День Падающих Небес

Древесные стволы изнывали в томном сумраке приближающегося рассвета, обуянные смутной тишиной - предвестницей грядущего пробуждения. Над головой в единое целое смыкались кроны, колеблемые лишь иногда чутким ветерком, изведавшим в полной мере умиротворение этой небольшой, но столь самобытной - уникальной в своей первозданной красоте - девственно-нетронутой подле колосса ночного города - невыразимо бурного и отрешенного до опустошения. Над кронами, конечно, медленно светлело звучное небо - реяло, быть может, начиная рдеть вдалеке трогательным отзвуком рассвета - и все же жило, нетленное, вечность и еще немножечко, как вечность закончится - жило и давало жизнь всему, что восхищается и упивается отчаянием, всему великому и низменному, всему, что ищет себя в фантастическом круговороте исступленных дней. Но здесь, в подлеске, царило неясное обещание сладковатой истомы содрогания - откуда бы ему взяться тут, этому трепету - в гармонии и таинстве дыхания деревьев, в холодеющей почве или в очаровательных ароматах дремлющей жизни? Не время дремать, пора бы уже и явить себя во всей полноте. Приближается осень, а за ней придет и удручающая отчужденность, застарелая ненависть в несокрушимых льдах. Вот тогда придет черед Морфея завладеть землей и небом - а пока - время ли спать? Время ли бездействовать, время ли печалить своей минутной вялостью и запустением души? Ведь именно здесь - под покровами леса - творится подлинная жизнь, незримая, почти неощутимая, но настоящая, настоящая, тысячу раз настоящая, трогательный протест мертвенной серости города - цитадели. В глубинах рощи мрак не сгущался, как ему следовало бы, но как будто рассеивался - там брал свое начало покоряющий простор, стелющийся в искушающие своей неизведанностью дали. Пробудится со временем, запоет что-нибудь свое. Земля была мягкой и податливой, но в то же время не обременяла вязкостью - шагать можно было легко и привольно. Изредка под ногами хрустела ветка, иногда приходилось пробираться через невысокие кусты, скорее щекотливые, чем колючие, это даже было по-своему приятно, вносило какое-то оживление в его шествие в трепетной и вместе нерушимой лесной тиши. Кое-где взгляд останавливался на цветах - ярких, но не до раздражения, скорее насыщенных, исполненных цвета - или же наоборот, блеклых, обедневших и хлипких, но все же живых. Первый же снег положит конец их существованию, беспечному и безрадостному. Тобиас поймал себя на том, что улыбается. Такие вот дела, бледные цветы. Следует ценить то, что имеешь. А впрочем, разве это просто, когда вкруг тебя мерцают будто изнутри, яркие и прекрасные, ваши братья и сестры? Тобиас, впрочем, не любил додумывать такие мысли до конца. Слишком бессмысленная философия о вечном, но никому особенно не нужном. Он медленно шагал по скучающему в своей мягкой неге подлеску, упиваясь каждым ощущением, что удавалось поймать. Тобиас - охотник до образов. Он состроил гримаску. Шестьдесят лет. Шесть десятков прожитых лет - и ты все еще не успокоишься. Было бы тебя еще кому за это осудить! Тобиас рассмеялся в тишину. Он шел за огоньками, смущающими сумрак своим тлеющим цианом. Он никогда не понимал себя, своей впечатлительной натуры. Сердце существует отдельно от разума, мысль - от чувства. Вот так ты и жил, Тобиас. С возрастом все бледнее и бледнее тебе виделась обыденная реальность человеческой жизни - ты тянулся к образу, что потешит твое воображение - или воодушевит тебя. Жизнь, сотканная из лоскутков яркой восторженности, гнетущей печали, картинности, в которую ты верил с детской наивностью - понимая эту детскую наивность сколько угодно ясно, но не смея от нее отказаться. В конце концов, кто ты без нее? Чем ты уникален и неповторим? Эстетическое ощущение повседневности не влекло тебя - тебе бы выбраться подальше, вдохнуть ароматы, увидеть своими глазами сотворение, услышать пронзительную глубину звука - ощутить мягкую содрогание касания. Тебе никогда не понять прагматиков, варящихся в своих офисах вокруг тебя - а им никогда тебя не объять. Даже не так - им некогда. И такими яркими образами, прочувствованными мыслями и беззаветной свободой ты и наполнил свою жизнь. А все - ради окрыленного ощущения, что охватывало тебя, проникало глубоко и полно - всякий раз, когда ты восхищался чем-то - пробирало до глубины души ускользающее, невыразимо изумительное, вечное и вечно смущенное чувство иной Вселенной, проникающей между мельчайших, тончайших частей воздуха, что ты вдыхал, горизонта, расстилающегося вдалеке ослепительной полосой, горных вершин или недостижимых звезд, умиротворенного покоя утра или взывающей свежести ночи. Или же дело не в иной Вселенной, всякий раз задумывался ты. Нет, не в тех образах она восхищала тебя, силясь порвать тончайшую ткань бытия, проникнуть в этот мир. Быть может, дело просто в опустошающем ощущении необъятности этой Вселенной?! В трепетном ничтожестве человека - и его утихающей Вселенной - перед зовом подлинного мироздания, мироздания общего, равно бесценного для каждого, равно отрешенного от каждого? А потом это сладковатое, проникновенное чувство нереальности происходящего обуревало его вновь, и вновь мириады иных Вселенных бурлили в его разгоряченном сознании ярым потоком - и ты отбрасывал эти мысли, отторгал их чем-то ненужным и малозначимым. Прочь, прочь, все это ложь-ложь! Иные Вселенные рвутся сюда, в эту томящую и томящуюся реальность, грядут, чтобы освободить ее от оков ограниченности человеческого разума! Что перед этим вся людская мелочность, подобострастие и потворство? А всякая истинная атмосфера - от которых дух захватывало, от которых судорога несбыточного мечтания пробегала по всему телу - у всякого образа была своя, неистощимо-самобытная, и перед ней утихала прагматичность, сухая и жалостная прижимистость реального мира. Здесь творилось нечто совершенно иное - именно так думал он каждый раз, каждую яркую волну обуявшую его в очередной раз, все так же волнующе, как и в первый. И всякий такой экстаз был отмечен пылающей решимостью что-то сделать. Как-то изменить приевшийся, отошедший, распадавшийся серым прахом, утекающий сквозь пальцы, до тошноты привычный и предсказуемый порядок вещей. Это манящее и обманчивое ощущение собственной избранности - будто именно ему предстоит нечто грандиозное. Чаще его посещал этот катарсис, бледнее делалась реальность вокруг. Ненужной делалась, вторичной, изъезженной. Бессмысленной, пожирающей самое себя без цели и идеала, что твоя змея, истязающая клыками собственный хвост в напрасной попытке образовать собой круг - символ вечности, нетленности, божественного начала. Он обязан был претворить в жизнь то, ожидающее его, чуткое и очаровательное, притаившееся за горизонтами сознания. Ведь все более блекла жизнь перед этими моментами, когда все внутри обрывалось в едином порыве. Но... Но все впустую. Тобиас томительно вздохнул и потянулся. Тлеющая нега развеивалась, уже совсем скоро разразится рассвет и над миром грянет солнце. Дорожка из огоньков уходила дальше, но не стремилась к проблескам предрассветного неба, проглядывающим кое-где между деревьев, а уводила его все дальше и дальше, через холмы и буераки, по сырой земле и изнеженной траве, сверху все темнее смыкались своды древ. Тобиас внезапно смирил почти что юношеский порыв и остановился, заставляя мысль течь спокойно и проникновенно, выискивая пути из бездны очарования мира вокруг. Когда эта рощица успела так разрастись? Он любил гулять в свое время здесь, упиваясь ароматами, шармом угасающих и воскресающих летних дней, он частенько наведывался в этот уединенный приют в мерзлые зимние ночи, когда особенно ясно глядит ночное небо, взрываясь россыпями звезд. Ничего подобного не помнил. Небольшая роща, за полчаса обойти всю можно. Здесь же... Впереди расстилалась печальная чащоба, и только тихий свет огоньков все увлекал в глубь зарослей. Теперь приходилось ступать внимательнее - тусклые циановые зарницы съежились в отчужденном мраке, оступишься - и, видать, поминай как звали. Под ногами захрустели опавшие ветки. Был ли тягомотный, волнующий зов подсознания, предчувствовавшего беду, правдив, был ли ценен для него ныне? Терять ему особенно нечего... Тобиас отбросил препирания с собственной бережливостью - для кого беречь развалину собственного тела, кто унаследует угасающие душевные силы, кто пронесет сквозь чарующие невзгоды, сладострастные химеры, иссушающую обыденность, то первозданное ощущение Касания, молитвы, утекающей через незримые нити в мириады пламенеющих миров?... Что он сделал? Излился ли чем трепет, пытавший его шестьдесят лет? Все втуне, все тщетно. Упивался затаенным страданием несбыточного слишком долго - оно блекло и рассеивалось обманчивой дымкой, забывал его в безудержном, суматошном потоке дней - и оно, будто отместкой за недостойное отношение, будто жестоким укором - возмущенной волной позабытых откровений - не открывалось ему уже в той полноте, не давалось, лукавой тенью избегая озарений и понимания. А что итогом? Любая попытка обессмертить это затаенное чувство оборачивалась его искажением, его изменением и изменением, что творила лишь его личность, изменениям интимным, элегиальным, в котором нашло пристанище все то, что тлеет в глубине исстрадавшейся, голодной души - но что с ужасом прячешь от пытливых взоров окружающих, ради сохранения чего в неизведанности теряешь собственную личность - лишь бы самое затаенное не всплывало. Он пытался вынести чувства на бумагу - и в лихорадочном смятении закрывал тетрадь. Оно не поддавалось слову, ему было мерзостно читать собственные записи, коверкающие глубину, заменяющую ее вдруг бесконечным потоком приевшихся, избитых, пошлых эпитетов, не вызывающих ничего, кроме отвращения - и уж подавно неспособных вызвать к жизни эту сладкую судорогу. Практически святотатство, думал он - и надолго забывал о письме. Продолжал погоню за трогательными сумрачными видениями, посещавшими его когда угодно - и скрывавшимися, бывало, на месяцы... Сочинять музыку - способностей нет. Откуда им появиться? Он предпочитал музыку слушать, хотя и корил себя нередко за это потребительское отношение, считал его недостойным себя. Впрочем, думал он, в музыкальном искусстве не выразить себя - не конец света, существует еще великое множество восхитительных путей выражения собственной душевной глубины. Письмо ему, как мы выяснили, было неспособно передать святое чувство, что он так трепетно мечтал выразить. Музыка - не давалась. Танцы, пение - чушь, даже думать противно. Рисовал он как курица лапой - и вот как раз этого нимало не стеснялся - слишком много развелось в последнее время напыщенных художников, изнывающих в своей жеманной спеси, мнящих себя, видно, великими творцами, Тицианами, которых свет не рождал - и пошли они все! Будто им доступно то ощущение, что безраздельно овладевало им в моменты особой чуткости порыва. Иная Вселенная. Он осоловело оглянулся, обнаружив себя в глубине непролазной чащи. Следовало контролировать, куда идешь, бедный ты Тобиас! Тобиас усмехнулся, выразив столько сарказма, сколько был способен из себя сейчас выжать. Лет тридцать назад в глубине его мироощущения, быть может, зашевелилась даже паника - но сейчас - какое там... Разве равнодушие, равнодушие пополам со скучливой заинтересованностью, медленно перерастающей в интригу - а вот это действительно становилось интересно. Он прислушался к себе, внимательно ощутил себя в глухой тишине леса, стлавшегося сколько хватало взгляда - во все стороны. Это сколько же он прошел, теряясь в размышлениях о себе? Становилось все темнее, очень скоро, чувствовалось, огоньки станут единственным источником света. Следовало сообразить что-нибудь, прежде чем бодренько шагать в неизведанное с беспечной улыбкой на устах! Теперь, если вдруг огоньки исчезнут, ему останется только молиться за упокой своей души, такой непостоянной, неразборчивой в порывах. Тобиас оглянулся и обмер, опустошенный. За ним голодной пастью сомкнулась топкая холодная бездна. Однако же впереди все еще тлел неясный циановый свет. Холодный липкий ужас подымался в Тобиасе, силясь овладеть им столь же полно и безраздельно, сколь те самые сакраментальные порывы - свет и радость его холодеющей жизни. Старик содрогнулся и медленно осел на землю, отсыревшую за ночь. Обхватил руками колени, чувствуя уже пылающие позывы к панике, хотелось зарыдать, проклиная этот отрешенный лес, это занимавшееся вторую вечность утра и себя, болвана наивного, бездеятельного пустоголового узколобого нарцисса, отдавшегося в руки Провидения с очаровательной детской непосредственностью - а почему бы и нет, жизнь была так неиссякающе добра со мной все эти годы?!... Отчего-то жутко зачесалась голова, и Тобиас с бессильной озлобленностью заводил руками по седеющим волосам, силясь причинить себе боль, распаляя раздражение в напрасной попытке унять его. Когда же это все закончится, когда же ему наконец воздастся по заслугам за свою доверчивость, пусть мгла поглотит его ненужное тело уже совсем, ничего не оставит, пусть мир никогда не вспомнит о мечтательном старике, нашептывающем себе под нос мечтания о мириадах лучистых Вселенных... Или, быть может, он спит? Вот сейчас проснется, обуянный сладковатым послевкусием пережитого испуга - но послевкусие это окажется приятно-щекотливым, как в детстве, когда его смиряло и облагораживало теплое сознание безопасности и благополучного исхода - все мрачное и тяжелое - лишь минутное мечтание, сон-сон, дымка... Он зябко поежился. Как здесь свежо, как вся эта свежесть медленно и неотвратимо оборачивается дрожью, ознобом! И снова в памяти воскресают чуткие моменты выжженных горнилом времени дней... Сегодня - ночь накануне Ивана Купала, по крайней мере, так глаголет славянская традиция. Безудержные в своей неуемной юношеской энергичности дети в эту ночь навещают лесные чащобы, дабы насладиться удивительным зрелищем, что открывается маленьким одиноким смертным только в этот день. Цветет папоротник. Ох, каких только рассказов о сказочном великолепии этого чуда природы он не наслушался! Был и просто восторг, звенящий в голосе рассказчика своим неподражаемым блеском, была глубокая не по годам попытка осознать только увиденное, переосмыслить, может быть, запечатлеть в памяти очаровательный образ цветения. Ладно, довольно рассказов, лучше один раз увидеть! Маленький Тобиас ликует - друзья позвали его в деревенскую рощу в эту ночь - всего одним глазком посмотреть, пока не занялся рассвет, пока бурное процветание не утихло... На мир спустилась покойная ночь, затмевая собой пытливые и любопытные взоры, ночь - пора мечтателей и влюбленных, ночь - когда все, чем ни полн, чем ни прекрасен мир, обретает особую, неуловимую прелесть, сокрытое в сумраке, сокровенное, низводящее трепетное смятение на душу. О, да... Ночь пылала мириадами далеких звезд, но это не помешает группке детей скрыться в лесах, избежав наметанного взора родителей - для них это не проблема, им уж не раз приходилось выбираться вот так в неизведанный, манящий мрак всем вместе - родители - а что они? Поворчат-поворчат, да и отстанут, бормоча себе под нос что-то там еще по поводу нерадивости чада. А, да все богатства мира не стоят этих мгновений! Они, вспотевшие, радостные, потерянные и искрящиеся веселым смехом, бегут сквозь рощу, цепляя полами курточек ветки, царапаясь о кусты, топча ногами свежую почву - и дышится легко, и раскинулось над головой необъятное небо, и деревья-колоссы вырвались из-под земли вокруг - и хорошо, хорошо-то как! Они молоды, и живы, и дышится легко, и... Маленький Тобиас спотыкается и падает с веселым вскриком - больно, но это хорошая боль, боль, какую терпят настоящие мужчины! А что ему до настоящих мужчин - он есть и есть он, он вынесет без проблем, вскочит на ноги и помчится ветром, ветром-ветром вслед за друзьями - туда, где цветет папоротник. Но голоса затухли в ясной тьме, свет померк - и никого не стало. Первый миг - страх, судорожный страх перед неизведанным, первый миг - то, что смешило раньше, теперь нагоняет ужас, то, перед чем ты распрямлял спину в показном порыве смелости еще какую-то минуту назад, зная, что за спиной друзья - теперь надвинулось на тебя, большое, темное, голодное. Но никто не слышит твоего громкого плача под сводами леса, Тобиас! И ты вдруг решаешься - хватит! Перед друзьями - вон какой, а один неужто ни на что не способен? Нет, ты сможешь, ты справишься! Курточка вымокла в росе, ей теперь уже все равно, вытрешь ты ей нос или нет. Пелена слез спадает с глаз, ты осматриваешься... Ввысь уходят непостижимые исполины деревьев, живые, дышащие свежо и холодно. Между ними - ясная звучная мгла, наполненная самыми разными, волнующими и успокаивающими ароматами леса - а сверху - распростертый небесный свод, огромный, сколько хватает глаз! И большой лес жмется к окраине маленького мирка на окраине Мультивселенной, благоговея перед смеющимися глазами далеких-далеких звезд. И за стеной леса простирается утомленное ночью поле, луг, необъятное раздолье - его родной дом. А в этом поле теснятся друг к другу, испуганные величавым простором, крошечные деревенские домики - его деревня. И струится дымок из трубы, и тает в широченной бездне, звенящей беззаветным, чистым ребячьим смехом! Что-то садануло в руке. Тобиас с неприязнью и раздражением отдернул ее, гадая в испуганной растерянности, что это может быть. Если здесь водятся змеи, он проживает сейчас свои последние минуты. Но шипения вроде не слышно... Тобиас подполз к ближайшему огоньку, и пристально воззрился на ноющий палец. На иссеченной морщинами коже выступила одинокая капелька крови, темной и густой. И такая его вдруг злоба разобрала - волна ликующего гнева прокатилась по всему стареющему телу до лопаток, отозвавшись болезненными мурашками! Нет, судьба лукавая, Тобиас Мек так просто тебе не дастся! Есть еще порох в пороховницах, он не для того жил шестьдесят лет, чтобы тихо и бесславно сгнить в этом голодном нигде, куда бы его ни занесло, в конце концов! Не может быть, чтобы та чистота, та полнота, та всеохватность, святая самозабвенность чувства пропала бесследно, пропала ни за что, ни за чем, исчезла, поглощенная ледяной Вселенной! Черт возьми, как же эта овечья покорность его бесит, как же тошнит от всей этой последовательности, слепому, трусоватому, гадостно так, потерянному вверению себя в обманчивый покой объятий провидения! Все эти лицемеры, все эти самодуры, величающие преклонение перед Ее Величество Судьбой своей томительно-проникновенной философией, когда на деле это - лишь желейная податливость, искоренение человеческого в человеке, и ради чего - ради бесплодных попыток позволить кому-то или чему-то собой править, попыток, которым они препоручают все свое естество! Это что-то - неконтролируемая вселенская мощь - тем лучше - менее ответственности за себя остается у этих крысоподобных доморощенных философов! Да и черт с ними! Ему пора выбираться из этого вязкого нечто! Тобиас с каким-то остервенением распрямился и продолжил свой путь широкими и твердыми шагами, давая волю кипящему, пламенеющему вулканом гневу. Минутная слабость теперь казалась ему чуть ни позорнейшим эпизодом, что только приходил на ум. Он с яростным упорством чеканил шаг, ни на миг не выпуская из виду следующий циановый пламень. Что это за фантасмагория такая вообще? Что за символика в лучших традициях фентезийного искусства? Почему объектом этого осмеяния вообще был выбран он? Идти стало как-то особенно легко и вольготно, исчез даже намек на усталость и измотанность, но более того - подобное оживление воспринималось им как нечто само собой разумеющееся, он более не видел в этом ничего выбивающегося из нарочито последовательного и предсказуемого порядка вещей. Его настигла мягкая пустота и чистота мыслей. Взгляд его, преисполненный злой концентрации, метался между бледных образов тягостной тьмы леса, облекая их в четкую осознанность, воспринимая для себя и делая выводы. Пока воспоминания вновь не настигли его. Он, Тобиас Мек, уверенной, пружинистой походкой двигается по набережной, открытый всему ободряющему сознание, услаждающему душу. Вдалеке тысячью солнц пылает закат, отмечая своим изнеженным светом все, на что ни падает его умиротворенный луч - будь то небольшие домики, ютящиеся между древесных массивов того берега, более солидные многоэтажки этого - или раскаленная в увядающем свете вода, или он сам - молодой, с победительной, чуть заносчивой улыбкой на устах... Он, Тобиас Мек, крадется между томных улочек спящего города. Сегодня небо не отмечено ясностью, на нем лежит печать немого сумрака чуть грязноватого оттенка - звезд можно не ждать, ни единого шанса. А маленькие избушки, гордость нижнего яруса этого городка, жмутся друг к другу, а телевышка вдали приковывает к себе взгляд, ищущий неясного и недостижимого, а выше небес прокатывается гул авиалайнера... А вдруг он сам в авиалайнере - приник к иллюминатору, где почти ничего и не видно - но где-то далеко внизу в египетской темноте мерцают огни прибрежного города за тысячу километров от его дома... И все та же всеобъемлющая ночь - на этот раз нарушаемая отдаленным гулом титана-мегаполиса, неощутимым свистом покрышек по разгоряченному асфальту - перемигиванием светочей на эмпиреях небоскребов... Отдаленная деревня - и снова ночь, на этот раз тихая, ночь на реке, простертой, кажется, во все концы земли. Из-за деревьев вынырнул прощальным геркулесовым столпиком его пути последний циановый огонек. Тобиас вымученно улыбнулся. Ну, вот и все. Кажется, к Атлантиде его эта обманчивая колея не вывела, лестнице в Рай ей тоже не суждено было стать. Небеса, видите ли, давно утеряны, отторгли, отреклись они от принужденно-приторного мирка, что он имеет несчастье называть своим домом. Он медленно, растягивая мгновения в тоскливой муке, подошел к последнему огоньку. Сияние померкло - не оборачиваясь, он мог сказать, что циановая звездочка за его спиной погасла. Ладно, будь что будет. В любом случае, трепыхайся - не трепыхайся, он теперь в этой ночи один на один со этим голубым солнышком. Внезапно Тобиас остановился, удивленно приподнял бровь. Не то чтобы он особенно верил, что эта таинственная плеяда огоньков способна вывести его куда-нибудь...но что-то показать они ему определенно хотели. Возле последнего огонька, под деревом лежал некий предмет. Тобиас бы и не заметил его, не будь предмет озарен тусклой лазурью последней крошечной зарницы. Старый Тобиас сделал несколько шагов в направлении предмета, наклонился и поднял его. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это - шапка. Весьма забавная шапка, продолговатая, синяя. И долго же она тут провалялась - ткань того и гляди, рассыплется прахом прямо у него в руках, цвет, когда-то, наверное, бывший сочным и ярким, сейчас был еле ощутим. Он бы дал ей... И вдруг сдвинулся барьер, оборвалась цепь железной логики, рассыпалась в неукротимой, неудержимой, неистощимой пляске образов, игры памяти, идеи, мельчайшая, легчайшая мысль вдруг произросла величественным древом осознания - и небо, кажется, обрушилось куда-то вниз, самосознание Тобиаса ухнуло в безграничные, сосущие просторы воображения, воображения ищущего, пытливого, изголодавшегося, пленительного и плененного, томимого его бездеятельностью шестьдесят лет! Образ, вожделеемый им, был жив, истин, вечен. Теперь его безраздельным владельцем был... Он выбрался из-под куртки, поглотившей вдруг его тело. Глубоко вздохнул, впитывая воздух с жадностью, очистившимися легкими. Поднес ладонь к огоньку - и впитал его в себя, вздрогнув от знакомого касания. Как же это он мог забыть... Итак, давайте кое-что вспомним. Начнем, пожалуй, с того, что он не совсем человек. И зовут его не Тобиас... Не Тобиас. Не Тобиас, а...