День Падающих Небес

??? Давай-ка кое-что вспомним. Да, именно те сантименты, что услаждают тебя, но тебя же и ранят, те самые, неподражаемые, которых ты ждешь с трепетом неясного, обещающего, обезоруживающего томящими мечтами и видениями. Те аллегории, образы, мысли, ощущения - покой или взвинченность, импульсивная решимость или умиротворенная печаль, которой ты втайне упивался, безжалостно истязая себя и получая от этого щемящее наслаждение, какую-то обреченную успокоенность, выстраданное счастье. Занимательный контраст удручающего и опьяняющего. Изощренная последовательность разделения реальности на тлеющую и пылающую. Холодная, свежая мысль. Беззаветная волна гармонического чувства. Бескрайняя ширь золоченых полей, искрящихся под тихим лучистым светочем нашей родимой звезды. Дом. А может быть, не время ничего вспоминать? Нет в окружении дурманящего шарма, что потворствует твоим грезам наяву - так незачем и стараться, незачем превозмогать себя, пытаясь вызвать из усталого сознания яркое воспоминание, обагренное теплым светом - как бы то ни было, все это будет фальшь и шелуха. Здесь нужен особый настрой, который как будто согласовывается с действительностью, кипящей и созидающейся вокруг тебя. К сожалению, действительность молчит и молчание ее гулкое, пустое. Нет в ней исполненности памятью, иссеченной болью или осененной блаженством. Вообще мало чем она сегодня одарила этот ледяной мирок. Нет, совершенно не тот день. Или все-таки... Тобиас Мек медленно, со всей чуткой осторожностью, на которую был способен, опустился на обледенелую поверхность преветхой лавчонки - и упоенно выдохнул, пытаясь поймать чуткий момент расслабления. Удовольствие минутного отдыха - одно из тех многих и достойных, истинную ценность которых он понял уже согбенным бременем прожитых лет. Впрочем, умение наслаждаться нынешним, вместо того, чтобы сетовать на прошлое, Тобиас считал самым ценным даром этого времени, ушедшего безвозвратно и почти...хотя почему, многое бывало. Н-да, многое, иначе бы не появлялось в нем иногда желания вздохнуть свободно - будто в те далекие годы, с распрямленной спиной, с нетленной гордостью во взгляде - и, покоряясь воскрешенному потоку тихой памяти, с трогательной осторожностью оглядываясь по сторонам - туда, где еще не иссяк ручей живых чувств, взрывающихся на миг солнцем эмоций, смущенного счастья... Мечты, растворившейся между пальцев. Впрочем, к чему тоска и сожаления? Он счастлив жить той судьбой, что ему отпущена. Пожалуй, только одно и вызывает у него сожаление... Тобиас Мек оглянулся, его пробрало мягкой щекоткой легкого озноба. С приходом ночи становилось холоднее, и он зябко закутался в теплую куртку, не без добродушной иронии размышляя о том, зачем и почему его угораздило приземлиться именно на эту лавочку, чтобы помечтать. Ветер реял свежо и мягко, оборачиваясь иногда легким порывом, морозящим и бодрящим. Он взвивался к небесам холодной ясной ночи, сотканной из циановой звучности и хрустального света, тонущего в бездонной, пронзительной тьме бескрайнего, необъятного свода. Но даже покоряющая тьма пала в сиянии мириадов проницательных глаз, наблюдающих с небес за ними, людьми, бесстрастных и в то же время навлекающих странное содрогание, как подумаешь - где ты - где все вы, могучая цивилизация - и где звезды... Он мог пройтись по улицам, широким и узким, утопающим в ненужной шелухе оживления или убаюканным мглой, таящимся между дорогами из искусственного света и резкого звука, день и ночь принимающих в себя тысячи умов, сердец и Вселенных. Мог полюбоваться черными, темнее ночи, верхушками небоскребов, которых без числа, но все они отрешены и мучительно одиноки. Лишь иногда где-то там, на невыразимой высоте, вспыхнет пронзительным красным огонек - и потухнет. Мог зайти в парк - там сейчас томно сияют тихие огни фонарей - и так тихо, так ясно и спокойно - из заснувшей рощи наблюдать молчаливый дозор островерхих титанов. Он мог выйти к реке, и тогда уж ничто не нарушало бы вдохновенного трепета. Река всегда окрыляла его, ее глубокая гладь, темная, но кристальная, отражающая прозрачный свежий мрак и холодный свет вечных огней ночи. Оттуда он смог бы, наверное, разглядеть недостижимый горизонт, где земная твердь и небесная ширь сливаются воедино и вместе длят свой путь в бесконечные места и миры... А потом, вдоволь надышавшись ароматов ночи, вдоволь насладившись щемящей тоской невозможного в созерцании простертой вдалеке громады леса, или воспарив душой над гладкими и спокойными просторами лугов и полей, все так же стелящихся там, стелившихся вчера...и завтра, и через пять лет, и через пятьдесят, пятьсот... А затем он, наконец дождавшись момента, что так непринужденно оттягивал, перевел бы взор на многооких исполинов, стремящихся к небесам - и на чистый простор всесокрушающих небес над ними. Удивился бы сначала - как всегда удивлялся, а потом предался бы мечтам о недостижимом, о вечном и человеческом, о пугающем и манящем, об утраченном и вновь обретенном - о том, что совершится, когда его уже не будет на свете. Когда эта Вселенная для него погаснет. Но останется гореть светочем для миллионов других душ, которые, к сожалению, не хотят увидеть того, чем он жив и счастлив. Когда-нибудь человечество достигнет звезд, а затем - затем просторы, волновавшие нас, наших детей и внуков - превратятся в обыденность. Ибо вся Вселенная станет домом человека. А потом разразится война! Да! И человечество, измученное, истощенное, погибающее, отвергнутое Вечностью - вновь обнаружит себя на какой-то отдаленной планетке на краю исступленного мироздания - затем, чтобы вновь подняться зарей и вновь смотреть на вознесшиеся небеса с тревогой, надеждой и непонятным упованием... И так пройдет тысяча лет. И потом еще тысяча. И еще. А потом... Но он этого уже не увидит. Так не хочется уходить, навсегда оставляя за спиной непостижимый и прекрасный мир, широкий, счастливый и душевный... И вдруг наваждение спало, оставляя его наедине с собой и гулкой, равнодушной ночью. Он криво усмехнулся. Шестьдесят лет, а ты все еще не можешь обуздать своего живого воображения, своей самозабвенной впечатлительности. Будто ребенок, честное слово. Он сидел в небольшом дворике, огражденном покосившейся изгородью, преисполненной какого-то странного осуждения к коллосальным небоскребам, возвышающимся высоко над головой, подавляющим и вселяющим что-то высокое в него в один и тот же миг. Но вокруг стелилась тихая деревня, угасшие деревянные избенки спали мирно, и отгонял муть и звон шум далекой волны, и свежили воздух тонкие деревца, обрамленные темными прозрачными кронами. Он с печальной полуулыбкой перевел взгляд на свой небольшой домик. Тот смирно тлел в объятиях очередной ночи, ничем не отличавшейся от тысячи прошедших ночей. Душевная скорбь улеглась в нем, уступая место какой-то согревающей завершенности. Да, старина, сколько я тебя помню? Ты был моим убежищем от гонений этого грустного города, этой жалкой страны, этого тесного мирка. Сколько - шестьдесят лет! И никаких капризов, и никаких просьб, а требований уж подавно! Стоишь тут и стоишь - а чего тебе, хорошо, наверное. Живешь своей смутной и туманной жизнью, а мне хоть бы что - в тебе тепло, уютно и превосходно спится. Мое время уже не то. Оно будто замедлило свой бег, смягчив в себе кураж - а все же летит одним сверкающим мгновением мимо меня. Но мои глаза в слезной пелене, мои руки скованы чугуном, мои ноги примерзли к земле - не чета я тебе, свободный и раскованный огонек. Не раздавлен, не угнетен, не обморожен - и на том благодари свою легкомысленную судьбу. Тобиас еще раз глубоко вдохнул и со зримым наслаждением выдохнул в ночную бездну. Вообще-то он должен радоваться, что к шестидесяти годам не разучился мечтать - для него жизнь еще сохранила почти чистой симфонию чувств и красок, что захлестывает ребенка, рожденного в этой реальности, изумительно, вдохновляюще прекрасной в своей жесткости, равнодушии, загадочности... О, он снова покоряется, неистовствуют томящие отголоски мечты и несбыточной надежды...Да, видимо, такова его восторженная сущность, пусть неуемная экзальтация и противится сухости и практичности...в общем-то, всего, что ни встречал он на своем непростом жизненном пути, продираясь сквозь окровавленные тернии в напрасных надеждах дотянуться до звезд... Он с напряженной резкостью встряхнулся. Нет, не следует терзать себя, иначе все животрепещущее обаяние мечты развеется в тошнотворный душный прах самобичевания, жгучий, пахнущий гарью и дымом. Надо настроить себя на нужный лад. Его взгляд на миг будто вспыхнул оживлением, полузабытым и поблекшим, но все же оживлением! Между истомленных стволов деревьев вспыхнул холодным циановым сиянием крошечный огонек, будто упавшая, но все такая же очаровательная звездочка. Огонек - будто пророческий символ, будто дань уважения мистицизму и потаенным чаяньям. Следуй за огоньками - и обязательно найдешь что-нибудь путное. Он саркастически умилился собственной тяге к химерам и миражам. А впрочем, чем черт не шутит? Он прогуляется, разомнет затекшие ноги, а заодно и посмотрит поближе, как эстет и вообще искусный ценитель всего чуткого великолепия, что нашло себе скромный приют в его родной реальности. Он пойдет за огоньком, вспоминая заодно, кто он есть и как дошел до жизни такой. От таких воспоминаний голова идет кругом, воскрешая в себе искреннюю музыку былого - музыку смеха, звенящего смеха, наивного и очаровательного детского смеха.