Червь

      — Как… Уехал, — оглушенно раздалось где-то в дверях, и Татьяна Федоровна обернулась на точно молью изъеденный тоской сыновий голос.       — Да вот же, касатик, только-только тут был…       Только вот «касатика» в сенях уже не было; только бренчало да звенело задетое выскочившим прочь Есениным ведро.       Летел, сломя голову: сердце лихорадочно колотилось в висках, тяжело стучало у самого горла. Пару раз ощутимо спотыкался, кляня не то себя, не то Маяковского на чем свет стоит. Наконец впереди показался поросший травою холм, будто бы взрезанный и расчесанный пыльной тропинкой посередине. Крошечной звездой бликовал на солнце серебристый поручень платформы. Поезд трогался. На мгновение Есенин побледнел и, недолго думая, спрыгнул на рельсы — рванул следом, взглядом цепляясь за монолитную фигуру стоявшего на платформе поэта.       — Маяковский! — крикнул так, что чужая фамилия серпом изодрала легкие, царапнула горло. — Постойте, Маяковский!       Совершенно ошалевший Владимир поперхнулся въедливым дымом, выронил неистлевшую сигарету из губ.       — Надоело мне с тобой возиться! — гаркнул в ответ, для верности прикладывая сложенные руки к губам. — Убирайся прочь, дай мне пожить спокойно… — против воли уже, да тихо так, что, если б даже и рядом стоял — не услышал бы.       — Маяковский! Я лягу под поезд, Маяковский, и весь Петроград узнает, что в моей смерти виноваты именно вы!       Голос совершенно сел: сорванное горло не желало вымолвить и звука — слышал его Владимир или нет — черт его знает. Вот только оглушающий даже на расстоянии свист не услышать было невозможно. Футурист скрипнул зубами, обернулся, в мгновение переменившись в лице: деревенский дурень и впрямь разлегся на путях, выудил из-за пазухи нелепый цветастый платок и теперь махал ему в след.       — Идиот! Убирайся сейчас же! — стараясь перекричать нарастающий грохот разгонявшегося поезда.       — Что? Я вас не слышу, товарищ, спускайтесь и повторите это мне!       Издевается, гад. Дразнит, точно собаку. Вот только с платформы Маяковский и правда спрыгнул — едва не скатился с холма, не удержавшись на ногах, — и, подхватывая раскрывшийся чемодан и на ходу запихивая в него нехитрую поклажу, зашагал по рельсам. Ожидал всего, чего угодно: извинений, воплей, отнекиваний, но только наглой улыбающейся рожи под цветастым платком не ожидал вовсе.       — Володя, — довольно протянул Есенин, удобнее устраиваясь прямо на развилке путей. — Вернулся все-та…       «Все-таки» выбилось из его горла вместе с остатками воздуха: чужие руки цепко и бесцеремонно вцепились в тугой ворот рубашки. Тряхнуло Сергея сильно — и не понял сначала, что происходит. Однако осознание того, что Маяковский хочет его убить, накрыло поэта довольно быстро.       — Мне твои выходки идиотские, — футурист шипел, точно змея, давясь и злостью, и досадой, и своею слабостью. — Уже поперек горла стоят! Сволочь ты, а если б тебя убило!       Маяковский рычал еще долго, продолжая остервенело вытрясать из тела душонку хилую, и оппонент его не знал, за что хвататься — не то за руки чужие, не то за собственную сдавленную глотку. Высоко над ними шумели золотящиеся на солнце липы, а там, вдалеке, мчался уже давно набравший скорость поезд…       — …ты думаешь, оно так просто бывает? — все не унимался, больше уже злясь на себя: опять пошел на есенинском поводу. «А повод-то у него, брат, из пеньки…» Только об том задумался, как услышал прогремевший на расстоянии пары метров гудок паровоза, неожиданно вынырнувшего из-за поворота, и резкий окрик Есенина:       — Прыгай!       Маяковский рефлективно дернулся вбок, со всей дури рванув за собой и оцепеневшего имажиниста — покатились по склону, затылком цепляя, что ни попадя. Хватки своей он так и не разжал.       Молчали долго. Глаз у Маяковского дергался. Из осоловелого ступора его вывели нервные есенинские смешки.       — Ты ж нас чуть не убил! — за окриком последовала тяжелая оплеуха — со всей дури саданул в ненавистную рожу, поднялся, не отряхнув пиджака от травы да комьев земли, и, мрачно зыркнув исподлобья, двинулся прочь.       — Полегчало тебе? — обиженно выкрикнул Есенин, вскакивая на ноги и сплевывая наземь кровь. — Ну? И куда ты пошел?       — От тебя подальше, — бросил, не оборачиваясь, и вдруг почувствовал, как что-то крепко вцепилось в него и потянуло к земле.       — Я тебе так с собой… Не позволю! — злость Есенина обуревала жуткая.       — Позволишь, птенчик, еще как позволишь, — отозвался, с каким-то мрачным, почти черным даже удовольствием выкручивая чужие руки и подминая бьющееся тело под себя.       — Пусти! Пусти, не то я за себя не отвечаю! Маяковский! — дóлжно признать, что силы Сергея предательски покидали. — Увижу в кабаке — башку проломлю, так и знай!       — А дальше-то что? По этапам пойдешь? Во глубину сибирских руд? А мать твоя как будет?       — Маяковский… — сдавленно просипело откуда-то снизу. — Останьтесь. Без вас мама скучает… И Александра…       — Да что мне твоя Александра?! — зло отозвались наверху, а после уж добавили более спокойно. — Глупый ты, Есенин. Совсем дурной. Так и не понял ничего.