Червь

      Бесконечной чередою сменялись дни, закружилось проклятым роем лето.       К августу в Петрограде поговаривали: Есенин исчез. Охочая до сенсаций публика высматривала все глаза в поисках некролога, товарищи по поэтическому цеху рыскали по кабакам и ногами — до одурения — молотили в дверь сергеевой обители, драли глотки под окнами, толклись нескладной толпой на лестнице. До тех пор, покуда дверь соседней квартиры однажды не приоткрылась ровно настолько, чтобы востренькое женское лицо не просунулось наружу, и все тот же визгливый голос не объявил:       — Прекратите шуметь! Уехал он, уехал! Насовсем! Прекратите, товарищи!       Вся толпа тут же ринулась на нее с вопросом «Куда?», и перепуганная хозяйка поспешила скрыться за дверью.       «Куда» удалось разузнать Маяковскому с огромным трудом: «гражданочка» попалась раздражительная и несговорчивая, да и поэзию не любила совершенно — трижды носил конфеты и дважды — цветы. Совершенная пошлость.       Под конец, сидя в ночи на прокуренной кухонке, Людочка с томным взглядом выдала, что хмельной Есенин что-то бормотал про «Англетер». Едва удержался, чтобы пулей прочь не выскочить: к утру туда и направился.       Постучал — тихо. Молчат. Ни вздоха, ни шарканья — хоть бы бранился! — ничего. Дернул ручку — открыто.       Замер на пороге: воздух разом вышибло из легких. До того молчаливое сердце совершило отчаянный кульбит и, глухо ударившись о крепкий реберный остов, ухнуло куда-то вниз. Маяковский в пару широких шагов преодолел расстояние до казенной постели, скалой монолитной навис над бледным, истаявшим на осевших подушках Есениным, жадно всматриваясь в заострившиеся черты лица — изредка бормотал что-то бессвязное. Владимир выдохнул. Живой.       — Ну и напугал же ты нас, Серёжа. Говорят, не пускаешь к себе никого, скандалишь всё, как дитё малое. Не ешь совсем. Погляди, до чего довёл себя: губы, вон, как у покойника уж — белые… — хребет прошила мерзкая дрожь.       Думал, мол, окно затворить надо, а поглядел — закрыто наглухо.       — Есенин, — позвал уж громче, потормошил бесцеремонно плечо — в глаза уставилась затуманенная хворью синева, и сухие губы вымолвили:       — Ты?       — Я. Не рад? — усмехнулся как-то сухо и криво. Сергей лишь покачал головой.       — Жалко: помрёшь ведь.       Синева взбеленилась желчной злобой, дернулся:       — Жалость свою засунь…       — Не тебя, — Маяковский оборвал грубо и жёстко. — Литературу русскую жалко. Лирику твою дохлую. Куда они там без петушков твоих да берёзок? Совсем зачахнут ведь.       Есенин уставился удивлённо. Губы, в обиде поджатые, дрогнули.       — Что?       — То. Есть, поди, хочешь, Серёжа? — имя треклятое встало поперек горла. Серёжа. Серёжа. Поморщился.       В ответ Есенин неопределённо помотал головой.       — А чего хочешь? Ну?       — Домой, — вымолвили бледные губы. Вышло жалко, со стоном. Со слезами почти.       — Чего? — Маяковский нахмурился: бредит, должно быть. — Куда ты хочешь?       — Домой, — тихо отозвался Есенин, и губы его искривила странная, почти ласковая улыбка. — В Константиново.       Владимир встал — просевшая постель жалобно скрипнула, подымаясь.       — Есенин. До вечера будь — дождись. Потом уж можешь помирать, коль тебе так жизнь опостылела, сейчас же — не смей. Будь.       Имажинист в недоумении уставился вслед спешно удалившегося Маяковского; за окном рассвет разжигал серое петроградское небо, сотрясаемое скорбным вороньим криком. В душе у Сергея что-то шевелилось: где-то вдалеке глухо ухнул, зазвонив, церковный колокол.