных к нему людей. «Кому-то сегодня попадёт». За окном быстро проносились пейзажи, размывались акварелью пасмурного дня, подёрнутые лёгкой дымкой тумана. На каждой остановке народу становилось всё меньше и меньше, пока Осаму вдруг не осознал, что остался один. На улице свежо и немного прохладно. Дазай с досадой подумал, что зря не взял с собой зонтик, но уходил второпях, поэтому даже телефон оставил. Все мысли были только о предстоящей свадьбе. Каких-то два дня, а за ними его поджидает новый дом, муж-альфа, чьи люди ходили за ним по пятам уже несколько дней, словно безмолвные тени, и… А что было после «и», он не задумывался, пока сегодня утром Мори-сан за завтраком не сделал ему очередной выговор, за то, что он ничего не ест. Осаму только хмыкнул в ответ, гипнотизируя взглядом тарелку. «Скажу как врач, недоедание плохо сказывается на деторождении» Дазая тогда, как будто током прошибло. Дети. Ему придётся рожать, почему он совсем забыл, что у альф есть такое свойство — осеменять всех, кто ложится под них? Руки сами по себе потянулись к животу. Осаму никогда и не думал о том, что у него когда-нибудь будет ребёнок. Хотя Одасаку как-то раз делился с ним, что был бы не против завести парочку хохочущих, мелких сорванцов, ради которых он бы действительно изменился. «Можно уйти из мафии, но мафия из тебя не уйдёт никогда, только если самому её перебороть, а для этого нужна цель». «Я буду твоей целью», — Дазай отлично помнил этот момент, они стояли возле бара под небольшим навесом плечом к плечу и раскуривали одну сигарету на двоих, пока делились своими самыми сокровенными и глупыми мечтами. Ворота кладбища жалобно скрипнули. Холод лез под одежду кривыми пальцами, пока Осаму шёл между могилами. Такая погода стояла уже несколько дней, и Дазай вновь и вновь вспоминал Чую, с которым они не виделись с того момента в коридоре возле кабинета Мори-сана. Но этот запах в воздухе, озон, надвигающаяся гроза, вот-вот готовый пролиться на землю дождь, словно погода была в сговоре с Накахарой, одним из его прихвостней, наблюдающих за Дазаем из-за угла. Каменные ступеньки светлели на фоне сочной зелёной травы, по которым Осаму поднялся на пригорок. Под раскидистым деревом находилась скромная могила, обыкновенная каменная плита, на которой было выгравировано «С. Ода» — Привет, — тихо поздоровался Дазай, и прохладный ветерок пронёсся над кладбищем, разлохматив его волосы. — Да, извини, я сегодня без цветов. Трава была холодной и влажной, но Осаму, не обращая внимания, сел подле надгробного камня, прижался к нему спиной и уставился взглядом на серые проблески неба сквозь зелёные листья дерева. — Одасаку, — короткая пауза, — я выхожу замуж. Дазай сделал глубокий вздох, словно готовился нырнуть в воду. Это даже хуже, чем если бы он говорил ему это в лицо, теперь молчаливый укор витал в воздухе, как запах влажной земли и приближающейся грозы. — Его выбрал Мори-сан, рыжий коротышка со смешным лицом, — Осаму поджал губы, — и взрывным характером. Я даже не знаю, зачем тебе это говорю, не могу оставить тебя в покое даже на том свете, — кислая усмешка, — даже попасть туда толком не получается. Теперь вот хочу заморить себя голодом, может тогда получится. Осаму потёрся щекой о гладкий край, камень холодил лицо и оставлял влажные разводы на щеках. Или это не он, а так некстати подступившие слёзы. — Прости. Ветер вновь пролетел над кладбищем и нырнул под пальто Дазая. Становилось холоднее, поэтому Осаму поёжился, спрятав руки в карманы. — Знаешь, я иногда думаю, что если бы тогда не попросил у тебя сигарет, когда ты вёз меня домой, то мы бы не подружились и, возможно, сейчас ты был бы жив. Меня бы всё равно выдали замуж, не за этого альфу, так за другого. Но, — Осаму окинул взглядом пустынное кладбище, — с тобой я на короткое время поверил, что могу решать самостоятельно, какой будет моя судьба. Меньше всего я хотел, чтобы из-за моего очередного каприза пострадал мой единственный друг, — нервная полуулыбка, — человек, которого я люблю. Истерика, как ком, подкатила к горлу, сжала холодными тисками и потащила на дно, где чёрный дым, запах гари, много-много огня и собственный крик, кажущийся чужим. *** «Люпин» встретил привычным отсутствием посетителей, пустыми барными стульями и тихой музыкой на фоне. В мягком свете виски в стакане казался расплавленным янтарём, шарик льда, как поплавок, то погружался на дно, то всплывал, пока Дазай тыкал в него пальцем. Здесь было тепло, уютно, только присутствие Одасаку ощущалось ещё острее, чем там, на кладбище, где скромная могила и холодная земля. Это навевало сонливость и спокойствие на контрасте с проливным дождём, беспокойно застучавшего по крышам и окнам, едва Осаму переступил порог бара. Домой идти не хотелось, а ещё меньше хотелось, чтобы кто-нибудь из людей Мори-сана переступал порог «Люпина». Пусть хотя бы что-нибудь останется только для него и Одасаку вне Портовой мафии. Здесь был смех, приглушённые разговоры и молчание, которое иногда требовалось гораздо больше, чем ненужные откровения. Дазай прокручивал в голове их встречи, последние дни особенно часто. Больше всего он боялся что-нибудь забыть, слова, жесты, мимолётные улыбки и прикосновения. Вот Ода чешет за ухом трёхцветного кота, улыбается, смотря на Дазая усевшегося на барный стул с обеими ногами и ловко балансирующего со стаканом в руке. Вот Осаму внимательно слушает Сакуноске, привалившись головой на его плечо, тихий голос успокаивает и почему, интересно, нельзя вот так просидеть всю жизнь? А здесь они просто молчат, и Дазай осторожно тянется к чужой руке, на пробу пробегается пальцами по запястью, сдерживая детский восторг, когда Сакуноске переплетает их руки. Всё осталось тут, воспоминания и кадры кинохроники, без свидетелей и без доказательств. Только Осаму знал, что было на самом деле и что это не выдумка. И пусть эти мысли греют его во время первой брачной ночи и на протяжении всей оставшейся семейной жизни, когда он будет носить под сердцем чужого ребёнка. Он был счастлив, хоть и не долго, у него были мечты и надежды, готовые вот-вот сбыться, а ещё человек, который не хотел оставлять Осаму, а собирался забрать с собой куда-то в новую жизнь, где не было мафии, браков по принуждению и альф, от которых пахнет дождём. Виски остался нетронутым, только тонкая полоска на верхней губе, после того, как Осаму пригубил его. «Люпин» провожал непринуждённой атмосферой воспоминаний о мафиози, который отказался убивать и мечтал стать писателем. Напоследок Дазай обернулся и сделал слабый жест рукой, как будто собирался помахать на прощание, но передумал. *** В лужах расплывались краски огней неоновой вывески, вечернее небо в тучах чернело гуашью, и только незнакомая машина возле бара выглядела чем-то инородным на фоне этого пейзажа. Дазай остановился под навесом, с досадой обнаружив, что забыл в баре сигареты. Тонированное стекло чёрной «хонды» медленно опустилось вниз. — Привет, — Чуя стряхнул пепел с кончика сигареты прямо на асфальт, прикрывая её рукой от капель. Дождь усилился. — Следишь за мной? — Осаму ухмыльнулся в привычной манере. — Уже нет, — Накахара по-пижонски выдохнул дым через нос, — мои люди потеряли тебя ещё утром. Дазай состроил плаксивое лицо. — Обидно, а как же ты тогда нашёл меня сейчас? — У меня свои источники информации, — Чуя сделал последнюю затяжку, — прыгай в машину, давай. Я обещал Мори-сану, что доставлю тебя в целости и сохранности. Осаму фыркнул в ответ, демонстративно отвернувшись, но его оглушил резкий сигнал машины. — Хватит капризничать, принцесса, — Чуя подозрительно сощурился, — и что ты вообще забыл в таком месте? — А тебе прямо всё расскажи, — огрызнулся Дазай, но решил уколоть побольнее, — у меня здесь была встреча. Свадьба не повод отменять свидания. Небо, как будто вторило настроению Чуи, ударил гром и сверкнули молнии. Осаму задумчиво посмотрел на стремительно растекающиеся по асфальту лужи. Захотелось вернуться в бар. — Или ты сейчас сам садишься в чёртову тачку, — Накахара сверлил его злобным взглядом, с силой вцепившись в руль, — или я вырублю тебя прямо здесь. Всё равно поедешь, как спящая красавица. Дазай шлёпнул ботинком по луже. — Ну?! — Чуя угрожающе приоткрыл дверцу «хонды». — Зловредный коротышка, — бросил на ходу Осаму и, обойдя машину, сел на переднее сиденье. Он нарочно мотнул головой, как собака, только что вернувшаяся с прогулки. Капли дождя с волос разлетелись в стороны, попали на приборную панель, стёкла и недовольное лицо Чуи. — Обязательно так себя вести? Дазай сложил руки на коленях, ехидно улыбнувшись. — Да. В этом весь смысл. Накахара цыкнул в ответ, поднял стекло, на всякий случай заблокировал двери и включил сильнее обогрев. — Снимай пальто, а то простудишься, — скользнул взглядом по лицу Дазая и отвернулся, — можешь пока бросить его на заднее сидение. Осаму, что удивительно послушался, он вдруг понял, что жутко замёрз и теперь в тёплой машине под тихую французскую музыку хотелось только немного подремать, прижавшись лбом к стеклу. Пахло совсем немного дождём и гораздо сильнее сигаретами. Значит Чуя давно его ждал, много курил, не решаясь заходить. Может, действительно, опасался, что увидит Дазая в компании какого-нибудь альфы. — Уже знаешь, что я тебе скажу? — Чуя задумчиво постукивал пальцами в перчатках по кожаному чехлу ремня. Верхний свет автомобильного салона окрашивал его волосы в благородный медный цвет. — Что после свадьбы я ни ногой не должен ходить в такие заведения, — протянул Осаму, — и бла-бла-бла. Выходить из дома мне будет вообще запрещено? Или ты будешь выгуливать меня как собачку, утром и вечером? — Будешь меня доводить, — протянул Чуя, — и ты не то что из дома не выйдешь, в комнате будешь сидеть, прикованный к кровати. Дазай хохотнул, запрокинув голову и прикрыв глаза ладонью. — И хватит ржать! Осаму смахнул выступившие от смеха слёзы. — Не будь занудой, к тому же ты обещал меня не обижать, Ч-у-у-уя. — Я обещал тебе не хватать за руки, — Накахара щёлкнул крышкой чёрного портсигара, достал новую сигарету и закурил. Дазай довольно улыбнувшись втянул носом горький запах дыма. По-крайней мере, они предпочитают одну марку. Уже минус один повод для разногласий. — Курить я тебе тоже запрещаю, — заявил Чуя, выпустив кольцо дыма. — И не надо делать такое лицо, я не Мори-сан, чтобы потакать тебе. Осаму метнул в него злобный взгляд и отвернулся. За окном уже не было видно улицы, только бесконечная пелена дождя. Он уже хотел на зло альфе выбежать из машины, но вспомнил про заблокированные двери и с досады легонько ударил кулаком в мягкую обивку сиденья. Стекло и то не поддавалось. Он буквально чувствовал, как торжествует Чуя, пока наблюдает за его попытками выбраться. — Между прочим, — сухо проговорил Дазай, — когда просто дышишь сигаретным дымом, это даже вреднее, чем курение. Поэтому, — глубоко вдохнул запах горького табака, — спасибо за одолжение, так я умру быстрее. Накахара выругался сквозь зубы и выкинул недокуренную сигарету в окно. — Не за что, — огрызнулся в сторону омеги. Они немного помолчали, пока дождь жалобно стучал по металлической крыше. Чуя неожиданно хлопнул бардачком и как-то странно закашлялся. — Осаму, — Дазай медленно повернулся обратно к Чуе, — насчёт фамилии я всё уладил, будет так, как ты хотел. А в качестве свадебного подарка, — повертел в руках синий бархатный футляр, — держи. Дазай осторожно взял его в руки. Взглянул на Чую, который отвернулся к окну, то и дело нервно чиркая зажигалкой. Ухмылка. Внутри лежал галстук боло. Гладкая чёрная лента, сложенная петлёй, на которой была закреплена застёжка с красивым бирюзовым камнем, в тусклом свете он загадочно мерцал и переливался оттенками зелени и синевы. Дазай прикоснулся к камню кончиком пальца, он был похож на радужку глаза. Красиво. Глупо лукавить, Чуя снова угадал, как и с кимоно. Даже обидно. Накахара же украдкой наблюдал за его реакцией, оставив в покое несчастную зажигалку. — Тебе нравится, — его губы тронула улыбка. — Да. — Это был не вопрос. Дазай повернулся лицом к Чуе. — Спасибо, — осторожно захлопнул крышку футляра, — знаешь, наверное, даже не стоило. — Брось, — Накахара скривился, сложив руки на руле, — то, что ты решил оставить фамилию просто прихоть, а подарок это должно быть что-то, что напоминало бы тебе обо мне. Осаму хотел, как всегда, отшутиться, но передумал. Рыжие волосы Чуи напомнили о недопитом виски в баре. И даже стало жаль, что он ему сказал про курение, Накахаре чертовски шли сигареты. Как он зажимал их между зубов, пускал дым и небрежно смахивал пепел из-под пальцев. — А я не знаю, что тебе подарить, — Дазай смущённо потёр щёку и убрал футляр на заднее сиденье, где лежало пальто. — Подкинешь идейку? Чуя поморщился и, отмахнувшись, слегка прибавил громкость на магнитоле. Играла какая-то французская песня, мелодичным голосом певицы перетекала по салону машины, подобно сигаретному дыму. — Забудь, я тоже не нуждаюсь в стекляшках и прочей ерунде. Они пересеклись взглядами и неловко улыбнулись друг другу. — Может, тогда хочешь взять мою фамилию? — Дазай высунул кончик языка, коснувшись им уголка своих потрескавшихся губ. Чуя лишь фыркнул в ответ, прямо как Коё, и уже потянулся к ключам зажигания, но вдруг остановился и нервно сжал ладонь в кулак, что не укрылось от Осаму. — Понравилась идея с фамилией? Накахара мотнул головой. — Ты не согласишься. — О, — протянул Дазай, — а это уже интересно. Он подвинулся ближе, почти коснувшись носом рыжих волос, терпко пахнущих дождём. — Тебе уже не терпится, Чуя? Он нарочно дыхнул горячим дыханием, наблюдая за реакцией Накахары. Тот был похож на каменное изваяние, на деле будучи упругим нервом, дрожащим от малейшего прикосновения. — Только, боюсь, в машине будет немного не удобно, — тихий смешок, — хотя, если перебраться на заднее сиденье… — Я не про секс. Омега удивлённо распахнул глаза, уставившись на Чую, который гипнотизировал взглядом улицу за передним стеклом, утопающую в дожде. — Хм, — Дазай откинулся на спинку своего сиденья, потянувшись, как только что проснувшийся кот, — какой ты скучный оказывается. — Сними бинты, — Чуя повернулся к нему, глядя в упор. — Что? — Осаму удивлённо вскинул брови. — Я хочу, чтобы ты снял бинты, — чётко проговорил он, — сейчас. Это и будет твой свадебный подарок. Теперь настала очередь Дазая гипнотизировать улицу за окном. — Ты же сам их с меня сдёрнешь в первую брачную ночь. Чуя буквально ощупывал взглядом забинтованные руки, от которого захотелось спрятать их куда-нибудь под рубашку или за спину. — А я хочу, чтобы ты снял их сейчас, Осаму, — склонил голову, — только для меня. Было в этом что-то захватывающее, пускающее волну мурашек по позвоночнику, особенно, после того, как Чуя, не скрываясь, повёл носом и хищно втянул запах омеги. — У тебя сейчас слюни потекут, — пробурчал Осаму и принялся снимать бинты с шеи, — то, что под одеждой снимать не буду, потом насмотришься. Накахара внимательно следил, как обнажается его шея, как Дазай нервно проходится рукой по непривычно голой коже. Потом он принялся разматывать бинты на руках, сначала на левой, а затем на правой. Стало даже холодно, несмотря на обогрев в машине. — Доволен? — Осаму, вытянув шею, выставил оголённые руки и уставился прямо на Чую. Альфа смотрел каким-то странным голодным взглядом. На шее остались несколько неровных следов от прошлых неудачных попытках повеситься, цвели под кожей тёмными ошейниками, вместе с мелкими светлыми следами шрамов, похожих на тонкие штрихи. Дазай знал, что запах омег очень силён особенно в области шеи, где совсем скоро будет стоять метка альфы, за ушами и на волосах. Накахару слегка повело, он дёрнулся, как будто хотел коснуться, но передумал. — Держи себя в руках, — ухмыльнулся Осаму. Чуя опустил взгляд и принялся изучать чужие запястья, испещрённые линиями свежих и старых порезов, сморщенную от шрамов кожу, особенно нежную в области запястий, где она едва успевала срастаться и оттого стала тонкой. Под ней проступали реки вен, змеились и уходили под закатанные до локтей рукава рубашки. Напоминало карту, всё тело Дазая было, как карта. И это только мизерная часть. Чуя смотрел как зачарованный, потом потянулся к чужим запястьям, которые тут же испуганно отдёрнули. — Об этом мы не договаривались, — Осаму нравилось мучить Чую, нервно облизывающего губы, он был на пределе и в шаге от того, чтобы наброситься на него. — Я тебя целиком сожру, — прорычал Накахара. Ноздри яростно раздувались, лоб вспотел, и тело само по себе тянулось к омеге на соседнем сиденье. — Верю, — ухмыльнулся Дазай. — Хорошо иногда быть садистом, да? Чёрные омуты чужих зрачков пульсировали в такт сердцебиению, хотел, требовал, готов был наброситься. — Только руки, — прошептал Осаму, — шею и остальное не трогай. Он вновь выставил перед Чуей оголённые запястья, бледные и кажущиеся неестественными без привычных бинтов. Накахара, не веря, снова опустил взгляд, осторожно снял шляпу с головы и припал губами к правой руке Дазая. Осаму на мгновение прикрыл глаза, сдавленно выдохнул, когда горячий язык обвёл каждый шрамик на коже. Словно кот, Чуя облизал недавно заживший порез, жадно вбирая запах омеги, цветущий в районе сгиба локтя. Поцеловал губами каждую выступающую вену на запястье, как будто в отместку слегка прикусил, заставив Дазая тихо всхлипнуть. Накахара поднял на него взгляд, заворожённого и убаюканного лаской, хитро улыбнулся и снова припал ртом уже к другой руке. Вобрав в рот кожу, прикусил, зализал, как собака и снова прикусил. Чертил влажные дорожки языком, играючи касался зубами там, где было тонко и едва зажило, выцеловывал одни ему понятные иероглифы, и то и дело вскидывал взгляд на Осаму, который жарко дышал через рот и смотрел на альфу из-под полуприкрытых глаз. — Да ты фетишист, Чуя, — даже сейчас не удержался от шпильки в чужой адрес, за что получил новый укус. Накахара жадно втягивал кожу в свой рот, резко отпускал и снова припадал к ней губами, нарочно прикусывая. Осаму же откинул голову назад, уставившись в тёмный потолок машины, чей владелец тихо рычал, вновь и вновь зацеловывал сгиб локтя, не мог насытиться чужим вкусом на языке, ощущением каждой шероховатости, каждого шрамика, которого касался губами. Вены так хорошо ложились на зубы, что-то хищническое просыпалось в нём, когда он чувствовал пульс омеги под кожей, буквально слышал как кровь бежала по сосудам, хотелось кусать так, чтобы хлынуло в рот, чтобы было горячо и вкусно. Дазай силился не отдёрнуть руки, потому что было слишком хорошо. Дико и необузданно, но по ощущениям — замечательно. Он даже догадывался, почему Чуя с такой охотой оставляет засосы на его запястьях, чередуя нежность и собственническую агрессию. Это было своеобразное извинение за прошлый раз, когда сдавил чужое запястье до алой крови на белых бинтах. Но, в то же время и месть, за все подколы и издевательства. Запах дождя стал таким сильным, что пьянил до осоловелого взгляда и дрожащих пальцев, которые альфа осторожно и успокаивающе поглаживал, сжимал и переплетал со своими. Дазай несколько долгих секунд сверлил взглядом макушку Накахары, пока он активно вылизывал маленький дугообразный шрам над веной. — Чуя, — Осаму уткнулся носом в рыжий затылок, — я больше не могу, — в ответ недовольный рык, — пощади-и-и-и, я правда больше не вынесу, сжалься. Накахара оставил особенно яркий засос чуть выше ладони и с громким чмоком оторвался от бледной кожи, тяжело дыша. Волосы разметались огненным нимбом, глаза сверкают, а зубы нервно постукивают друг о друга. Он откашлялся, наспех вытер рот, блестящий от слюны и слегка припухший. Дазай старался не смотреть на свои запястья, лишь молча пытался замотать обратно шею и руки. Это было запредельно. Чуя своими укусами заразил его каким-то вирусом, мало было феромонов, теперь пустил ему по венам острое горячее нечто, чтобы наверняка. А сейчас, как ни в чём не бывало, пытается привести в порядок волосы, чертыхается и просто напяливает обратно шляпу, пока Дазая ощутимо трясёт. — Поехали? — охрипшим, почти чужим голосом, смотрел по-прежнему голодным взглядом и не мог избавить их от этого наваждения. Осаму только кивнул в ответ, кое-как обернул бинты вокруг запястий и шеи, забрал с заднего сиденья успевшее высохнуть пальто и закутался в него в поисках защиты. Ладони до сих чувствовали тепло чужих прикосновений. Футляр с галстуком надёжно покоился в кармане рядом с видавшей виды зажигалкой, но, увы, без таких нужных ему сейчас сигарет. Ехали молча, под то и дело сменяющие друг друга французские песни, пока за окном своими разноцветными глазами огней на них смотрела ночная жизнь Йокогамы. Чуя вёл машину уверенно, даже после такого. Изредка бросал на него обеспокоенный взгляд, но ничего не спрашивал. Дазай же делал вид, что не замечает, его больше интересовали «дворники», то и дело двигающиеся туда-сюда, как поломанные стрелки часов. Когда остановились, Чуя разблокировал двери и растерянно постучал пальцами по рулю. — До послезавтра? — он хотел спросить что-то ещё, но промолчал. Может, ждал, что ему опять выскажут недовольство, попытаются уколоть, как можно больнее. Но Дазай снова лишь кивнул, уже хотел выйти, но вдруг хитро улыбнулся и резко прижался к Накахаре всем телом, скользнув рукой под пальто. — До послезавтра, коротышка. Чуя не успел опомниться, как его игриво дёрнули за портупею, огладили полоску шеи над чокером и прямо на ухо тихо прошептали: — Верну после свадьбы, но уже без сигарет. Дверь машины резко захлопнулась. — Дазай?! В свете фар мелькнула знакомая худая фигура в тёмном пальто, прячущая в карман его портсигар.