День Падающих Небес

Неосторожный путник, имевший безрассудную смелость посетить трактир ,,У старого котельника", впрочем, как и умнейший, опытнейший, искушеннейший авантюрист, прокаленный в сотне баталий и несчетном множестве мелких свар, были бы равно удивлены диссонансу, звучавшему ясно и четко в его негостеприимных стенах. Но давайте разберемся поподробнее. Трактир, притулившийся на задворках исступленного, огнистого Мира Двенадцати, из себя ничего особенного не представлял. Вернее, наверное, будет назвать его не трактиром даже, а обыкновенным кабаком, непримечательным, исключая разве импульсивность, поспешность и тяжесть здешних нравов. Снискать уважение в разношерстных кругах, ошивающихся вкруг этого жалостного места, было делом случая и делом поведения, задача достаточно простая для условного срама без моральных принципов, задача средней сложности для жовиального выпивохи-балагура из пандава, невыполнимый квест для человека, претендующего в здравом обществе на звание пусть даже обыкновенного. Пробудить же желчь и враждебность здешних завсегдатаев было удивительно легко, для этого не требовалось прилагать никаких усилий, а иногда и думать об этом. Поводом для потасовки здесь обыкновенно служила чрезвычайно броская внешность, впрочем, настолько же часто истоком стычки являлась внешность чересчур неброская, коль скоро в ней непременно и с удручающим рвением отыскивалась затаенная и все же дерзостная угроза. Обидеть здешнего постояльца было делом небольшого ума и в то же время самой незначительной неосторожности, но и невпопад сказанный комплимент воздвигал в нем монументальное неприятие к истоку этого неудачливого панегирика. Ну, короче говоря, сложно было оставаться в стенах этого кабака долго, не замарав рук, мыслей и души. Тем интереснее было наблюдать за сценой, развернувшейся здесь. Низкая комната, облитая душным, стесняющим грудь чадом вина, копоти и гниющей пыли, утопала в такой же грязной, обшарпанной тьме, угнездившейся в углах, притаившейся под отсыревшим столом барной стойки, нашедшей приют под полами изношенных кафтанов, рубах и курток. Маленькая скользящая бездна просачивалась в любую щель, в любой зазор в жженом, гнилом деревянном полу, главное, подальше от одиноких, перемигивающихся лучин и робкого пламени восковых свечей, медленно оседающих, тающих неумолимо, затем только, чтобы оставить эту комнату на растерзание тьме. Круглые дубовые столы были расставлены без всякой попытки выиграть побольше места, отчего парочка стояла вплотную друг к другу, а между другими двумя намечался зазор, в который можно было поставить еще и третий. За барной стойкой висело несчетное количество полочек, наседающих друг на друга и ломящихся под тяжестью бутылочек, скляночек, жестяных кружек, банок с непонятным и неприятным содержимым, каких-то деталей из неочищенного металла, деревянных подставок и еще целой вереницы всяких чепуховых мелочей. Владелец кабака, пожилой иоп с частыми и четкими чертами лица, посматривал на постояльцев внимательно и хладнокровно, но в то же время с каким-то особенным, почти родительским упоением. Лицо его, изборожденное морщинами, иногда неприязненно кривилось, когда кто-нибудь из его безвинных исчадий опрокидывал деревянную пивную кружку на пол, отчего та жалобно скрипела, а пиво с шипением выливалось на пол. Впрочем, вскоре к нему возвращались его концентрация, молчаливая забота и участие. В углу сомнительного заведения развалились несколько грузных потных тел, беспрестанно ворчавших, шуршавших и стучавших чем придется по чему придется. Время от времени один из них, а то и все, разражались надрывным, гортанным хохотом, перекидывающимся подобно холере от одного к другому. От их смеха все заведение сотрясалось, а те три стеклянных бокала, что трактирщик почитал своим ценнейшим приобретением, начинали жалобно позвякивать. Тогда он с беспокойством оборачивался на свою реликвию, и успокаивался тогда только, когда сотрясавшуюся тушу наконец отпускало. Бармен тогда выдыхал тихо и успокоенно, а туша - шумно и утомленно, спеша залить свое томление добрым пивом. Тем интереснее смотрелся во всей этой остервенелой катавасии скорбного общества...ребенок, с холодной невозмутимостью потягивавший из кружечки чай подле барной стойки, на почтительном удалении от буйственных верзил. Его истасканная рубашонка утратила цвет, если когда-либо его имела. Теперь она выглядела обыкновенным куском тряпья. Он зябко кутался в куртчонку и полинялый шарфик, иногда стреляя глазами в сторону двери. Его изорванное, блеклое облачение в самых непритязательных тонах вызывало недоверие бармена ровно до той поры, как он грациозным жестом вручил ему несколько золотых кам и многозначительно звякнул кошелкой, притороченной к поясу. Впрочем, паренек вполне мог бы слиться с окружением и взять на себя самый безобидный вид, не украшай его голову огромная синяя шапка с презабавными ушками. Трактирщик с тревогой воззрился на нее, кристально осознавая, к чему она может привести. О, повода для перепалки проще и непринужденнее было просто не отыскать. Пожалуй, говорить ему об этом вслух было бы попросту неделикатно. Владелец трактира предпочел смолчать, занимая до поры до времени позицию на периферии, чем вполне оправдал свою репутацию исключительно мудрого и дальновидного иопа. Гордость нации, в некотором смысле. К тому же, быть может, ребенок сам напрашивается на конфликт. Что ему, невдомек, что нравы этого места далеки от либеральных? Однако же трактирщик, вменяющий себе в привычку чистоту и откровенность с собственной персоной, быстро охолонил себя. Конечно ему невдомек, это же все-таки ребенок. Впрочем, ребенок весьма наивный, коль скоро не уловил весьма красноречивого и прозрачного намека, навеянного антуражем, посетителями, даже самым запахом этого пропащего местечка. Хозяин заведения утомленно склонил голову и вздохнул столь жалостно и удрученно, что ребенок стрельнул глазами в его сторону, прежде чем снова перевести их на дверь. Даже, наверное, не на дверь, а куда-то вправо... Что же, шапка многое скрывала от посторонних взглядов. Проницательный трактирщик уловил и тщательно распробовал мгновение встречи взоров. Он умен, сверкнула мысль. И глаза у него совершенно не детские. Острые, цепкие, на дне их пляшет огонек какой-то безудержной, азартной иронии, той иронии, что доступна лишь людям искушенным, исстрадавшимся но все же несломленным, живым и деятельным, людям легких и в то же время пронзительных воззрений на реальность. Ребенок смотрел на него с отстраненным интересом, изучая словно бы издалека. В глазах его вспыхнула на миг беззлобная насмешка, сменившаяся вскоре чутким выражением немого сострадания. Впрочем, стоило трактирщику моргнуть, ребенок уже отвел взгляд. Он словно бы ждал чего-то, ждал без завораживающего трепета или властной судороги, нет, скорее ждал спокойно и сознательно, ждал чего-то неизбежного. Он допил свой чай и выдохнул с искренним удовольствием. Впрочем, глаза его не переставали перебегать с одного предмета на другой, храня в себе беспристрастно-изучающее выражение. Иногда рот его отмечала слабая улыбка, случись одной из острот быть поудачнее прочих. Но не более того, даже смешка не вырывалось у него. Неожиданно ребенок снова обернулся к нему с просительным жестом. -Еще чашечку, будьте так добры. Трактирщик изящным движением наполнил чашку, не ослабляя пристальности концентрации на светлом и в то же время вдумчивом лице ребенка. Сколько же ему следует дать? Повадки не детские, но лицом, пожалуй, тянет лет на пятнадцать, шестнадцать - и то с изрядной натяжкой. Сколько же чуткости, сколько же непосредственности и даровитости в нынешнем молодом поколении! Однако придется все-таки его урезонить, ничего не попишешь. К конфликтам, стычкам и прочим местным столпотворениям он уж привык, сросся с ними, как с родными, а все едино - удастся избежать одной такой обыденности - и на то спасибо. Он сокрушенно покачал головой, предвещая для себя подлинное мытарство. А ну как упрется? Дети же, при всей своей непосредственности, существа несмышленые, жизни не знают, а совать свой нос во всякие разные материи спешат. За ними догляд нужен да крепость духа, чтобы силу иметь моментом все это непотребство прекратить да по струнке их вытянуть... -Юноша, послушайте, вы бы это...того...шапочку бы сняли, а? Видите ли, здесь не в почете, гм, как бы выразиться, яркие одеяния, могут и среагировать, а там сами представляете, что случиться может. Это я для вашей же безопасности и спокойствия говорю, уж понимаете, забота о клиенте, особенность подхода... Хорошо, если он проявил достаточно такта и мягкости. Клиенты это любят. Ребенок снова обернулся на него и посмотрел - жалостно так, но не жалобно, а...жалеюще. Снисходительно так. Пожалуй, менее приятного варианта развития событий и выдумать было нельзя. Сейчас это снисхождение с удручающей плавностью перетечет в сочувствие и некое даже сожаление, затем ребенок восстанет против него во весь свой скромный рост в напрасной надежде испытать свое мнимое влияние. Понемногу их спор перейдет в открытую перепалку, а там уж держать этот маленький казус в секрете окажется неподъемной задачей. Придется отступиться, что ли... А ребенок все не сводил с него глаз. Он не сказал ни слова, разве чуть улыбнулся, когда взгляд его сверкнул свежим, звучным цианом и пронзительной, бодрящей знобящей волной прошелся по телу пожилого иопа. В этой серебряной певучей нирване утратили вес его желания и опасения, они потускнели, расплылись и истлели ароматным невесомым пеплом... -Ценный совет, но, думаю, мне не нужно. -А...точно. Конечно не нужно, почему вы вдруг решили, что вам нужно? И что нужно? Не стоит мне злоупотреблять бамбуковым молоком, даром что работаю, а оно повсюду-повсюду... Трактирщик более не видел ничего вокруг себя. Обводя окружение блеклым взором с трогательным любопытством новорожденного, он мягкой, неслышной походкой прошел за свою барную стойку, мирно притулился там и неестественно ровными и размеренными движениями стал протирать, наверное, единственную тарелку в заведении, которой такая забота не требовалась. Ребенок как-то невесело усмехнулся и вновь припал к кружке. Впрочем, этот иоп прав, рано или поздно разборка случится, и вот тогда... -Эй, парниша! Ты, часом, не заплутал, а? Не заблудился? Ну давай, не стесняйся, колись, мы люди незлые, авось и домой тебя проводим, а? Или у тебя шапка - дом, как у этой...у черепахи панцирь, а? Во дает - шапка, а? Красивая, кстати, шапочка... Это басил приземистый и крепкий садида. Решительно никто из свары не имел ни малейшего представления, каким образом его занесло сюда, за сотни километров от дома...но все прочие трактирные шалопаи питали к нему почти пиетическое уважение, в той мере, в какой пиетизм был доступен их истасканным душонкам. Из всей ватаги он, пожалуй, единственным проявлял по временам проблески глухого и тугого, но все же заметного интеллекта, но более того - в нем случалось загораться и инициативе, деятельному началу, а уж когда это происходило, лоск угрюмой желчи понемногу сползал с него, уступая место властной жесткости, не проявляемой им напрямую, но оттого лишь сильнее восхищавшей сомнительных особ, составлявших его обыкновенную среду. Неясная, затаенная его сила имела особенное влияние на окружение, подчиняя хлипкие мысли и отогревая податливые, почти детски наивные воззрения. Оттого-то он имел за собой внушительную силу и в низменных кругах вообще считался персоной первой величины. Этот-то садида, выдав искрометную остроту, не замедлил разразиться утробным хохотом. Как он извлекал из своего жилистого горла такие проникновенные звуки - тайна за семью печатями, как для его недалекого окружения, так и для него самого, а вот только этот неумеренный восторг вскоре был усилен десятикратно, подхваченный нестройным хмельным ревом, растасканный на разные лады. Беспечная, взнузданная веселость в этом недобром ропоте сочетались с тихой, но отчетливой угрозой. Необязательно было быть человеком проницательным, чтобы кожей ощутить затаенное бурление горчащей злобы, обуявшее их в считанные минуты и уже не отпускавшей. Эти люди быстро и полно проникались низменным и смрадным, в известном смысле почитая это исключительной особенностью своей общности, бахвалясь даже ей искренне - но про себя и очень нечасто. Усмешка, взыгравшая на лице ребенка, в продолжение этой вакханалии становилась все шире и шире, превратившись под конец в шкодливую белозубую улыбку. -Собственно, вам что-то нужно? Чувствуется, что нужно, не отнекивайтесь. Быть может, чаю? -Слушай, малец, еще че брякнешь, я тя из кабака за шкирку выкину, да лицо разобью пред...пред...пред-ва-ри-тель-но, во! Суть уловил? Ты ща сиди и не рыпайся, а мы побалакаем и решим, что там с тобой...делать. -Да? Неужели? У меня, скажем, иное мнение. Я, пожалуй, сам решу, что с собой, хм, делать, ладушки? На зеленом кустообразном лице садида изобразилось тоскливое, томительное предвкушение с изрядной ноткой язвительности. Как эти сокрытые под густой порослью черты изогнулись столь причудливо, чтобы выразить именно это, тоже неясно. -Совсем страх потерял, парниш? Презабавненько получается, не находишь? Вот всегда говорил, мол, Бог есть, Бог есть, души наши грешные...а ведь он-то нам и подкинул тебя вот. Видит с небес, люди честные скучают, вот и... -С небес, говоришь? Ну что же...С небес так с небес. Ребенок с восхитительным умиротворением, с неукротимой грацией поднял чашку с чаем чуть выше...и опрокинул ее. Неуловимое движение пальцев под столом - и их воздуха, обагренного свежим цианом, был соткан голубой переливчатый светоч, в котором исчез весь неостывший чай. Макушку садида обдало очищающим холодком...а затем по ней потекло что-то мокрое и горячее. Бедный верзила, удивительно жалостный в ту минуту, не отдавая себе отчета, провел по голове мощной ладонью. Медленно повернул голову влево, вправо, плавным, почти тягучим движением встряхнулся, осоловело поглядывая туда-сюда, обмозговывая произошедшее. Ребенку было трудно сдержать улыбку, но он все же хранил пока на лице выражение иронической суровости. С секунды на секунду все содрогнется под тяжелой десницей осатаневшего садида, и именно тогда станет любопытнее всего. И точно, ожидания его не обманули. Здоровяк, обескураженный, потерянный, покорный, в единое мгновение преобразился, пораженный гнетущим, обуревающим осознанием и с жутким воем кинулся вперед разъяренным вепрем, неистово вращая глазами, которые, кажется, вот-вот должны были выскочить из орбит. Ребенок медленно, обремененный скучливой ленью, поднялся из-за стола, поиграл пальцами рук. Верзила рванулся вперед несокрушимой волной, сметая все на своем пути, и в одну точку уставились налитые кровью глаза. Его рука потонула в разверстой циановой бездне. Утратив ощущение собственной ладони, садида неистово взвыл, однако раскаленный поток мыслей, обагренный звериной яростью, был бесцеремонно прерван сокрушительным ударом, выдавившим из его гулкой головы все осмысленное, последовательное и ясное. Садида качнулся, теряя сознание. -Не засыпай пока. Есть еще о чем поговорить, не так ли? По крайней мере, если хочешь жить. Мглистую бездну забытья прорезала страшная боль в другой ладони. Садида заорал благим матом, оглашая своим воплем окрестности, утопающие понемногу в звучной бездне ночи. Мысли его обрели четкость, и сию же секунду четкость эта стала его проклятием, развившаяся до окровавленной резкости, резкости режущей, будто источенное лезвие ножа. Он вновь затих, погружаясь во мглу, а перед остекленевшим его взглядом стояла жуткая картина - его ладонь, изломанная, измятая, податливая, как глина, осела безвольным мясом в маленькой, но исполненной неистощимой стали ладони, а от той ладони расходились вены, сияющие голубым огнем. Когда садида упал, подергиваясь, издавая кряхтенье, будто в безуспешных попытках втянуть в себя воздух, ребенок перевел на бравурных гуляк взгляд, исполненный какой-то снисходительной ласки, насмешливый и сочувственный. Что сталось с бравурными гуляками? Они все обратились одной нераздельной массой, сгрудившись в углу, их била мелкая дрожь, расходившаяся тряской по всей этой жалостной туше. Ребенку не хотелось встречаться с ними глазами, он опасался той пустой, алчущей и в тот же миг мизерной бездны, что он встретит в них. -Слушайте меня внимательно, думаю, никто не станет возражать? Шикарно. Значит, он, - и ребенок ткнул пальцем в трепещущее тело под собой, - очнется, скажем, минут через...через...часа через два, ориентировочно. Ребенок смущенно развел руками. -Наверное. В любом случае, берите его и...и советую уходить отсюда. Не ровен час, как...хотя что я тут распинаюсь. Это случится через три...две...одну... Колосс горы, высившийся за пределами ютящейся деревушки, взвыл кипуче, клокочуще, страшные отзвучья поднялись к вершине мира и оттуда неукротимой, неудержимой, необузданной силой обрушились на крохотную деревню, разрывая барабанные перепонки, подавляя и угнетая бессильную тишь, нарастая подобно исполинской, необъятной, звучной и вязкой волне, таящей глубоко в себе оттенок певучести, певучести нечеловеческой, но певучести, тихому отзвуку безудержных игр непостижимых сил. Сквозь дрогнувший гул понемногу стало просачиваться чистое, пронзительное, властное сопрано, взрезавшее глухой рокот, проникавшее в самые мысли, и не было от него ни побега, ни спасения. Оно находилось на грани визга, но то был не визг, а именно пение, высокий, кристальный звук. Захмелевший пандава напрасно старался зажать себе уши, отречься от всепроникающей песни, исторгнутой истерзанным миром. Перед его глазами холодной молнией мелькнул тот самый ребенок, дверь со скрипом слетела с петель, он явственно услышал, как под ногами мальчика крошится дорожная плитка... И в то же мгновение в памяти отпетого пьяницы возник незабвенный, сладостный, почти мифический образ, воскресший будто из иной Вселенной... Это лицо, эта шапка, этот голубой огонь... Он же...