День Падающих Небес

Его глаза изменяют ему, его взгляд утопает в мутном, душном мареве, предметы расплываются и затухают, теряя четкость линий, проваливаясь друг в друга, растекаясь, как желе, перед его воспаленным взором. Он пытается встряхнуться, вернуть себе утраченную силу, силится глубоко вдохнуть, но его легкие будто скукожены, будто свернуты глухим мятым коконом, они не вбирают в себя воздух, они отторгают его, и каждый порыв вобрать в себя живительного газа только расточает силы попусту. Нет, его все меньше и меньше... Голова раскалывается. Кажется, он здесь умрет. Только что впереди смутно угадывались сереющие своды, окаймленные нехитрым орнаментом арки, томящая грязная белизна увядших небес вдалеке. Все расплылось, все размыто, все ускользает, уходит, развеивается невесомым облаком его сознания, расслабленного, омертвевшего в предсмертном упоении. Агония уже близко. Гулко, как будто в необозримом кристальном гроте, разносится до боли знакомый и родной голос. Тление размыло глиняный фундамент колосса его памяти, тление вымыло воспоминание об обладателе... -Р-руэль...Кх...У тебя еще осталась...б-бумага? Руэль. Забавное имя. Нечто вроде сорта сыра, по звучанию. Или сырной сортности? Или сортирного сора? Что? -Достаточно...С-спасибо... Голос дрогнул. В нем прощальным шелестом отзвучала затаенная скорбь. По кому? Зачем? Да и скорбь ли вообще, он не судья... Слов Руэля уже не уловить, над ним смыкается затхлый мрак. Разве интонацию... Отеческие нотки то были, горькое ли изумление, скрытое под ненадежным флером отрешенного принятия неизбежного? Хм... Он все глубже, все насыщеннее, полнокровнее становится неисчерпаемая мгла вокруг. Вдруг - миг оживления. Возбужденные интонации с оттенками благодарности, вины, отчаяния, горя, горя и вновь горя. Само звучание этих тембров, сами перепады уже поселяют в нем неукротимое желание уйти поскорее - чтобы тоска и пронзительная досада не успели украсить собой лучи его последних мыслей, его Рубикона, черты, гранд-финала. Плавный, звучный гул, что он считал предтечей покорного конца, вдруг затих, оставаясь где-то совсем уже на краю, не вполне реален, недоступен более истерзанному, бледнеющему воображению... Он утекает, утекает, смиряя себя до неслышного шепота...и взрывается неукротимым порывом, оглушает его колоссальным, величественным ревом, а мгла расступается, обнажая пронзительное циановое зарево, трепетное, ласковое, могущественное. Оно все близится, близится... Он открыл глаза. Нет, это был вовсе не циан. Забавно. По нему медленно и неотвратимо скользил золотистый луч пробужденного солнца. Угораздило же его возлежать так, чтобы обязательно попасться на его дороге! А такая спокойная комната, чем не рай? Вот даже и сейчас вторжение отважного одинокого луча осталось практически незамеченным. Все так же по углам небольшой каморки гнездится сумрак, вялый и, кажется, весьма удовлетворенный этим обстоятельством. Все так же под ним просела к гулкому деревянному полу кровать, рассчитанная, видать, на дракончика поменьше. Он повел белесыми лапами, вспоминая судорожный, щекотливый трепет - вновь ощущая пронизанную тысячью ненавязчивых иголочек кожу. Да, это ощущение - настоящий катарсис, своего рода эйфория - наслаждение возрастающим могуществом, миг, когда все, что раньше казалось большим или даже исполинским - теперь съежилось, вусмерть напуганное новым и великолепным им. Его братцу такое и не снилось...и не приснится. Да. Он, надо сказать, практически уже свыкся с сосущей мыслью об утрате. Но стоит ему признать это окончательно, стоит отбросить спасительное ,,практически" - и он ужаснется, с испугом спрашивая себя, во что превратился. Ощущение присутствия брата стало для него неизменным, сакраментальным, своего рода элегией. Чем-то, гм, неотъемлемым и в то же время интимным. Чем-то фундаментальным, основополагающим. И что же в итоге? Та его часть, что всецело принадлежала и Юго, что воплощала их нерушимое единство, их семью, была в одночасье и без потуг на жалость выдрана из его груди и с отвратительным смаком сожрана неколебимыми, недосягаемыми, невыразимыми силами, коим жестокость единственной иконой. И что же? Пустота, что должна была зиять в нем вечность, зарастала, зарастала медленно, но верно, покрываясь быльем, умягчаясь и успокаиваясь с течением времени. Как же так? Почему он свыкся с этим ощущением, почему то, что обуревало его ранее, теперь неощутимо, теперь осталось отрешенным воспоминанием на грани чувства и простой, бесстрастной мысли? Почему лишь беспокойные ночные видения порой напоминают ему о той катастрофе? Его брата нет. Ну и? Ему становилось гадко и страшно всякий раз, когда он приходил к неизменной, неистребимой мысли о своем всегдашнем равнодушии, о своем омертвении, о своем молчаливом принятии, о кажущейся обыденности и предсказанности этой смерти... Адамай встряхнулся, надеясь отогнать эту навязчивую мысль. Голова до сих пор раскалывается. Пожалуй, это - единственное, что теперь должно напоминать ему об извечном мучительном сне, его спутнике каждую чертову ночь. Ах да... Сегодня - как раз этот день. Не следовало ему появляться здесь - что он в итоге скажет? Надо было отрешиться, отмолчаться, сказаться больным, изобразить неутешного скорбящего брата, в конце концов... Но все эти химеры - одинаковые - были бы фальшью. Его бы так и так завлекли сюда, на поминки брата. Посидеть, помолчать, погрустить. Сидеть, молчать, грустить. На мгновение в нем все вспыхнуло гневом, ему самому неясным, но озлобленным, нехорошим гневом. Еще пара таких вспышек и он снова усомнится в своем душевном здоровье. На этот раз куда более стойко, чем в прошлый. Хотя казалось бы, его переметчивость - чем бы не демонстрация низости души? Тогда-то ему уже надо было увериться в своей подлости и мерзости. Но его это не трогает. В ком-то само понятие предателя отзывается болезненным трепетом, в нем все молчит. Хотя именно он в итоге и стал первопричиной смерти брата... Адамай глубоко вдохнул, затем так же чувственно выдохнул. Спокойно. Но да он всегда успокаивал себя помутнениями, дурманами, услужливо насланными Оропо, выпившими из него остатки ума и сознательности. Он не виноват, всему началом злобный юродивый недоэлиатроп. Кстати насчет помутнений и дурманов... Адамай задумался. Не то, чтобы ему приходилось часто напиваться, хотя посещал он и пандава пару раз, запомнилось надолго - но головная боль, ощущаемая им, вовсе не была похожа на похмелье. На боль, рождаемую болезнью - тоже. На боль от удара - и подавно. Нет, здесь было что-то иное. Что-то походящее на перенасыщение, может, кислородом. Или вроде того. Нечто не вполне естественное здесь, в уютной Емельке, колыбели его брата, не ставшей, увы, местом его последнего упокоения. Кислородное опьянение. То головокружение, которого не избежать, пытаясь задуть свечу или ,,задуть" лекарство, чтобы не так жгло и щипало... Чего-то слишком много. Сверх меры, вне всяких рамок. Но вот чего... Адамай подошел к окну, выглянул. Эстетом он себя никогда не считал, но было все-таки какое-то очарование в томной дымке убаюканных лугов, в теплом и ласковом свете солнца, в несмелом веянии юного ветра - вестника нового утра, в том, что покойная зелень травы имеет оттенок какого-то особенного умиротворения, а рассвет уже пересекает грань, за которым нежное обаяние рождения в нем сменяется могучей силой предвкушения грядущего дня. Пахло свежей травой, и запах этот приятно мешался с чуть тоскливым, чуть томящим ароматом рощи, молодой, но живой и дышащей. В воздухе еще стояли кое-где следы ушедшего тумана. А его брат ничего этого не видит и не чувствует. Тоскливо, черт. Но горько ли? Адамай обвел глазами округу, удивляясь неясно чему. Негромко вздохнул, бессильно пожал плечами и отступил от окна. Комната была весьма мила. Юному дракону, конечно, было в ней тесно, но с некоторых пор он недолюбливал большие и широкие пространства. Слишком горька ирония, с которой он на таких вот пространствах угасал. Не слишком тщательно убранная, она все же была овеяна неким домашним уютом. Он гнездился в тонкой паутине, с искусством и старанием свитой в углу, он ощущался в запахе, этом неповторимом запахе дома, запахе, в котором мешалось все - и горячая вкусная еда, и обжигающий дым камина, и буран за окном, застилающий стекло хлопьями снега. Кроме кровати и окна, в каморке особенно ничего не было, но Адамаю именно это в ней особенно и нравилось. Он упивался мгновением простоты и определенности, что удалось выловить из сумятицы и суеты последнего года. Здесь не хотелось возвращаться мыслями к мрачным катарсисам или горьким сожалениям минувшего, здесь не было места раскаянию и рефлексии - только вперед, только о будущем, только светло. Хорошо бы так оставалось всегда, иногда думал Адамай. Но скоро он должен будет спуститься, выразить всем ожидаемые, необходимые соболезнования, может, с оттенком раскаяния или отчаяния. А не хочется. Хочется жить. Может, хватит о прошлом? Он все же начал спускаться. Вот первая ступень неодобрительно скрипнула под его лапой, а затем и вторая... Да, не возбудить шуму не получится. А и к черту. Вскоре он уже оказался в гостиной. Взгляд его упал на накрытый стол, сервированный, короче, совсем уже готовый принять их разношерстную братию - остатки Братства Тофу, некогда великого, некогда полного стремлений, некогда живого. Белесая скатерть была расстелена на дубовом столе, на ней в золотистых лучах поблескивал хрусталь посуды. Необъятные окна выходили все на то же озаренное поле, все тот же лес возвышался грядой вдали. К потолку примыкали тяжелые стены, где свободного пространства было не найти, все утыкано неисчислимыми полочками, уставленными всякой разной снедью - кружками, глиняными кувшинами, расписными тарелочками, курильными трубками разных сортов и мастей... Внимание Адамая привлекла игрушка - плюшевая птичка тофу. Вылитый Аз, подумал он и усмехнулся. Чиби, что ли, играет...интересно, он знает? А у него хватит ума понять? Хватит ума - так недостанет духа. Умные люди обыкновенно робки и нерешительны. Скрипнула дверь. Адамай перевел на нее взгляд, исполненный холодного любопытства. На пороге стояла Евангелина - бледная, высушенная, тень себя прошлой. А ведь полгода уже прошло... -Доброе утро, Адамай. Как чувствуешь себя? Адамай тихо восхитился. Ни тени обиды или злобы - только участие, сочувствие, чуткость. Та ли это Евангелина, что он ударил, та ли, чьих детей он подверг опасности? Голова все не проходила. Захотелось вдруг саркастически усмехнуться, отпустить ей какую-нибудь колкость и огрызнуться в ответ на ее удивление. Но он не дал себе воли, подавив вскипевшую внутри желчь. Оставьте меня в покое, подумалось ему. Просто оставьте меня в покое. -Знаешь, если честно, бывало и лучше. Куда лучше. Н-да... -Как и у всех нас, - Евангелина улыбнулась, кротко и печально, пряча за улыбкой след затаенного страдания. Адамай потупился. Не следует давать эмоциям выхода. -Как...как Амалия? Евангелина вздохнула. -Будто сам не знаешь. В ней трудно узнать ту Амалию, что была с нами полгода назад. Хуже того - продолжится такое еще хоть немного - и ей станет трудно узнавать...нас. Взгляд Адамая утратил наигранный оттенок сострадания, вернув себе стальной блеск неискоренимой, постоянной, гнетущей злобы. -Ясно. Будем надеяться, она поправится. Да и остальным тоже...удач в этом. Всяких. -Д-да. Точно. -Ладно. Не обессудь. Развеяться нужно, сама понимаешь...Тяжело. -Да, конечно...Тебе тоже удачи. Держись, пока вместе - не пропадем как-нибудь. -Не пропадем, - согласился Адамай. Не должны бы вроде. Видимо. Дракон открыл дверь и вышел на улицу, с сухим удовольствием вдыхая свежий утренний воздух. Недолго ему себя этим утешать, хотя и на том спасибо. Скоро придет назначенный час и... Но Адамай уже забылся, наблюдая за восходящей дланью солнца, из упоения понемногу вырывавшейся в неистовство. Он старался не смотреть на вольное раздолье полей, стелившееся все дальше и дальше, терявшееся за горизонтом между темных зубьев леса. Быстрее бы унялась эта навязчивая головная боль...