День Падающих Небес

На кухне с глухим, но отчетливым стуком упала на пол кастрюля. Она вздрогнула - и в тот же миг обратилась глазами к ребенку, искательно, с тенью надежды. Ну конечно. Утомления, сонливости, вялости в нем как не бывало. Малышка смотрела на нее во все глаза, открыто и без задней мысли, выжидая, видать, чего-то - точно так же, как она сама мгновение назад на нее воззрилась - но без надежды, уступившей место очаровательному любопытству ребенка. Ее красавица, ее солнышко, ее счастье. Как посмотришь на нее - так будто солнышко выглянет. А чуть отворотишься, чуть подумаешь - тысячи таких же матерей, и каждая дарует своему чаду все ту же святую, бескорыстную любовь, каждая так же превозносит маленькое солнышко, для каждой именно здесь, в этом крошечном тельце - средоточение душевных сил, надежд и смыслов, что окутывают жизнь незримой пеленой... А она как засмеется - и тут же забываешь обо всех прочих матерях, об их неугомонных детях, все забываешь, все начисто - хочется засмеяться точно так же, открыто, искренне, чуткой звенящей волной - чтобы ответить, чтобы нашло солнышко отклик в слабом, но живом и бьющемся сердце, чтобы этот момент никогда не заканчивался... Мать пригладила светлые волосы на голове у своей дочки. Какой короткий миг отделяет человека от счастья, подумала она. Ухватишься за одну смысловую нить - все пустое, понадеешься на другое - тихо, метнешься в третье - сухо. А стоит увидеть ее личико еще раз... За окном завывала буря. Холодные вихри запорошили оконное стекло, скрывая густой мглой уставший мир за стенами маленького домика на окраине маленькой Вселенной. Тем приятнее сидеть здесь, за надежными стенами в уютном кресле, бросать иногда упоенные взгляды на огниво, потрескивающее в небольшом камине, вдыхать томящий и насыщенный запах дома, тихо петь колыбельную дочурке. Где-то там ее человек, не потерялся ли, не остался ли коченеть на морозе, отчаявшись найти приют и кров? А все-таки, что там такое на кухне? Ведь не могла же кастрюля упасть просто так? Действительно, отчего бы ей? Уж не случилось ли чего? Она поцеловала дочку в маленький теплый лобик. -Спи, солнце. Сейчас я приду. Дрогнувшей рукой подняла свечу, воздела маленькое пламя в руке и двинулась на кухню. Близится ночь, сейчас там уже темно. Кастрюли все вроде были накрепко приторочены, не могла же одна из них просто так навернуться? Или могла? Нет, она всегда гордилась своей хозяйственностью, у всего есть свое место и все на своих местах. Она поймала себя на мысли, что снова проговаривает про себя этот нехитрый лозунг с затаенной, но греющей гордостью. Ну что же, мысленно вознаградить себя за беспременное усердие - не грех. И даже полезно иногда, не лишено такое самолюбование мотивационного фактора - похвалишь себя, так и соответствовать захочется. Она медленно вошла в темную кухню. Деревянный пол удрученно скрипнул под ее ногами, нестройный рой холодных мурашек пронесся по спине, но она смирила нарастающее волнение, успокоив себя обещанием сдержаться во что бы то ни стало. Никакого движения не угадывалось в тихой тьме, окутавшей небольшое помещение. Плавные мягкие тени - отблески освещенной комнаты за ней, колебались в такт мерной дрожи, охватившей ее. Крошечная маковка одинокого огонька свечи подрагивала, взволнованная медленным воздушным током. Она обошла кухню, с пристальностью, с замиранием оглядывая каждый ящичек, каждый уголок, окидывая глазами дубовый стол, по временам бросая взгляд за окно, где все ярилась, все металась метель. Наконец, осторожно опустившись на хлипкий стульчик в углу, поставила свечу на ближайшую стенную полку окрепшим, обретшим уверенность движением. Огонек вздрогнул, а после повеял уже спокойнее. Что-то тревожило ее. Она снова взглянула на пламя. Маленькая свеча, неощутимо пламенеющая на страже угасающего света, подрагивала. Она подняла руку, прислушалась к себе. Ветра не было.

***

За столом сидят не люди - изваяния, подумал Руэль. В них больше не ощущается жизни. Поднимет кто-то глаза, лишь на миг - и мутная мгла плещется на их дне, блеклая, тлеющая, лишенная жизни. Страшно оглянуться, страшно узреть эту бездну. Не хочется, больно. Слишком одинаково, у всякого, может, свой оттенок - но в итоге она одна на них всех. Солнце уже сияло над миром во всем своем неизъяснимом великолепии, изливая горячее пламя на маленькую деревеньку Емельку. Теплые ласковые лучи падали, медленно рея, на стол, укутанный белесой скатертью, уставленный яствами всех сортов и мастей - были здесь сочные бифштексы и ростбифы, был ароматный мягкий хлеб, золотистый, тающий во рту каким-то особенным медом; сам мед также не замедлил явиться на белоснежную скатерть, окруженный кусочками сыра, что полагалось в него макать. Свет искрился и переливался в бутылях - вино, отборнейшее вино, гордость и честь трактира, темнело в них, пропуская золоченые лучи. Во главе стола восседал Альберт, Альберт, опустивший голову на грудь будто в необоримом желании заснуть, заснуть и более не просыпаться. В густых волосах его, в бороде отметила себя уже седина, проявившаяся в одну ночь. Как он осунулся, как ссутулился, как горько было видеть эту могучую спину, вздрагивавшую мелкой дрожью! Изредка он открывал рот в беззвучном протесте, силясь что-то выговорить - и не мог, только с шумом выпускал воздух. Руэль и за это был ему благодарен - тишина без этих выдохов задушила бы их всех. Руэль не чувствовал за столом напряжения, напротив - все пребывало в какой-то молчаливой, скорбной согласованности, все друг друга прекрасно понимали - и никто не решался взять слово первым. Полоса света медленно плыла по столу. К еде никто не прикасался. Случалось ему уже ощущать подобное запустение, подобное ожидание. Не единожды случалось, но об этих моментах он вспоминать не любил, они изматывали его. Всякий раз, когда что-то оттуда мелькнет в голове, ощущаешь груз навалившейся старости, немилосердной, костлявой карги, крепко засевшей в костях, сердце, голове. Иоп возвел усталый взгляд на жену, переглянулись дети. Гругал обнял Чиби холодным хвостом со всей нежностью, что мог выразить. Адамай посверлил взглядом всех поочередно, и, едва слышно выдохнув, отвернулся, найдя вид из окна необычайно интересным и впечатляющим. Амалия, бедная измученная девочка, такая хрупкая, такая беззащитная и несчастная сейчас, посмотрела куда-то сквозь него, медленным, выстраданным жестом прикоснулась к бокалу перед собой, пошевелила пальцами безо всякой цели, не отдавая себе отчета, отпустила бокал. У Руэля сердце кровью обливалось, когда взгляд его, сохранивший еще тень былой живости, встречался с ее невидящими глазами. Она будто ослепла и оглохла, ничто не волновало ее, ничто не удивляло. Так вот оно какое - существование, думал иногда старый энутроф. Что-то неуловимо изменилось. Альберт стрельнул глазами в одну сторону, в другую, как-то странно дернулся и неловко, рывком поднялся из-за стола. Звякнул одинокий бокал. -Мы...мы. Хм, вы все знаете, зачем мы здесь собрались. Никому же не надо объяснять, верно? Никому?! Прекрасно. Значит, так...ровно полгода назад погиб мой сын. Мой любимый сын, мой единственный сын. Был он, солнце мое, а теперь его не стало - так, был - и нет...А вы помните его? Точно помните? Мне страшно, когда я думаю, что его могут забыть - потому что если мы забудем его, окажется, что и не было никогда и нигде в мире моего сынишки Юго. Он же точно так же, как мы с вами - жил, дышал, смеялся, надеялся на что-то, о чем-то мечтал? Верно ведь? Правда? Он же был как...как...я же его вот этими самыми руками...я как сейчас вот помню, сказки ему рассказывал, послушай сказку, Юго! Послушай сказку со счастливым концом, где герой всех побеждает, находит свою любовь и вспоминает потом с беззаветным смехом, эти приключения, улыбаясь своему нерожденному сыну... Он вздрогнул, не в силах больше держать себя на ногах. Жалкое это было зрелище, жалкое и жалобное. Эх, Альберт, укатало тебя, так укатало, что вовек не выкрутишься... Постаревший Альберт опустился в свое кресло, и снова вздохнул, глубоко, так что приподнял могучей грудью край стола. Угрожающе зазвенела посуда - но старик уже выдохнул, как будто уменьшился в размерах, будто скукожился, будто захотел спрятаться, уйти, чтобы только не видеть всего, что сотворилось кругом, не видеть этого дикого, странного, неживого мира. Тяжелым жестом Альберт поднял полный бокал, и, запрокинув голову, вылил его в себя в один присест. Он не ощутил вкуса, сглотнул как будто обыкновенную воду. Резким движением Альберт опустил руки на стол, снова заставив звенеть хрусталь посуды, обширным жестом вытер рот и глухо, тяжело, но несокрушимо произнес: -За моего сына! И как будто снова вырос он, снова встал в полный рост перед ними и снова вскипела в нем святая злость, еще повиновалось Альберту тело, еще не затуманен рассудок, и еще может он быть разгневан - так не стоит стоять у него на пути! И их всех окатило волной этой неукротимой, скорбящей силы, и каждый поднял глаза чуть выше с ответным порывом, затаенным, но внятным. Рука Перседаля потянулась к бокалу. -Мы с Юго прошли бок о бок тысячи шагов, мы пережили тысячу злоключений и из каждого выходили победителями, торжествующими и великими! Вместе мы одолели Нокса, безумного часовщика! Вместе мы повергли Килби, безумного элиатропа! Вместе мы сразили Огреста, безумного огра! Наконец, вместе мы сумели справиться с Оропо - ...- с безумным Юго! - вскинулась Элели. Флопин с видимым стеснением перевел взгляд на мать и потянул сестру за рукав. -Точно! - продолжал иоп, - С безумным Юго! И куда бы мы ни шли, с кем бы ни сражались - кто был рядом с нами, кто был именно там, где нужно и тогда, когда нужно? - Иоп выразительно взглянул на Амалию. -Ну же, кто прорывался через любые преграды, кто шел к своей цели с высоко поднятой головой, чья дорога была озарена солнцем нашего братства, чей, черт возьми, свет вел нас сквозь бесконечную ночь - твой, Юго! Юго, слышишь, - иоп простер руки к небу, будто силясь обнять непостижимый свод, - мы тебя не подведем! Гляди, что еще сможем, мы тебя еще повеселим, брат! Ты еще знатно оттянешься там, в другом мире, наблюдая за нашими странствиями, ты еще вспомнишь о нас - все там будем, все окажемся там, рано или поздно - чтобы снова заключить тебя в объятия! Жди нас, Юго, жди и смотри! За тебя, друг мой! - и иоп, широко улыбаясь, отправил в себя бокал. Кто знает, какая буря бушевала в нем в этот миг - одному Перседалю это было известно - и, мучайся он или нет - ничего нельзя было угадать по ясному взору, по стальной убежденности и завершенности движений, по белозубой усмешке, дерзостной и самозабвенной. И снова их всех окатило волной - волной новой силы, молодой и игривой, полнокровной и бурлящей, кипящей, как юный вулкан, изготовившийся к извержению. Амалия нервозно сглотнула. Ева улыбалась, улыбалась без тени сожалений или болезненной скорби. Солнечный свет переливался и блестел в изумрудных глазах, отчего они словно бы вздрагивали им одним ведомой дрожью. -Он был моим братом, - произнес Адамай, восстав со своего стула, - все вы можете его забыть - а вот я не забуду уже никогда...Не я ли схлестнулся с ним тогда, меж древесных ветвей, в детской игре - не я ли потом сразился с братом снова - уже совершенно серьезно? Такое не забудешь, Юго - неизгладимая грань меня, а уж мне придется с этим мириться. Адамай улыбнулся, улыбнулся удивительной улыбкой - виноватой, смущенной, даже кроткой. И каждый моргнул, невольно вопрошая себя - а не почудилось ли ему? Но когда испытующие взоры обратились к Адамаю, его лицо уже вновь было сковано все тем же выражением хладнокровия и стальной злобы. Адамай одним глотком осушил бокал. На дрожащих ногах поднялась Амалия. Она потупилась, отвела глаза, губы ее задрожали. Амалия тщетно силилась вдохнуть полной грудью - безуспешно, ей было чуждо это. Под этими взглядами, этим людям, совершенно чужим теперь, когда единственный родной человек покинул ее - и покинул навсегда. Из горла ее вырвался судорожный выдох. -За Юго! - произнесла она как-то надрывно, задыхаясь, будто ей не хватало воздуха. -ЗА ЮГО!!! - и стол надломился под тяжестью двух десятков локтей, зазвенели блюда, приборы, из разных углов послышались возгласы, увещевания, похвалы и комплименты хозяину. Скоро Братство Тофу уже совсем погрузилось в свой пир, очищая стол от кушаний разнообразнейших сортов и мастей, осушая бокал за бокалом под нестройную мелодию их звона... -Да, да, повторяйте его имя! Вознесите моего сына, пусть о нем услышат во всех уголках мира, пусть его знают десять тысяч лет на этой поганой земле! Пусть помнят, пусть слушают, пусть содрогаются, лишь только заслышав его имя! - Альберт нависал над столом, раскрасневшийся, хмельной, его седеющие усы воинственно топорщились, и гордостью был полон его взгляд - вот оно, Братство, что создал его сын!... Руэль нашел в себе затаенные силы подняться со стула, и, с трудом перемещая отяжелевшее тело, прошел через теплую, окутанную томящим чадом еды, смолы, дерева и дыхания комнату, прошел мимо Амалии, с явным беспокойством ерзающей на своем стуле, стараясь унять легкий румянец на щеках, прошел мимо детей, которым постелили прямо здесь, на теплом свежем полу, с усмешкой взглянул на Альберта, развалившегося прямо тут и шумно втягивающего воздух в объятиях крепкого сна. На него пахнула звучная ночная свежесть и бодрящий холодный сумрак принял его в свои объятия. Потемневшее небо, зазвучавшее мириадами сиятельных огней, смыкалось с чутко дремлющей землей у горизонта, там лишь, там, далеко, смутно угадывались зазубренные очертания далекого леса. А вдаль, сколько хватало глаз, стелился обширный гордый луг, трава грациозно изгибалась под порывами ночной химеры-ветра. -Не хотелось бы прерывать празднество, однако наклевывается задача первостепенной важности. Без вас здесь никуда, пропадем да и все, будто не знаешь, - прохрипел знакомый голос. Руэль вскинулся в судорожном содрогании и метнул настороженный взгляд куда-то около себя. -Я не примчался бы за вами просто так, но дело совершенно не терпит отлагательств. Надеюсь, ты можешь меня понять, друг мой. Маленькая, темная фигурка, совершенно неразличимая в заботливой тьме. Угадывался синий капюшон, прямой и уверенный стан - как забавно, при его-то росточке - и удивительно длинный нос, будто прямая сухая ветка. Практически Юго...Впрочем, чего себя обманывать зря. -Ах, мы, хм, почти. Быть может, не прямо сию секунду, но что-нибудь придумаем. Расскажешь лучше, какими судьбами тебя сюда занесло, посланник Йорис.